Утром я просыпаюсь до стука в дверь. Бесса входит с тёмным флаконом, и вчерашняя надпись на приказе вспоминается сразу, без привычной вязкой задержки.

— Семейный лекарь велел давать двадцать капель после еды, — сообщает служанка и тянется к пробке. — И просил проследить лично.

Каша покрылась плёнкой. Бесса держит ложку над чашкой и ждёт, хотя я не коснулась завтрака.

— Мы вчера не познакомились. Как вас зовут?

— Бесса, госпожа. — Она отвечает охотно, но флакон из рук не выпускает.

— Тогда, Бесса, давайте начнём с простого. Вы поставите лекарство, а я сегодня его не приму.

Служанка едва не роняет ложку. На её запястье краснеет ожог: она успела натаскать кипятка для детей, а теперь боится нарушить чужое назначение.

— Мне приказано увидеть, как вы выпьете, — повторяет она уже без прежней уверенности.

Я молча пододвигаю к ней пустое блюдце. Бесса ставит на него флакон, однако пальцы с горлышка не убирает.

— Комендант приказал?

— Он сказал соблюдать всё в точности. — Она запинается и добавляет: — Ради вашего здоровья, госпожа.

Я кладу ложку поперёк закрытой пробки. Бесса хмурится, но руку наконец убирает.

— Сегодня я ничего не выпью.

— Госпожа, если начнётся приступ… — Бесса прижимает поднос к груди.

— Тогда вы позовёте лекарку, и она осмотрит меня до того, как кто-нибудь добавит в чай двадцать капель. А сейчас принесите горячей воды для умывания. Если её нет, я обойдусь холодной.

Бесса ещё мгновение борется между двумя распоряжениями. Потом забирает поднос, оставив флакон, и выходит. За дверью она явно задерживается, но спорить не возвращается.

Через час я жалею о решении. Тошнота подступает волнами, боль стягивает виски. Я дважды пытаюсь прочитать вчерашнее распоряжение и не удерживаю смысл строки.

Лечь было бы проще. Выпить капли — ещё проще. Флакон стоит на краю стола, тёмный и привычный. Я заворачиваю его в салфетку и убираю в запирающийся ящик.

В нижний корпус спускаюсь, держась за перила. У двери меня останавливает девушка в рабочем платье и кожаном переднике. Тёмные волосы собраны туго, на рукаве засохло лекарственное пятно.

— Леди Вальдер? Я Аделина Росс. — Она успевает окинуть взглядом моё лицо и тут же хмурится. — Комендант сказал, вы отказались от назначений. У вас кружится голова?

— Да. Ещё мутит и болит затылок. Я принимала капли несколько месяцев. Вчера вечером последнюю дозу. — Я освобождаю ей дорогу в палату.

Аделина явно хочет спросить, что именно мне давали, однако из палаты зовут её по имени. Она оглядывается, и я замечаю на столике за её спиной три одинаковые кружки без отметок.

— Сначала идите к ребёнку, — говорю я. — Потом осмотрите меня. И попросите никому не трогать флакон в моей комнате.

Она кивает и убегает. В коридоре пахнет мокрой тканью и горьким порошком. Служитель с чистыми простынями сталкивается у двери с корзиной грязных.

— Стойте. Оба.

— Откуда чистое бельё? — Я указываю на первую корзину.

Первый показывает на дверь прачечной. Второй пытается обойти меня, но я заставляю его вернуться одним взглядом.

— А грязное куда?

— Туда же, госпожа. В чан, — объясняет он. — Только сначала через кухонный двор. Иначе лестница длиннее.

У меня снова плывёт перед глазами. Я упираюсь ладонью в подоконник, жду, пока каменная рама перестанет качаться, и указываю на пустую кладовую напротив.

— Чистое складывайте здесь. Грязное больше не проносите ни через эту комнату, ни через кухню. Освин покажет наружный проход.

— А кто разрешил? — спрашивает мужчина с грязной корзиной без вызова, скорее от растерянности. — Ключ у кладовщика.

— Возьмите меня с собой. Я попрошу разрешить. — Я отталкиваюсь от подоконника.

К полудню голова болит сильнее, зато каждое решение остаётся на месте. Я помню, кому велела принести ключ, куда ушёл Освин, и имя девочки с тряпичным зайцем — Иви.

Аделина находит меня на кухне. Здесь мы освободили отдельный стол только для детской посуды, а Бесса кипятит воду в самом большом котле. Пар собирается на низком потолке и капает на каменные плиты.

— Вы не должны столько ходить, — лекарка кладёт на стол мой флакон, уже завёрнутый в чистую ткань. — Я посмотрела состав назначения. Резко прекращать такой настой неприятно. Иногда опасно. Но двадцать капель… Кто повышал дозу?

— Семейный лекарь. Последний раз около месяца назад. Он сказал, что прежняя перестала помогать. — Я слежу, как меняется лицо Аделины.

Аделина сдвигает флакон от пара и просит меня сесть. Она проверяет пульс, задаёт несколько вопросов, но между ними следит за женщиной у котла и успевает поправить служителю повязку на лице.

— Я не отменю чужое назначение, не зная вашей истории, — говорит она. — И не заставлю вас пить. Сегодня — вода, еда маленькими порциями и наблюдение. Если станет хуже, зовите меня сразу.

— Договорились. Взамен вы ответите на мои вопросы о крепости. — Я принимаю из рук Бессы кружку воды.

Она устало улыбается.

— Я подозревала, что за осмотр придётся платить.

У окна я объясняю, что лечить детей не умею. Зато много лет вела фонд военных вдов и сирот и видела, как потерянная ведомость оставляла приют без еды или чистых повязок.

— Здесь люди стараются, — говорит она, и защита в её голосе появляется раньше, чем я успеваю обвинить. — У меня три помощника на семьдесят детей. Двоих прислали неделю назад. Комендант занят сводками, а Палата требует соблюдать протокол до последней меры порошка.

— Я вижу, что они стараются. Поэтому им нужен порядок, который не придётся каждый раз изобретать заново. — Я разворачиваю к Аделине первый лист учёта.

Я показываю на две двери кухни. Через одну носят еду, через другую теперь уходит грязная посуда. Чистое бельё уже складывают в освобождённой кладовой. Тех детей, которые идут на поправку, Аделина соглашается перевести в сухую комнату у восточной лестницы. За колодцем закрепляем двух служителей по сменам, чтобы ведро для мытья пола больше не оказывалось рядом с питьевой водой.

С лекарствами сложнее. Аделина сперва отказывается отдавать записи человеку без медицинского образования. Я предлагаю записывать только имя, время, название и подпись того, кто выдал дозу.

— Назначать продолжите вы. Мне нужно, чтобы через три часа можно было понять, получил ли ребёнок лекарство.

Аделина чертит таблицу сама и с нажимом ломает карандаш. Тут же служитель спрашивает у меня про ещё одну стопку ткани. Я отправляю его к Освину: на складе была один раз и хозяйкой всех ответов за утро не стала.

Освин ворчит, что крепость выдержала три осады без наших клеточек, но отпирает проход в западный двор. По нему грязное бельё можно носить в обход кухни. Под лестницей он показывает запасную цистерну. Вода пахнет затхлостью, и старик обещает прочистить сток до того, как мы станем ею пользоваться.

На обратном пути Освин показывает башню: сигнальный фонарь там остался, но механизм заедает, а зеркала никто не протирал десятилетиями.

— Про смолу не забыли, значит, — бурчит старик, но ведёт меня к тяжёлой двери.

Хвойный запах пробивается через щели. Я прошу не отдавать ключ без моей подписи и подписи коменданта. Освин снимает связку с гвоздя и прячет под куртку.

К вечеру тошнота отступает, боль остаётся тупой полосой у висков. Я сажусь на ступеньку возле палаты и вдруг без усилия вспоминаю весь день, включая обещанное Иви новое ухо для зайца.

Девочка не спит. Она лежит на боку, раскрасневшаяся от жара, но протягивает мне игрушку, когда я присаживаюсь возле кровати.

— Он слышит только одним ухом, — шепчет она. — Поэтому не всегда понимает, когда дают противное лекарство.

— Умный заяц. — Я поправляю ей одеяло и проверяю, не мокрая ли ткань на подушке. — Завтра сделаем второе.

Иви улыбается. Аделина записывает вечерние назначения, служитель разносит кружки по новому списку. В палате всё ещё душно, но чистые простыни больше не смешаны с грязными.

Перед сном я захожу в канцелярию. Хочу сверить число детей и попросить список тканей со склада. Писаря нет, чернила в его кружке ещё влажные. На столе лежит сегодняшний журнал.

Я нахожу Иви по номеру кровати. Имя стоит в нижней части страницы, рядом с возрастом и датой поступления. Дальше идёт короткая запись, выведенная чужой аккуратной рукой.

«Скончалась. Серая горячка».

Время смерти указано час назад.

Я прижимаю палец к строке, убеждаясь, что головная боль не заставляет меня путать буквы. Потом возвращаюсь в палату. Иви смотрит на меня поверх одеяла и сонно гладит зайца по уцелевшему уху.

За моей спиной появляется Аделина.

— Что случилось?

Я протягиваю ей раскрытый журнал.

— Но я только что с ней разговаривала.