— Откройте ворота! — Я успеваю подставить ладонь между створкой кареты и холодным железом раньше, чем сопровождавший меня офицер захлопывает дверцу. — Я еду обратно.

Во дворе уже грохочет засов. Серые стены отрезают узкую горную дорогу, по которой мы поднимались последние два часа, и четверых всадников в цветах дома Вальдеров. Лошади бьют копытами по мокрому камню. Пожилой мужчина с ключами на поясе заслоняет мне путь к воротам.

— Не можете, госпожа.

— По распоряжению генерала Вальдера я должна провести здесь шесть недель. — Я вытаскиваю из дорожной сумки сложенный лист. Бумага дрожит, и от этого злость становится только острее. — В верхнем доме. Под наблюдением лекаря. Здесь нет ни слова о том, что меня запрут.

Офицер остаётся в седле и смотрит поверх моего плеча. Всю дорогу он обращался со мной так, будто боялся лишним словом вызвать приступ у безумной жены генерала.

— Моё поручение выполнено, леди Вальдер. Комендант объяснит остальное.

— Кайрен велел вам оставить меня в жилом крыле, капитан. Вы видели этот документ. — Я поднимаю лист, вынуждая его посмотреть на подпись.

Мужчина наконец встречается со мной взглядом, но тут же натягивает поводья. У него хватает совести хотя бы не повторять слова семейного лекаря о тишине и покое.

— У меня приказ доставить вас. Возвращаться следует до темноты.

Створка приоткрывается, выпускает всадников и снова смыкается. Стук копыт растворяется в ветре. Никто не оборачивается.

Комендант ждёт под дождём. Ключи на его поясе негромко позвякивают.

— Господин?.. — Я заставляю себя разжать пальцы на бумаге.

— Корн, госпожа. Санитарный комендант крепости. — Мужчина касается пальцами форменного знака на воротнике.

Я ожидала увидеть заброшенный семейный дом и десяток старых слуг. Вместо этого по двору несут мокрое бельё и вёдра. Из-за дверей нижнего корпуса доносится надсадный кашель. Ему отвечает детский плач.

Я перевожу взгляд на коменданта.

— Что находится внизу?

Корн вынимает из-за пазухи ещё один лист в промасленной обложке.

— Нижние корпуса арендует Лекарская палата. Верхний дом до нынешней недели оставался за семьёй Вальдеров. Но вчера поступило дополнение к карантинному распоряжению. С сегодняшнего дня внешние ворота закрыты для всех, кто находится внутри.

— Вы знали об этом, когда впустили мою карету? — Я сгибаю его распоряжение по краю промасленной обложки.

Он поджимает губы. По двору проносится порыв ветра, тащит запах мокрой золы, нечистот и чего-то горького, аптечного. Корн придерживает полой плаща бумагу, но ответа я и без него уже не жду.

— Здесь серая горячка, — произносит он тише. — В основном дети из пограничных приютов. Есть дети из семей, закрытых на карантин. Верхнее крыло отделено. При соблюдении правил опасность для вас невелика.

— Поэтому вы только что выпустили людей, которые провели со мной два часа в одной карете? — Я показываю на закрытые ворота.

Комендант морщится, словно я нарочно заставляю его замечать неудобные вещи.

— Они не входили в нижний корпус. А вы останетесь наверху, госпожа. Там приготовлена спальня, гостиная, отдельная прислуга. Семейный лекарь передал назначения.

Капли лежат в моей сумке. После них мысли расползаются, разговоры исчезают из памяти, а утром мне объясняют, что я снова кричала. Возможно, поэтому очевидное доходит до меня с опозданием.

Кайрен подписал моё удаление из дома. Однако в его бумаге действительно указан пустой верхний дом. Карантинный приказ выдан отдельно, и предательство оказывается устроено сложнее, чем я решила в дороге.

За дверью нижнего корпуса что-то падает. Раздаётся вскрик, затем сердитый женский голос зовёт горячую воду. Служительница с ведром кидается обратно через двор, едва не сталкиваясь со мной.

— Простите, госпожа. Там мальчик… Мне надо…

— Идите. — Я отступаю, пропуская её, и поворачиваюсь к Корну. — Покажите мне корпуса.

Он так растерян, что на мгновение выглядит моложе.

— Вам туда нельзя.

— Вы только что сообщили, что покинуть крепость мне тоже нельзя. Выбирайте запрет, который способны обосновать. — Я не сворачиваю к лестнице верхнего дома.

— Ваш супруг…

— Мой супруг находится за сотни миль и уже принял достаточно решений о том, где мне следует быть. — Я складываю обе бумаги вместе и возвращаю их коменданту. — Кто сейчас отвечает за детей?

Корн оглядывается на запертую канцелярию, на служителей, на верхние окна, будто ответ может появиться там. Эта заминка пугает сильнее кашля.

— Лекарка. Госпожа Аделина Росс. Я отвечаю за режим и отчётность. Хозяйственная служба… должна обеспечивать необходимое.

Последние слова он произносит совсем неуверенно.

Я направляюсь к нижнему корпусу. Комендант догоняет меня у ступеней и встаёт поперёк двери. От него пахнет сырой шерстью и чернилами.

— Если вы войдёте, я не смогу позволить вам вернуться в отдельное крыло без очищения одежды. И не смогу скрыть нарушение от Палаты.

— Не скрывайте. Запишите рядом с тем местом, где уже записали меня сумасшедшей. — Я открываю дверь прежде, чем он решает возразить.

Он дёргается, будто я дала ему пощёчину, но отходит.

Внутри нет кошмара, который успело нарисовать воображение. Дети тихо болеют в месте, где беспорядок давно превратился в привычку.

В первой комнате стоят восемь кроватей. На одной сидит худенькая девочка и прижимает к груди тряпичного зайца. У соседнего мальчика жар, он мечется под одеялом. У окна двое уже достаточно окрепли, чтобы спорить из-за кружки, но лежат рядом с теми, кто едва поднимает голову. Между кроватями поставлен чан с водой; та же служительница полощет в нём ткань и сразу прикладывает её к чужому горячему лбу.

Корзина с грязными простынями задевает стопку чистых, и женщина устало поднимает упавшую ткань с пола.

— Не туда, — одёргивает её другая служительница. — Через кухню короче.

Они исчезают в проходе, откуда тянет варёной крупой и кислым бельём.

Я много лет проверяла приюты фонда. Видела бедность, нехватку рук, кухни, где одной кастрюлей кормили сорок детей. Здесь есть помещения, вода, склады и люди. Нет человека, который заставил бы всё это работать вместе.

— Сколько больных? — спрашиваю я.

— Семьдесят три, — отвечает Корн, но не смотрит на палаты. — По утренней сводке.

— Сколько из них тяжёлых? — Я киваю на мальчика, который мечется под одеялом.

— Это знает лекарка. — Корн отступает, пропуская служительницу с тазом.

— А сколько выздоравливают? — Я жду, пока он снова посмотрит на меня.

Комендант поправляет промасленную обложку под мышкой. Его молчание замечает даже девочка с зайцем.

На кухне три женщины ищут чистые миски, а помощник набирает питьевую воду из ведра возле бака для мытья пола. В аптечной комнате коробки составлены без порядка. В комнате писаря книги раскрыты возле кружки с остывшим отваром.

— Кто сверяет, что ребёнок получил лекарство? — Я касаюсь пальцем колонки без подписи.

— Лекарка назначает, служители дают, писарь вносит в итоговую книгу, — объясняет Корн. — Всё по правилам Палаты.

— Я спросила, кто сверяет. — Закрываю книгу, чтобы Корн больше не прятался за колонками.

Он снова не отвечает.

Мы выходим во двор через западную дверь. На мокром камне видны узкие желоба. Они тянутся вдоль стены и сходятся возле старой решётки. Я принимаю их за водостоки, но уклон направлен от подвалов к зданиям.

Возле навеса старик перебирает рассохшиеся вёдра. Он поднимается, опираясь на колено, и сердито смотрит на Корна.

— Освин служит здесь смотрителем дольше, чем я живу, — представляет его комендант. — Знает крепость лучше всех.

— Для чего эти желоба? — Я останавливаюсь возле ближайшей каменной борозды.

Старик проводит языком по щели между зубами. Вопрос ему не нравится, но в отличие от Корна он не ищет удобных слов.

— Со старых моров остались. Если заразу приказывали выжечь, из подвалов пускали смолу. По желобам она шла к стенам и под двери.

Холод от мокрого платья добирается до кожи. Я смотрю на длинный жилой корпус, на маленькое лицо за мутным окном.

— Бочки сохранились?

— В западном подвале. Приказа выкатить не было, — Освин кивает в сторону канцелярии, — только бумагу утром повесили.

Корн резко поворачивается к нему.

— Какую бумагу?

Старик пожимает плечами, будто между ними нет никакой тайны.

Я возвращаюсь через двор быстрее обоих. Дверь канцелярии заперта, но лист висит снаружи под стеклом. Печать Лекарской палаты ещё блестит на сером воске. Распоряжение короткое, всего три строки. Моё внимание цепляется за последнюю.

«Крепость подготовить к возможному выжиганию».