Молчание Верены длится столько, что на стене успевает смениться караул. Солдаты проходят за её спиной, звякают застёжками плащей, принимают пост у дороги. Свекровь ждёт, пока они отойдут, и лишь затем поднимает лицо.

— Селестра жива.

Кайрен не двигается. Только его порезанная ладонь соскальзывает со страницы, оставляя на полях тёмный след от защитной мази.

Я закрываю книгу прежде, чем ветер перевернёт лист. Мне хочется немедленно спросить, где она, но первый вопрос принадлежит Кайрену. Семь лет он считал вдову брата умершей. Семь лет его мать подтверждала эту ложь каждой подписью под переводом.

— Повтори, — просит он.

Верена проводит перчаткой по влажной решётке и тут же отдёргивает её.

— После смерти Рована Селестру поместили в Белое аббатство. Состояние было тяжёлым. Она обвиняла Палату, требовала арестовать людей, называла гибель мужа убийством. Лекарь сказал, что горе разрушило её рассудок.

— А ребёнок? — я раскрываю семейную книгу на первой выплате. — К этому времени она уже должна была родить.

Свекровь смотрит на меня так, будто заранее ждала именно этого вопроса и всё равно оказалась к нему не готова.

— Мне сообщили, что мальчик не выжил. Селестра отказывалась принять случившееся. Говорила, что сын жив, что его прячут. Это сочли частью болезни.

У окна появляется Тайр. Я замечаю его раньше Кайрена и поднимаю руку, останавливая мужа. Мальчик держится в глубине коридора; отсюда он слышит голоса, но страницы перед нами не видит.

— Бесса, пожалуйста, — прошу я. — Отведи детей завтракать в дальнюю столовую.

Тайр сразу упирается.

— Я уже завтракал. И речь про меня.

Бесса не тянет его силой. Она присаживается возле Иви, который выглядывает из-за друга вместе со своим зайцем, и шепчет что-то про горячие лепёшки. Иви уходит первым. Тайр остаётся.

— Если это касается твоей матери, ты имеешь право услышать, — говорю я. — Но сейчас мы пока не знаем, о тебе ли речь.

Он подходит ближе и встаёт рядом со мной. Медальон спрятан под рубашкой, деревянная птица зажата в кулаке.

Верена смотрит на мальчика. Её лицо меняется медленно: сначала она замечает знакомый разрез глаз, потом светлую прядь у виска, которую Кайрен вчера назвал ровановской. Свекровь приоткрывает рот, однако имени Тайра не произносит.

— Почему вы оставили Селестру там? — спрашиваю я, возвращая её к разговору. — Даже после того, как острый период должен был пройти?

— Я приезжала. Первые годы часто. Она то узнавала меня, то отказывалась говорить. Прятала еду, считала шаги служителей, требовала вернуть сына. Лекарь объяснял, что надежда на живого ребёнка не даёт ей поправиться.

Кайрен берёт со стола один из переводов. Бумага шуршит в его пальцах.

— Мне ты писала, что Селестра умерла после долгой болезни, — Кайрен прижимает перевод к доске.

— Ты был на границе. Дом только начал оправляться после смерти Рована. Совет рода требовал назвать нового наследника, при дворе обсуждали её обвинения. Если бы стало известно, что вдова главы семьи годами находится в аббатстве…

Верена замолкает. Ни я, ни Кайрен не помогаем ей закончить.

— Я решила закрыть эту страницу, — произносит она наконец. — Для общества Селестра умерла. Аббатство получало деньги на достойное содержание. Я велела не ограничивать её в книгах, прогулках, вещах.

Тайр прижимает деревянную птицу к животу.

— А выйти ей разрешали?

Свекровь отвечает мальчику, но смотрит на Кайрена.

— Только в сад. По заключению лекаря она оставалась под опекой.

— Если выйти за ворота нельзя, это двор с забором, — говорит Тайр.

Кайрен закрывает глаза и на несколько секунд упирается пальцами в каменный край стола. Когда он снова смотрит на мать, в его голосе нет прежней просьбы.

— Кто подписал помещение в аббатство? — Кайрен касается второго заключения.

— Я. Сначала временно, — Верена смотрит на дату. — После заключения комиссии опеку продлили.

— Кто подписал её смерть? — спрашивает он, не позволяя матери спрятаться в прошлом решении.

Верена разглаживает скомканную перчатку на ладони. Ответ приходится выдавить через паузу.

— Семейный лекарь оформил медицинское свидетельство. Я сообщила двору и тебе.

Я кладу рядом два документа: заключение Селестры и заключение обо мне. Формулировки разделены семью годами, почерк слегка изменился, зато причины совпадают почти дословно. Навязчивые обвинения. Недоверие к лечащим лицам. Опасное стремление получить документы. Отказ признать утрату.

— Вы увидели во мне знакомые признаки, — напоминаю я. — Потому что тот же человек написал их теми же словами.

Верена читает обе страницы. У неё дрожит угол листа; свекровь прижимает его к доске, чтобы никто не заметил. Я замечаю.

— Он служил семье больше двадцати лет, — произносит она. — Лечил Рована в детстве, спас Кайрена после первого обращения. У меня не было причины считать его лжецом.

— Причина стояла перед вами и говорила, что ей не верят, — отвечаю я. — Сначала Селестра. Потом я.

Верена вскидывает голову, готовая защищаться, но взгляд снова цепляется за Тайра. Мальчик не плачет и не просит назвать его внуком. Он просто смотрит на женщину, которая семь лет оплачивала комнату его матери и ни разу не проверила, правду ли та говорит о сыне.

— Я думала, что сохраняю семью, — шепчет свекровь.

— Вы сохраняли тишину, — Кайрен складывает заключения вместе. — Семья в неё не поместилась.

Верена принимает эти слова тяжело, но не спорит. От её привычной безупречности остаётся лишь прямая спина.

— Где Белое аббатство? — спрашиваю я.

Она называет северную дорогу и ближайшее поселение. До него четыре часа хорошим экипажем, сейчас из-за дождей — больше. Кайрен сразу обращается к Дейру:

— Отправьте людей. Нужен окружной магистрат и независимый лекарь. Селестру нельзя передавать ни дому Вальдеров, ни Палате до официального опроса.

Полковник смотрит на знак командующего на собственном воротнике. Он уже исполнял приказы Кайрена всю взрослую жизнь, и сейчас обязан решить сам.

— Основание? — спрашивает Дейр.

Я подаю через окно копию выплат и два заключения.

— Возможное незаконное многолетнее удержание женщины, поддельное свидетельство о смерти и совпадающие действия одного врача в двух случаях. Этого хватит магистрату хотя бы для проверки.

Верена добавляет своё письменное признание. Перо царапает бумагу прямо на крышке каретного ящика. Она указывает, что Селестра жива, находится под опекой в Белом аббатстве и для общества была объявлена умершей по её распоряжению.

Дейр читает лист, проверяет подпись и наконец кивает.

— Отправлю капитана Орса с четырьмя людьми. Магистрата возьмут в Лейне. Они не подчиняются санитарной страже.

— Я поеду с ними, — Верена уже поворачивается к карете.

Кайрен останавливает её голосом:

— Нет. Ваше присутствие даст аббатству повод сослаться на семейный спор. Останьтесь у магистрата в Лейне и передайте ему все полномочия опекуна.

Свекровь медлит, словно старый порядок требует возмутиться приказом сына. Потом достаёт из сумочки личную печать.

— Я подпишу отказ от опеки. Если Селестра захочет меня видеть…

— Решит Селестра, — говорю я.

Верена смотрит на меня через решётку и впервые просто кивает.

Отряд уходит по северной дороге до полудня. Тайр провожает всадников с верхней площадки, но никому не говорит, кого они ищут. Кайрен остаётся рядом на расстоянии двух шагов. Мальчик не отсылает его и не подходит ближе.

Верена уезжает в Лейн. Перед тем как сесть в карету, она снимает с пальца перстень опекуна и кладёт его в запечатанный пакет для магистрата. Я не называю это искуплением. Один правильный поступок не стирает семи лет, но впервые её действие открывает дверь, а не запирает.

Ожидание растягивается до вечера. Мы продолжаем работу: Аделина обходит детей, Корн сверяет списки, я вместе с Кайреном разбираю оставшиеся платежи. Тайр помогает Бессе складывать чистое бельё и каждый раз поднимает голову, когда на дороге слышатся копыта.

На закате возвращается один из людей Дейра. Лошадь покрыта пеной, плащ всадника забрызган глиной до плеч. Он не идёт к караульной палатке, а сразу требует открыть переговорное окно.

— Мы нашли аббатство, — докладывает он, переводя дыхание. — Магистрат предъявил полномочия. Настоятельница провела нас в комнату Селестры Вальдер.

Тайр замирает у корзины с простынями. Кайрен подходит к решётке, но не задаёт вопрос первым. Я держусь за деревянный край стола, чувствуя под ладонью старые зарубки.

— Где она? — спрашиваю я.

Всадник снимает мокрую перчатку и сжимает её в кулаке.

— Комната пуста. Госпожу Селестру увезли сегодня утром.