Аделина сперва смотрит на Иви, потом на раскрытый журнал. Девочка шевелится под одеялом, тряпичный заяц падает ей на грудь, и лекарка машинально возвращает игрушку под мышку.

— Дайте сюда. — Она берёт книгу, подносит ближе к настенной лампе и проводит ногтем под строкой. — Это сегодняшнее число. И палата наша.

— Я уже проверила.

Аделина бросает на меня быстрый взгляд, в котором появляется досада на собственное недоверие. Затем опускается возле кровати, зовёт Иви по имени и пересчитывает пульс. Девочка сонно жалуется, что мы мешаем зайцу спать.

— Вполне живая, — шепчет лекарка, укрывая её. — Кто сделал запись?

Чернила темнее, чем в соседних строках. Почерк мне незнаком, но Аделина сразу узнаёт ровные узкие буквы.

— Нельс. Наш писарь. Он переносит вечернюю сводку в итоговый журнал.

— Тогда разбудим его.

Нельс находится не в комнате служителей, а в канцелярии. Я замечаю свет под дверью, когда мы выходим из палаты. Писарь сидит за столом в расстёгнутом жилете и переписывает цифры с отдельного листа. Услышав шаги, он слишком быстро накрывает бумагу журналом.

— Леди Вальдер? Госпожа Росс? — Он вскакивает, едва не опрокидывая чернильницу. — Я думал, обход закончен.

Я кладу перед ним книгу, открытую на имени Иви.

— Объясните эту запись.

Нельс не наклоняется к странице. Он уже знает, о какой строке речь, и это замечает Аделина. Лекарка снимает с его листа тяжёлый пресс раньше, чем писарь успевает возразить.

— Здесь тоже стоит смерть Иви, — говорит она. — Откуда вы взяли эту сводку?

— Пришла с вечерней почтой Палаты. Это окончательные данные.

— Ребёнок лежит в третьей кровати, — я придвигаю лист ближе. — Вы её видели?

Писарь поправляет ворот рубашки. От его пальцев на ткани остаётся чернильный след.

— Я веду итоговую книгу, госпожа. Не обхожу палаты. Местные записи предварительные, центральная служба сверяет переводы, поступления и… возможные задержки в донесениях.

Аделина резко втягивает воздух, но я прошу её принести рабочие листы из палат. Она понимает, зачем мне нужно оставить Нельсу возможность говорить, и уходит без спора.

— Сколько раз центральные цифры расходились с вашими? — Я сажусь напротив писаря и переворачиваю его лист обратной стороной. Бумага дорогая, с водяным знаком Палаты.

— Не могу знать. Я получаю окончательную сводку и вношу её.

— Значит, можете. Если число меняется, вы видите прежнее и новое.

Нельс обмакивает перо, хотя писать ему нечего. Кончик царапает дно пустой чернильницы.

— Иногда исправляют одну-две записи. Ребёнка могли перевести, а уведомление запоздало. Могли перепутать имя. При таком количестве учреждений…

— Иви никуда не переводили. Имя не перепутано. Она умерла здесь, час назад, от серой горячки. Где Палата взяла эти сведения?

— Я не составляю столичные бумаги.

Он прав в одном: прямого ответа у него может не быть. Но он переписал смерть живого ребёнка, не поднявшись на один этаж. Я забираю его лист и журнал.

— До утра итоговые записи не делаются без подписи Аделины и коменданта. Если из столицы пришлют сведения, что я тоже умерла, разбудите меня. Хочу присутствовать.

Нельс бледнеет, однако спорить не решается.

Мы начинаем с первой палаты. Аделина несёт местный список, я — итоговую книгу. Бесса держит лампу и ворчит каждый раз, когда горячий воск капает ей на пальцы. В третьей комнате находим близнецов, записанных умершими вчера. Оба идут на поправку: один жадно допивает тёплый отвар, второй пытается спрятать под одеялом украденную хлебную корку.

— Хлеб верни, — требует Бесса, ставя лампу на тумбу. — Иначе подавишься ночью, а госпожа решит, что тебя снова убили в книге.

Мальчик прижимает добычу к груди. Я делю корку пополам и отдаю каждому по кусочку, попросив есть сидя. От облегчения хочется рассмеяться, но на странице возле их имён стоят две даты смерти.

В следующем крыле жива одиннадцатилетняя Реми. Её уже перевели к выздоравливающим, однако центральная сводка закрыла дело три дня назад. Ещё один мальчик значится умершим утром, хотя сейчас помогает служителю носить пустые кружки.

К полуночи у нас пять живых детей из списка умерших. Корн приходит в последнюю палату неодетым, поверх ночной рубашки он набросил форменный плащ.

— Что вы устроили? Больным нужен сон.

— Вот имена. — Я передаю ему лист. — Вы подписывали эти смерти?

Комендант читает и заметно сутулится. На Реми он задерживается дольше: девочка сидит в соседней комнате, её смех слышен сквозь приоткрытую дверь.

— Я подписываю суточное число, — признаётся Корн. — Имена идут приложением писаря.

Аделина ставит лампу на подоконник так резко, что пламя дёргается.

— Вы месяцами требуете от меня объяснять каждое ухудшение, но не замечаете пятерых воскресших?

— Мне присылают исправленную статистику Палаты! — Корн отвечает громче, чем собирался, и сразу смотрит на детей. Понизив голос, он добавляет: — Я несколько раз запрашивал разъяснения. Мне сообщили, что местные журналы запаздывают, а центральные данные учитывают переводы и поздние извещения.

— Куда делись ваши запросы?

Он идёт в канцелярию вместе с нами. В нижнем ящике лежат копии двух писем. На первом ответ: «Сведения уточнены, расхождение устранено». На втором Корну напоминают об ответственности за искажение отчётности и советуют не путать окончательную статистику с черновой.

— После второго ответа я перестал запрашивать, — говорит Корн, проводя ладонью по небритой щеке. — Если бы Палата обвинила меня в ложной отчётности, сюда прислали бы другого коменданта.

— И он подписывал бы то же самое вместо вас?

Корн хочет возразить, но из соседней комнаты доносится смех Реми. Он поворачивается к двери и мнёт край столичного ответа, пока бумага не начинает хрустеть.

— Наверное, — признаёт он. — Я не проверял имена.

Утром Освин является на кухню с рулоном под мышкой и пылью в бороде. Старый указ едва помещается между мисками. Бесса сердито двигает кашу, чтобы мы не заляпали пергамент, а Аделина прижимает его край кружкой.

Мы читаем вслух, цепляясь за старые обороты. Сначала лекарь обязан подтвердить, что больные не идут на поправку. Затем смертность должна перейти указанную черту. Только после этого Палата получает право назначить выжигание. Я придвигаю местные листы и считаю карандашом на полях. По палатам до страшной границы далеко. В книге Нельса не хватает нескольких имён.

Аделина забирает у меня карандаш и снова проходит по спискам. Возле двух фамилий она ставит жирные точки.

— Эти дети уже в комнате выздоравливающих, а здесь числятся умершими. Остальных оставили больными. Для человека, который увидит только сводку, мы не спасаем никого.

— На бумаге, — поправляет Корн. Он сидит с нами с самого ночного обхода и впервые сам перечёркивает столичную цифру. — Что мы можем сделать?

— С этого утра подписывать только тех, кого видели, — отвечаю я. — Отдельно хранить местные листы. Снять копии со старых журналов, пока они не исчезли.

Весь день мы переписываем имена. Нельс работает под взглядом Корна; его рука остаётся ровной, но он несколько раз просит выйти и получает отказ. К вечеру мои пальцы покрыты чернилами, голова почти не болит. Я могу назвать всех пятерых детей и дату каждой ложной смерти.

Ночью в ворота стучит почтовый всадник. Письмо принимают щипцами через узкое окно и несут в канцелярию. Печать Палаты цела. Корн вскрывает конверт сам.

Его лицо сереет по мере чтения.

— Новая окончательная сводка, — произносит он, протягивая лист Аделине. — Ещё девять умерших. И ни одного улучшения.

Я сверяю имена. Шестеро из девяти сейчас спят, один час назад просил добавки, двое действительно в тяжёлом состоянии, но живы.

Аделина достаёт старый указ и ставит рядом обе цифры. Теперь итоговая смертность пересекает отмеченную там черту.

Приказ сжечь Серую крепость можно подписывать.