Утро встретило их тусклым, сизым светом, пробивавшимся сквозь пузырчатые оконные стекла, по краям которых намерз тонкий кружевной узор.

Под овчинным тулупом на широких нарах было жарко, сухо и сонно.

Алексей проснулся первым, но шевелиться не спешил: Лиска за ночь прижалась к нему всем телом, подтянув колени к животу. Пепельные уши ее безмятежно лежали на затылке, одна худая рука с темными когтями собственнически покоилась на его широкой груди, а пушистый хвост обвивал щиколотку плотным согревающим жгутом. Девка спала так глубоко и сладко, как спят только в детстве, уткнувшись острым носом в его плечо и тихо, размеренно посапывая во сне.

Он осторожно, стараясь не потревожить зверя, переложил ее руку на край сена и сел.

Холод в горнице стоял бодрящий. Доски пола, едва он коснулся их босыми пятками, обожгли ступни студеной сыростью: ледяная крупа, сыпавшая всю ночь, сделала свое дело.

— Нет, серянка, так дело не пойдет, — шепотом пробормотал Алексей себе под нос, натягивая шерстяные носки и суконные штаны. — Застуженные почки и прострел в пояснице нам в лазарете ни к чему. Будем жилье до ума доводить.

Выйдя на крыльцо, он шумно втянул морозный воздух.

Двор припорошило первым осенним зазимком: тонкий, в палец толщиной, слой мокрой крупы и липкого снега укрыл пожелтевшую траву, тын и поленницу. На ветках дубов висели прозрачные ледяные капли. В воздухе стояла та особенная, хрустальная тишина, когда каждый звук — перестук дятла, плеск ручья — разносится на полверсты.

Первым делом Алексей взял березовую метлу и дочиста соскреб снежную кашицу с досок крыльца и деревянных сходней — чтобы Лиска на своем костыле не поскользнулась на наледи.

А затем взялся за заступу.

Главная беда дедовской избы крылась под нижними венцами. Сруб Тихона стоял на сухих каменных валунах, но за сорок лет зазор между бревнами и землей выдуло ветрами: холодный воздух из-под снега беспрепятственно затягивало под пол, отчего лиственничные половицы выстывали до состояния льда.

— Будем ставить завалинку, — наметил фронт работ Алексей, сбросив кафтан и оставшись в одной холщовой рубахе. На холоде тело быстро разогревалось от работы.

Из штабеля горбыля у сарая он отобрал десятка полтора широких, крепких сосновых плах. Разметил линию вдоль фундамента на расстоянии локтя от бревенчатой стены. Топором заострил дубовые колышки, вбил их в каменистый грунт массивной деревянной колотушкой с шагом в две сажени. За колышки завел продольные доски, соорудив по всему периметру избы сплошной короб высотой в два нижних венца.

А дальше пошла проверенная крестьянская наука сохранения тепла.

Алексей принялся копать глинистый грунт со стороны огорода, перемешивая его с сухой прошлогодней листвой, еловым лапником и лежалыми опилками из-под навеса смолокура. Пласт за пластом он засыпал этот пористый, глухой утеплитель в деревянный короб, притаптывая смесь ногами и формируя пологий скат от стены наружу — чтобы дождевая вода и талый весенний снег стекали прочь от нижних бревен.

Работа требовала сотен мерных взмахов заступой, но к полудню весь периметр сруба был одет в плотный, монолитный пояс завалинки. Подпольный сквозняк снизу перерезало, словно артерию жгутом.

Когда Алексей зашел в избу выпить кружку травяного взвара, Лиска уже проснулась.

Она сидела у шестка на лавке, подвернув здоровую лапу и положив березовый костыль на колени. Пепельные волосы ее были аккуратно приглажены, а янтарные глаза виновато следили за каждым его движением: девка помнила, как ночью льнула к его груди, и теперь густой румянец заливал ее скулы до самых кончиков торчащих ушей.

— Я… похлебку согрела, — тихо проговорила она, ковыряя когтем край столешницы. — В печь горшок задвинула, горячий.

— Молодец, — Алексей зачерпнул взвара из кувшина, выпил залпом и опустился на лавку. Ноги в шерстяных носках стояли на полу — и разница чувствовалась сразу: ледяной сквозняк по щиколоткам больше не гулял. Завалинка снаружи уже начала держать тепло. — Чуешь, Лиска? Пол больше не стынет.

Она осторожно опустила босую лапу с лавки, коснулась половицы подушечками пальцев. Уши ее удивленно шевельнулись вперед:

— Не стынет… сухо стало. Как ты это сделал, Алексей? Землей снаружи засыпал — и в избе потеплело?

— Простой расчет, серянка. Холод снаружи заперли, тепло из подпола уходить перестало. Но это только полдела. Сейчас мы с тобой главное неудобство изводить станем.

— Какое неудобство? — не поняла она.

— А вот это, — Алексей ткнул пальцем в угол у входа, где стояла массивная деревянная лохань с мутной мыльной водой, в которую с глиняного рукомойника падали редкие капли. — Руки помыл — ушат на пуп хватай, тащи на мороз выплескивать. Плеснул мимо — под полом болото. Хватит сырость разводить. Будем ладить рукомойник со стоком.

Лиска захлопала глазами, пытаясь представить, как это вода из избы сама во двор уйдет, а Алексей уже загремел инструментом в сенях.

Он приволок в горницу липовую плаху толщиной в четыре вершка — сухое, податливое дерево, не дающее трещин от сырости. Положил на чурбак, очертил углем контур будущей раковины.

В руки легло полукруглое тесло с короткой рукоятью.

Удары посыпались частые, мерные. Липовая щепа отлетала крупными, белыми лепестками. Алексей быстро выбирал сердцевину плахи, формируя глубокую чашу с уклоном к дальнему борту. Затем широкой стамеской зачистил внутренность до ровной гладкости, убирая задиры.

Самое ответственное началось у стены.

В углу горницы, позади печи, стена сруба выходила на задний скат двора — прямо к пологой канаве, уходившей в каменистый ручей. Алексей взял длинный толстый бурав с поперечным воротком, примерился по уровню чуть ниже будущего стола и принялся сверлить нижнее бревно с уклоном наружу.

Бурав со скрипом вгрызался в лиственничный монолит, выталкивая длинные спирали бурой пахучей стружки. Наконец инструмент с глухим хрустом пробил наружную щеку венца, выйдя во двор.

— Лиска, бросай поленья в печь, — скомандовал Алексей, отирая пот со лба. — Раскали на углях вон тот железный прут, что Сидор оставил. Докрасна кали!

Пока металл грелся в печном устье, Алексей сладил сливную трубу: из прямого ствола молодой сосенки выстругал желоб, расколол его вдоль, выбрал полукруглую сердцевину, сложил половинки обратно и плотно стянул просмоленной льняной паклей. Снаружи трубу густо залил горячей березовой смолой с дегтем — теперь дереву сырость была не страшна.

— Готово! — крикнула Лиска, осторожно приподнимая щипцами раскаленный до оранжевого свечения железный прут. От металла исходил яростный жар.

— Держи ровно, не урони, — Алексей перехватил прут через толстую рукавицу, приставил конец ко дну липовой чаши и нажал с силой.

Дерево зашипело, по избе повалил густой белый дым с ядреным запахом жженой липы. Железо прожгло круглое ровное отверстие насквозь. Алексей тут же расширил его конической разверткой под диаметр сосновой трубы.

Монтаж занял немного времени.

Липовую раковину Алексей врезал в широкий брус пристенка у входа. Сливную трубу завел через отверстие в венце прямо в чашу, стык проконопатил чесаным мхом и залил горячим варом. Снаружи труба выступала над канавой на добрый локоть, так что помои не могли коснуться бревен сруба.

Сверху над раковиной на кованый крюк он подвесил пузатый медный бачок, а в нижний носик приладил деревянную притертую затычку на кожаном ремешке.

— Ну-ка, работница, наливай ведро теплой воды из котла, — Алексей вытер перепачканные сажей руки и с удовлетворением оглядел работу.

Лиска на костыле проворно принесла ведро, наполнила подвесной бачок. Вода парила, чистая, согретая на печном шестке.

— А теперь смотри, — Алексей чуть потянул затычку снизу бачка.

Струя теплой воды весело зажурчала, ударив в гладкое дно липовой чаши. Алексей намылил руки куском матрениного сала, смывая сажу и смолу. Серая пена закружилась по краям раковины, устремилась к отверстию и с тихим хлюпом улетела в просмоленную трубу.

Ни капли на полу. Ни единого брызга под ноги. Вода с журчанием выплеснулась в канаву за стеной и побежала по камням к ручью.

Лиска застыла рядом, опершись на костыль и приоткрыв рот. Пепельные уши встали торчком, ноздри втягивали пар, а янтарные глаза смотрели на уходящую воду с ошеломленным восторгом.

— Куда… она делась? — прошептала она, несмело потрогав влажное дно раковины.

— В ручей уплыла, — Алексей усмехнулся, вернул деревянный клапан на место и вытер руки рушником. — Сама. Без ведер и грязи. Мой лапы, давай.

Лиска осторожно приподняла затычку, подставила узкие ладони под струю. Вода омыла пальцы. Она нажала на клапан — вода замерла. Приподняла — снова полилась.

На лице волчицы расплылась широкая, дерзкая улыбка, обнажившая острые клыки. Хвост за спиной начал с мерным стуком отбивать дробь по бревенчатой стене.

— Алексей… ты… волшебник, — выдохнула она, глядя снизу вверх. — На рудниках надсмотрщики заставляли чаны с помоями на руках таскать на насыпь! А у тебя вода сама убегает!

— Сноровка, Лиска, — Алексей потрепал ее между ушей. — Сноровка и голова на плечах — вот и все волшебство. Наливай похлебку. Заслужили мы с тобой сытный обед.

В избе стояло сухое тепло. Сквозняк от пола пропал благодаря завалинке, в углу поблескивала выструганная раковина, а за окном медленно таял зазимний снег, бессильный перед крепкими стенами.

После обеда Лиска поднялась с лавки, неловко перехватила березовый костыль и потянулась к овчинному тулупу у дверей. Лицо ее напряглось, пепельные уши прижались к затылку, а в глазах читалась мучительная, стыдливая неловкость.

— Ты куда это собралась? — окликнул ее Алексей.

Она замерла, сжав пальцы на овчине, и густо покраснела:

— Мне… до ветру надо. На двор.

— Стоять, — Алексей подошел и повесил тулуп обратно на кованый крюк. — На дворе снежная каша, ступени скользкие. Костыль поедет по наледи — второй ногой загремишь, мне тебе потом обе лапы в бересту закатывать?

— Но… Алексей… — в голосе девки зазвенел испуг, она беспомощно переступила здоровой лапой, готовая сквозь землю провалиться от стыда. — Не в угол же мне… Невтерпеж, сил нет…

— Никаких углов, — спокойно отрезал он, видя ее бледность. Больному терпеть нельзя. — Жди здесь ровно две минуты.

Алексей шагнул в сени.

В кладовой у Тихона стояла невысокая дубовая кадка из-под засолки — сухая, крепкая, пахнущая укропным семенем. Алексей занес ее в дальний, глухой угол сеней, где стена примыкала к печной кладке.

Принес совок, щедро насыпал на дно кадки три порции сухой березовой золы из подпечья. Поперек бортов уложил две широкие строганые дощечки, оставив между ними удобный зазор. А поперек угла натянул на гвоздях веревку и сдернул с лавки длинный кусок плотного холста, отгородив угол глухой занавеской.

— Лиска, иди, — Алексей выглянул в горницу, подал ей руку. — Вон за холстину. Там кадка с золой и сиденье. Справишься — совком сверху еще золы брось, она дух свяжет намертво. Дверь я прикрою.

Девка посмотрела на него с такой безграничной собачьей благодарностью, что губы ее задрожали. Она юркнула за холст, зашуршала подолом, а Алексей притворил дверь, оставив ее в полном покое.

Когда через пять минут Лиска, заметно повеселевшая, вернулась на костыле в теплую избу, Алексей уже раскладывал на верстаке плотницкий инструмент: ножовку, лучковую пилу, стамески, молоток и увесистое кованое зубило.

— Полегчало, работница? — усмехнулся он.

— Спасибо, Алексей… — она шмыгнула носом, усаживаясь на лавку. — Тепло там. И на мороз ползти не надо.

— Временная тряпка — это полумера, серянка. До весны так жить не годится: зола запах держит, да без вытяжки дух все равно пойдет. Нужна отдельная каморка, чтоб по-людски, с дверью и вертушкой. За работу пора. До вечера управиться надо.

Теперь началась основательная плотницкая стройка.

Алексей натаскал из сарая сосновых плах и четыре лиственничных бруса на каркас.

Первые часы ушли на разметку и врубку.

Он выгородил в углу сеней закуток полтора на полтора аршина. Долотом и стамеской вырубил в половицах и потолочной матице глубокие пазы. Вставил вертикальные лиственничные стойки, расклинил их дубовыми клиньями намертво — каркас звенел под обухом.

Лиска не осталась в стороне: сидеть сложа руки ей было невмоготу. Опираясь на костыль, она подносила клинья, собирала стружку в корзину и сметала сор гусиным крылом.

Стены Алексей зашивал дюймовой доской. Каждую плаху прогонял рубанком по кромке и прибивал гвоздями внахлест — «в елочку», перекрывая щели от сквозняка. Сколотил щитовую дверцу, навесил на длинные петли Сидора и врезал изнутри дубовую вертушку.

К вечеру наступал самый ювелирный узел: стульчак и тяга.

Короб-сиденье он сбил из мягкой липы. Овальный пропил выбрал лучковой пилой, а затем долго выглаживал края полукруглым стругом и песчаником, пробуя дерево пальцами, пока срез не стал гладким, как речной голыш. Сверху навесил крышку на кожаных ремнях, проложив по контуру полосу овечьего войлока для плотной посадки.

А вот с кирпичным боровом печи пришлось повозиться.

Под потолком сеней Алексей осторожно, легкими ударами молотка по стальному зубилу стал выкрашивать старый известковый раствор между кирпичами дымохода. Ударишь с дурной силой — расколешь свод, и дым пойдет в избу.

Кирпичи поддавались туго. Известковая пыль скрипела на зубах. Только через час аккуратной работы он вынул два массивных красных кирпича, открыв закопченную горловину дымового канала выше вьюшки, где тяга печи гудела ровно и жадно.

В этот проем он завел деревянный вентиляционный короб — квадратную трубу из четырех дощечек, нижний конец которой герметично вошел в стульчак позади кадки.

— Лиска! — крикнул Алексей с лестницы. — Меси глину! В корыте сухая печная глина, плесни теплой воды и горсть конского волоса брось! Вымешивай густо!

Лиска опустилась здоровым коленом на солому, закатала рукава и принялась месить серую массу. Конский волос связал глину в вязкую, эластичную броню.

— Готово, Алексей! — она подала наверх совок с раствором.

Он тщательно замазал стык трубы с кирпичной кладкой в три слоя, армируя швы волосом. От тепла печных газов глина сразу начала подсыхать, схватываясь мертвой коркой.

Сумерки синели за окнами, когда Алексей забил последний гвоздь.

На полу лежали горы стружки, пахло сосной, известкой, сырой глиной и дегтем. Но в углу сеней стояла аккуратная рубленая каморка с пригнанной дверью.

Алексей зажег берестяную лучину, открыл дверцу уборной, поднял войлочную крышку стульчака и поднес тлеющий огонек к отверстию.

Дым не пошел вверх. Его мгновенно подхватило упругой струей воздуха, втянуло внутрь стульчака и со свистом унесло по коробу прямо в дымоход. Воздух в каморке остался совершенно чистым.

— Работает, леший ее дери, — Алексей опустился на порог, вытирая сажу со лба. Мышцы приятно ныли от ломовой усталости. — Заходи, серянка. Принимай работу.

Лиска несмело шагнула внутрь, провела пальцами по гладкому дереву, защелкнула вертушку, открыла снова. Посмотрела на вытяжную трубу под потолком, потом перевела взгляд на Алексея — усталого, в опилках, потратившего полдня ради ее покоя.

Она ничего не сказала. Просто подошла, опустилась здоровым коленом на стружки у его ног, ткнулась носом в его колено и тихо заурчала в глубине груди, прижав мягкие уши к его ладони.

Ночной заморозок к рассвету отпустил, оставив на траве тонкую корку наста.

Утро девятого дня началось в полном покое.

Алексей растопил печь березовыми плашками. Лиска проковыляла на костыле в сени: зашла в рубленую каморку, щелкнула вертушкой, а через пять минут вернулась к шестку — умылась теплой водой над липовой раковиной, слушая, как мыльная пена с хлюпом улетает сквозь стену в канаву. На щеках играл румянец, пепельные уши стояли чутко, а шерсть на хвосте блестела чистым серебром.

— Ну что, работница, — Алексей выставил на стол миски с горячей ячменной кашей на шкварках. — Завтракай. Сегодня репу в подполе перебрать надо, да за дровами в бор выбраться, пока колею не развезло.

Лиска зачерпнула каши, но едва поднесла ко рту, как уши ее дернулись в сторону тракта. Ноздри затрепетали:

— Человек идет, — тихо сказала она. — Старый. Хромает сильно, палкой о камни бьет. И колесо скрипит. Одно.

Алексей выглянул в окно.

Через мостки у ручья, натужно опираясь на корявую ясеневку, ковылял старик. Был он худ, согнут в пояснице в три погибели, в холщовой рубахе с бурыми пятнами воска и овчинной безрукавке шерстью внутрь. На голове сидела шляпа из конского волоса с сеткой на затылке. Перед собой дед толкал деревянную тачку с берестяным туесом и пузатым кувшином.

— Пасечник, — признал Алексей. — Дед Лука с пустоши. Сиди, Лиска, не прячься. Горох возьми.

Калитка скрипнула. Тачка уперлась в ступень крыльца, и со двора донесся надсадный старческий кашель:

— Ох-хо-хо… грехи тяжкие… Николаич! Дома ты, аль в лесу траву дерешь?

Алексей вышел на крыльцо:

— Дома, дедушка. Заходи в избу, не стой на ветру.

Старик с трудом разогнул поясницу, упершись кулаком в крестец, и вскинул выцветшие васильковые глаза. Лицо деда было бурым, иссушенным, как боровик, и покрытым мелкими шрамами от пчелиных жал. Пахло от него не навозом, а густым духом прополиса, сушеной мелиссы и старого воска.

— Не лекарь ты, парень, а язва, — прошамкал дед Лука, с трудом поднимаясь по ступеням. — К тебе пока дойдешь — душу отдашь. Старосте ты борова спас, Сидору коня сладил, а старого человека ждешь, чтоб сам приполз?

— Так я ж не знал, что у тебя болит, Лука Игнатьич, — Алексей придержал старика за локоть, помогая перешагнуть порог. — Проходи к печи, грейся.

В горнице старик вперил взгляд в Лиску. Девка сидела у окна, перебирая горох, костыль стоял у стены. Уши ее чуть шевельнулись, но взгляда она не отвела, вежливо склонив голову.

Дед Лука потянул носом воздух, пожевал деснами:

— Ишь ты… Значит, правду бабы болтали. Волчья порода. Смирная сидит, чистая. А говорили — людоедка. Тьфу на них, сорок пустомельных. Здорово, девица.

— Здоровья вам, дедушка Лука, — ровно отозвалась Лиска, прижав уши в знак почтения к сединам.

— Ну вот и ладно, — старик грузно опустился на лавку у стола, вытянув правую ногу. — Поясница, Николаич. Сил нет. Три недели ломит: от крестца через ягодицу и в самую пятку стреляет, будто каленым гвоздем крутят. Бабка Акулина спину лопухом с навозом парила — чуть шкуру не сожгла, а толку ни на вершок! Помоги, парень. Слыхал я, руки у тебя не пустые.

Алексей усмехнулся:

— Лопух с навозом — средство крепкое, дед. Только не от защемления нерва. Вставай, рубаху задирай, ложись на живот на стол.

— На стол?! На столе только покойников кладут!

— На лавке я до твоих позвонков не доберусь, — строго отрезал Алексей. — Ложись, говорю. Не хоронить тебя стану, а спину править.

Старик покряхтел, но подчинился: снял безрукавку, задрал холст и грузно лег на выскобленные дубовые доски, уткнувшись бородой в рушник.

Спина у пасечника была сухая, жилистая. Алексей опустил ладони на поясницу. Длинные мышцы вдоль хребта справа вздулись плотным каменным валиком — жестокий мышечный спазм сковал поясничный отдел, намертво защемив нервный корешок.

— Ну-ка, Лиска, неси мазь на сале и воске. И ковш теплой воды.

Девка проворно принесла глиняную плошку с темным изумрудным снадобьем.

Алексей зачерпнул щедрый комок, растер между ладонями и положил руки на поясницу старика:

— Держись за доски, дед. Сейчас больно будет, потом отпустит.

Он начал с глубокого силового разминания. Пальцы двигались размеренно, мощно, продавливая окаменевшие фасции.

Дед Лука зашипел сквозь десны, вцепился в плаху:

— Ой, матушка… ломает… кости трещат!..

— Дыши глубже, дед. Выдыхай в дерево, — монотонно приговаривал Алексей, прогревая заскорузлые ткани.

Мазь плавилась, отдавая в кожу смолистый жар. Когда мышцы вокруг позвонков налились багровым приливом крови и размякли, Алексей уперся основанием правой ладони в крестец, а левой зафиксировал грудной отдел:

— Выдохни, Лука. Полный выдох!

Старик шумно выдохнул — и в этот миг Алексей сделал короткое тракционное движение вдоль оси позвоночника с легким винтовым доворотом.

В тишине горницы раздался сухой, сочный щелчок — словно спелый орех раскололи щипцами. Межпозвонковый сустав встал на место, высвобождая сжатый нерв.

Дед Лука замер, выпучив глаза в дубовую доску… и внезапно тонко, протяжно всхлипнул.

— Живой? — Алексей вытер руки рушником.

Старик полежал, боясь шевельнуться, потом осторожно повел правой ногой. Согнул колено. По лицу его медленно разлилось ошеломленное недоумение.

— Не… не стреляет… — прошептал он, прислушиваясь к пояснице. — Тянет… но не жжет! Гвоздь вынули!

Он сполз со стола, встал на ноги, перенес вес на пятку — и выпрямился во весь рост! Плечи расправились. Старик сделал три широких шага, топнул о половицу и вдруг по-молодецки гикнул:

— Стою! Мать честная, стою ровно! Три недели согнутый ходил, а он двумя руками нажал — и кость на место встала!

Лиска у окна тихонько фыркнула в кулак, пепельные уши весело дернулись.

— Стой-то стой, да не пляши, — осадил Алексей. — Три дня пудовых грузов не поднимать, на сквозняке мокрой спиной не сидеть. Мазью на ночь растирать и платком обвязываться. Завтра еще раз придешь, мышцы до конца разомну.

Дед Лука схватил Алексея за рукав обеими руками:

— Николаич! Золотой ты человек! А ну пойдем к тачке!

Они вышли на крыльцо. Старик сдернул холстину:

— Забирай, лекарь!

На дне тачки стоял увесистый глиняный кувшин в добрых полведра, залитый по горлышку воском. Рядом лежал темно-янтарный брус чистого воска в полпуда весом и два плотных берестяных туеска, пахнущих пряно и густо.

— Тут мед вересковый, поздний, густой — ложка не провернется! — затараторил пасечник. — А в туесах — уза пчелиная, прополис чистейший! От любой язвы, от гнилого зуба, от нутряной рези первейшее средство! Забирай всё, Николаич! Мне для тебя ничего не жалко!

Алексей бережно взял брус воска. Материал был отборный: плотный, душистый, без сора.

— За прополис и воск поклон тебе, дед Лука, — сказал Алексей, пожимая руку старика. — Дело великое. Теперь у меня запас полный.

Старик взялся за ручки тачки, но прищурил васильковый глаз и понизил голос:

— Ты, Николаич, вот что уразумей. Народ к тебе потянется, добро помнят. Но есть у нас один хмырь… Мельник Панкрат. Ты у старосты ячмень взял? Взял. А молоть куда пойдешь? К Панкрату на запруду. А Панкрат — жук тертый, за помол дерет три шкуры, да еще и злится на тебя: мол, пришлый лекарь смуту наводит, староста под него лег, кузнец пляшет…

— И что Панкрат? — Алексей скрестил руки на груди.

— А то, что у него вчерась главный тягловый вол копыто о камень расколол вдоль, до самого венчика. Стоит скотина в стойле, ревет, жернов крутить некому, помол встал, мужики у запруды бранятся! Панкрат от жадности зубами скрипит, к тебе идти гордость не велит, а вола резать — тридцать серебряков в омут спустить! Так что жди, Николаич. Либо сам приползет, либо мельницу запрет из вредности.

— Пусть приходит, — усмехнулся Алексей. — Копыто стянем, рог срастим. А за помол я с него свою долю спрошу.

— Ай молодец! — дед Лука крякнул, подхватил опустевшую тачку и почти бегом, победно помахивая клюкой, покатил по тропе в сторону села.

Алексей занес увесистый кувшин с медом и воск в избу, поставил на лавку. Лиска подскочила на костыле, принюхалась к туеску с прополисом, сморщив нос:

— Пахнет… смолой и цветами. Крепко.

— Это уза пчелиная, серянка, — Алексей щелкнул ее по уху. — Лучшее средство от скрытой гнили и заразы. Спиртовую настойку сделаем и мазь для твоей голени. Ну что, доставай мешок ячменя из ларя. Пора собираться на мельницу. Поглядим, что там за Панкрат такой суровый сидит на запруде.

Едва за дедом Лукой закрылась калитка, Алексей повернулся к горнице и замер на пороге, уперев руки в бока.

Взгляд его упал на широкий лиственничный стол посреди избы.

На этом самом столе несколько дней назад лежала Лиска с развороченной в капкане ногой, по этим доскам текла сукровица и деготь. На этом же столе вскрывали абсцесс кобелю Сидора. А десять минут назад на него ложился дед Лука в засаленной овчинной безрукавке. И за этим же самым столом они с Лиской каждый вечер преломляли хлеб и хлебали похлебку.

Лиска подошла к столу с мокрой тряпицей, собираясь протереть плахи, но Алексей решительно шагнул вперед и перехватил ее руку:

— Стой. Не три.

Девка удивленно моргнула янтарными глазами, пепельные уши вопросительно качнулись:

— Помыть же надо… Дед со спины труху натряс, да мазь осталась.

— Тьфу, зараза, — в сердцах сплюнул Алексей, покачав головой. — Сам людей чистоте учу, а живем как свиньи в закутке! Это стол хлебный, Лиска. Обеденный. За ним есть положено, а не гнойные раны ковырять. Сто раз доску щелоком мой — все равно зараза в микротрещины дерева въестся. Не хватало нам еще трупный яд в кашу занести.

— А где же… людей лечить? — растерялась она. — Не на полу же деда мять.

— На особом столе. Лекарском. Прямо сейчас и сладим, пока день не ушел.

Алексей развернулся и решительно зашагал в сени.

Усадьба Тихона была просторной, а после того как встала завалинка и закрылась тесовая каморка уборной, широкий простенок в передней части сеней, прямо у окна на юг, оставался совершенно пустым. Там было светло, сухо и стоял новенький умывальник со сливом на улицу. Лучшего места под приемный покой и чистовую лекарскую в деревенских условиях придумать было невозможно: грязь и кровь с пациентов не попадут в жилую избу, а сток — вот он, под рукой.

— Лиска, костыль держи, марш за мной в сарай, — скомандовал он. — Будешь инструмент и плахи отбирать.

В сарае Алексей подошел к старому кованому ларю смолокура. Покойный Тихон рубил срубы и собирал бочки под деготь, а в таком деле без буравов никуда. Алексей откинул крышку и достал связку кованых буравов-напарий разного калибра.

Каждое напарье представляло собой стальной стержень в локоть длиной. На конце хищно блестело ложечное лезвие с маленьким центрирующим винтовым острием — оно само вгрызалось в волокна, утягивая сталь вглубь и выбрасывая стружку по желобу. В верхнее ушко стержня наглухо, на горячую посадку, был вогнан поперечный вороток из сухого ясеня в две ладони шириной.

Для столешницы в дальнем углу сарая отыскались три березовые плахи четырехвершковой толщины, вылежавшиеся под навесом десяток лет. Дерево звенело под ударом обуха как литой колокол — ни гнили, ни трещин.

Алексей занес плахи в сени, закрепил на козлах и взялся за рубанок.

Работа пошла с яростной точностью. Рубанок снимал тонкую белую стружку, выравнивая плоскость в идеальный горизонт. Ножки для стола Алексей вытесал из толстого дубового бруса — монолитные, пятивершковой толщины, и намертво связал их внизу продольными царгами на сквозных шипах с клиньями. Такой стол не шелохнется, даже если на него завалить полутонного быка.

По всему периметру березового щита узким полукруглым долотом Алексей выбрал ровный желоб в палец шириной, с уклоном к нижнему углу — для стока сукровицы и промывной воды.

Затем настала очередь сверления.

Первым делом Алексей взял широкое напарье. Приставил винтовой кончик точно в угол желоба, уперся животом через сложенный войлочный лоскут в поперечный вороток и обеими руками, навалившись всем весом крепкого тела, провернул рукоять.

Сталь с сухим, натужным визгом вгрызлась в березовый торец.

Винтовой носик потянул лезвие внутрь. Алексей размеренно, с глухим выдохом на каждом полуобороте, крутил вороток. Из-под режущей кромки тугими спиралями полезла крупная стружка, пахнущая березовым соком. Спустя три минуты силовой работы перо с хрустом пробило плаху насквозь. В отверстие Алексей плотно забил медную сливную трубку, а снизу приладил кованый крюк под ведро.

Следом пошли пазы под фиксаторы.

По бокам стола требовалось сделать шесть каналов под сыромятные ремни — чтобы намертво вязать лапы буйного зверя или бьющегося в судорогах человека. Дуб был куда злее березы: каменный, заставлявший звенеть даже закаленную сталь.

Алексей сменил инструмент на полудюймовое напарье. Наметил точки шилом. Встал сбоку, навалился грудью на ясеневый черенок и пошел выкручивать обороты. Мышцы на широкой спине натянулись канатами, пот катился по вискам, капая на верстак. Кованое перо со скрежетом резало годовые кольца дуба, стружка выходила мелкая, пахучая, темно-коричневая.

Двадцать минут непрерывной, изнурительной натуги — и шесть ровных сквозных отверстий под палец толщиной были готовы. Алексей продул каналы, смахнул опилки и снял фаски круглым рашпилем, чтобы ремни не перетирались об острые края.

Финал работы был чисто лекарским.

Алексей растопил на шестке кусок свежего воска, что принес дед Лука, смешал пополам со льняным маслом. Зачерпнул горячую пахучую смесь на войлочный лоскут и принялся с силой, до жжения в ладонях, втирать ее в березу.

Дерево жадно пило масло. Воск запечатывал поры, создавая шелковистую броню. Ни вода, ни кровь в такую столешницу уже не впитаются — тряпкой провел, и поверхность снова чистая, хоть сейчас жилы шей да кости собирай.

К полудню смотровой стол встал на место у окна в сенях — широкий, белый, пахнущий медом и смолой, с желобом, ведром на крюке и проушинами под ремни. Рядом на стене Алексей прибил широкую полку, куда Лиска бережно расставила туески с прополисом, горшочки со зверобойной мазью и чистые рушники.

— Ну вот, — Алексей оперся ладонями о вощеный край. — Теперь мы не коновалы подзаборные. Теперь у нас чистовой лекарский покой. А обеденный стол в горнице — только для хлеба, каши и пирогов.

Лиска провела пальцами по гладкому желобу, янтарные глаза ее светились восторгом:

— Как в замке… На рудниках даже у начальника такого стола не было. Ты великий мастер, Алексей.

— Мастер не мастер, а обедать пора, — усмехнулся он. — Да и дела не ждут. Панкрат-мельник сам себя не навестит.

Быстро перекусив в горнице горячей репой с солеными груздями за чистым столом, Алексей принялся собирать дорожную лекарскую суму.

Для треснувшего воловьего копыта требовался особый арсенал. Обычным напарьем или сверлом лезть в рог было смертным приговором: винтовое сверло распирает слои, трещина расколется до самого венчика, вол от боли встанет на дыбы и разнесет сарай.

Алексей достал копытную буравку — тонкое трехгранное каленое шило-развертку из вороненой стали с острием, как игла, и микроскопической бритвенной насечкой на гранях.

— Смотри, Лиска, — показал он тонкий стержень. — Это не бурав, который рвет дерево силой. Развертку зажимают между ладонями и быстро катают взад-вперед. Грани сами соскребают сухой копытный рог тончайшей мукой. Выходит ровный канал без малейшего распора на трещину.

Следом в кожаную суму легли: кривой копытный нож для расчистки подошвы, мелкозубый рашпиль, моток мягкой медной проволоки в миллиметр толщиной для стяжки берегов трещины, клещи-кусачки и туесок с березовым дегтем и медным купоросом.

Лиска подала суконный кафтан:

— Мельник злой, дед Лука говорил. Обидеть захочет.

— Пусть попробует, — Алексей затянул пояс. — У меня в суме спасение для его скотины, а у него помол стоит. В таких делах, Лиска, закон прост: кому нужнее, тот и шапку ломает. Дверь на засов опусти. Я до запруды и обратно.

Он закинул на плечо пудовый мешок ячменя, взял суму и зашагал к селу.

На мельнице Панкрат поначалу действительно встретил его волком, скрипел зубами, но когда Алексей зашел в стойло, уверенно закрутил губу ревущему от боли волу, расчистил стрелку, прошел буравкой копытный рог и намертво стянул трещину медными скобами, залив шов купоросом с дегтем — мельник спесь сбавил. Бык встал на ногу, не хромая, а Алексей не только смолол ячмень без общинной пошлины, но и вытребовал за работу добрый куль белой пшеничной крупчатки.

Солнце коснулось верхушек сосен на западном хребте, когда он возвращался к заимке. Воздух стремительно остывал, пахло опадающим дубовым листом, остывающей землей и свежей мучной пылью от мешков, приятно давивших на плечи.

Алексей мерно шагал по колее, прикидывая вечерние заботы: напечь с Лиской ячменных лепешек, затворить белое тесто на опаре из пшеничной крупчатки…

И в этот самый миг, на середине пути между околицей и ручьем, под ребрами глухо толкнуло.

Ощущение пришло из самой глубины грудины — словно внутри натянулся тугой канат, вибрирующий низким колокольным гулом. Струна больше не звенела тонкой иголкой, как при Лиске. Она тянула мерно, упорно, и сила эта уходила строго на север — за каменистый ручей, в сырость заросшего тракта, где бурелом подступал к оврагам.

Там бился в ловушке кто-то крупный, спокойный по природе, с медленным ритмом натруженного сердца.

— Опять… — выдохнул Алексей, прибавив шагу.

Он взбежал на пригорок к усадьбе, толкнул калитку и вошел в сени.

Лиска сидела у стола в горнице, перебирая сушеные яблоки. Уши ее встали торчком:

— Алексей? Что стряслось?

— Мешки прими, — он сгрузил зерно и муку на лавку. — Сиди в избе, дверь на крюк. За ручьем кто-то попался.

Она потянула носом воздух, уши прижались к затылку:

— Пахнет… сыростью. Молоком кислым пахнет, сеном прелым и железом ржавым.

— Разберемся. Сиди дома.

Алексей подхватил слюдяной фонарь-светец, сунул за пояс веревку, взял суму, топор и выбежал со двора.

Сумерки сгустились студеные, синие. В ельнике за ручьем стояла чернильная темень. Алексей перемахнул через каменистый перекат, не чуя брызг ледяной воды, поднял фонарь и пошел по следу внутреннего зова.

Тянуло в лощину старого тракта, где канава заплыла колючим малинником и валежником.

И там, среди поваленных осин, послышался звук.

Это было не скуление и не рык. Из темноты доносилось натужное, прерывистое, утробное мычание — низкий, грудной звук, в котором билась покорная мука застрявшего травоядного создания. Следом раздался стук о ствол дерева и бессильный выдох.

Алексей раздвинул шиповник, направил луч фонаря вперед — и замер.

В грязи, привалившись спиной к осиновому комлю, полулежала девушка.

Тело у нее было человеческим, но сложения редкого, статного и удивительно пышного. Высокая, ширококостная, с округлыми линиями широких бедер и талией, которая терялась под объемом колоссальной, тугой, налитой груди. Ее рабская рубаха лопнула по швам, едва сдерживая этот бюст, вздымавшийся натужно и неровно. Кожа отливала теплым сливочным оттенком, лоснясь испариной. Ноги были человеческими, но ступни сбиты в кровь о щебень.

А вот звериная порода заявляла о себе без утайки.

Из густой копны каштановых волос росли два аккуратных рога цвета жженого сахара, но правый был надломлен у основания, и оттуда сочилась темная корка сукровицы. Чуть ниже рогов торчали широкие, мягкие коровьи уши — они бессильно обвисли, и в одном тускло блестела медная клейменая бирка с номером загона. Из-под подола выглядывал шелковистый хвост с темной кисточкой, нервно подметавший глину.

Она даже в горячке вела себя кротко: не скалилась и не рычала. Полные губы шевелились, язык машинально перекатывал во рту пустоту — рефлекс жвачных при сильном страхе. Большие карие глаза с длинными ресницами смотрели мутно, отражая огонь свечи.

А держало ее старое железо.

На шее был заперт массивный дубовый брус с железной дугой — колодка для привязи стойлового скота, от которой тянулся обрывок цепи. Вдобавок левая ступня беглянки угодила в засыпанную листьями борону: кованый зуб вонзился снизу прямо в свод стопы, пригвоздив к земле. Нога распухла до лоснящегося багрового валика, пылая жаром.

— Ну-ка, тихо, красавица, тихо… — Алексей опустился на колени в грязь, поставил фонарь на корень.

Девушка вздрогнула от звука голоса. Бархатные уши повернулись к нему, ноздри расширились. Она тихо, жалобно промычала — утробно, как мычит корова, узнавшая шаги хозяина, и бессильно уронила голову ему на плечо.

— Потерпи, милая. Сейчас снимем.

Алексей достал топор. Примерился к железной дуге и выверенным ударом обуха разрубил дубовую накладку. Колодка лопнула и отвалилась в грязь. Великанша глубоко вздохнула, грудь ее высоко поднялась, расправляя легкие.

Затем он взялся за ногу. Рука легла на щиколотку:

— А теперь потерпи секунду.

Он аккуратно, строго по оси, сдернул ступню с ржавого зуба бороны. Девушка протяжно застонала, кисточка хвоста хлестнула по глине, но она не попыталась оттолкнуть его — только слезы покатились из карих глаз по щекам.

Она была налитой, мягкой и весьма увесистой — добрых пять с половиной пудов живого веса.

Алексей подхватил ее: одна ладонь легла под спину, удерживая разворот плеч, вторая — под мягкие бедра. Голова девушки запрокинулась, горячий лоб с надломанным рогом уперся ему в шею, а ухо прижалось к щеке.

От нее пахло парным молоком, клевером, болотной водой и жаром раны.

Он поднялся и понес ее через брод.

Лиска ждала в сенях с ножом в руке. Но когда в дверь вошел Алексей, неся на руках эту высокую, пышную коровницу, волчица застыла на пороге.

Пепельные уши Лиски встали торчком, шерсть на загривке инстинктивно приподнялась: хищник на миг учуял добычу — молочный дух травоядного. Но следом волчий глаз подметил кровь на ступне, сломанный рог и сбитые запястья.

— Матушка степь… — прошептала Лиска, опуская нож. — Коровница… Из южных стойбищ ушла.

— Дверь прикрой, дует! — бросил Алексей. — Воду в умывальнике открывай! Тряпицы чистые, нож и деготь на полку!

Он подошел к смотровому столу и опустил беглянку на березовые доски.

Стол принял вес без единого скрипа: дубовые ножки встали монолитно, желоб лег вдоль бедра, готовый принять грязную воду.

Коровница лежала на вощеном дереве, сипло дыша. Ее грузная грудь вздымалась, карие глаза следили за огнем. Она промычала в потолок, слизнула соленую слезинку с губы и затихла, чувствуя, как тепло окутывает тело.

— Ну вот и ладно, буренка, — Алексей закатал рукава, открывая клапан теплой воды над липовой раковиной. — Домой ты пришла. Сейчас промоем лапу, рог запечатаем, и будешь как новенькая. Лиска, мыло держи! Начинаем.

Утро десятого дня встретило заимку морозным солнцем.

Иней на ветках дубов вспыхнул искрами, а из трубы поднимался столб березового дыма. В избе стояло сухое тепло. Завалинка держала мороз, конвекция разносила жар ровно.

Марта проснулась рано. Она лежала на нарах у печной стены и кротко жевала сушеную яблочную дольку.

Отек на левой ступне после дренажа с прополисом и дегтем опал, сменившись розоватой припухлостью, а запечатанный воском рог больше не кровил. Бархатные уши чутко подрагивали, хвост покоился на одеяле.

На столе в квашне подходило тесто из той самой пшеничной крупчатки, что дал Панкрат. Опара пузырилась, сладко дышала хмельным духом.

Лиска крутилась у печи, но костыль откровенно мешал: перекладина терла подмышку, рукоять стучала о край лавки. Девка сердито дергала ухом, косясь на палку.

— Брось ухват, — Алексей подошел к нарам, придвинул табурет. — Садись, серянка.

Лиска опустилась на край настила, вытянув правую ногу. Берестяной лубок истрепался, ремешки ослабли.

— Болит?

— Не болит, — мотнула она головой. — Чешется только. Будто муравьи ползают. И пятка горячая.

— «Муравьи» — это сосуды прорастают, — Алексей подсек лезвием путы и принялся разматывать холст.

Берестяные дощечки со стуком упали на пол. Следом сошла льняная лента.

Рубцы от зубьев капкана затянулись плотными розовыми валиками без следа гноя. Отек сошел: голень стала сухой, жилистой, покрытой пепельной шерсткой.

Алексей опустил ладони на место перелома. Большие пальцы легли на среднюю треть кости. Он начал с нарастающей силой продавливать ткани, проверяя кость на изгиб.

Лиска сидела замерев, вцепившись в подол рубахи.

Никакого люфта. Никакого хруста.

Там, где капкан раздробил кость, прощупывалась твердая, как гранит, веретенообразная костная мозоль. Бешеная живучесть хищника, наваристый костный студень и жар печи сделали свое дело: мозоль успела окостенеть и встать замком.

Алексей поднял глаза:

— Ну что, Лиска… Хватит на трех лапах скакать.

Она растерянно моргнула:

— Как… хватит?

— А вот так, — он взял березовый костыль, выставил в сени и прислонил к стене. Вернулся, протянув ладони: — Вставай на обе ноги.

Лиска побелела. Уши прижались к затылку, хвост подобрался под бедро. Память о боли держала крепко.

— Я… сломаю, Алексей… Она тонкая…

— Не сломаешь, — голос Алексея прозвучал мягко, но с несокрушимой силой костоправа. — Я эту кость своими руками собирал. Там мозоль в два пальца, обухом не перешибешь. Не веришь кости — верь моим рукам. Вставай, я держу.

Он взял ее за худые ладони, сомкнув пальцы на запястьях.

Лиска судорожно вздохнула. Медленно спустила правую ногу с нар.

Босые пальцы коснулись теплой плахи. Кожа отвыкла от опоры, вверх прокатилась горячая волна иголочек.

— Опирайся. Переноси вес понемногу.

Она зажмурилась, стиснула зубы… и перенесла часть веса на правую пятку.

Ничего не хрустнуло. Кость держала монолитно. Мышцы задрожали, натянулись сухожилия, но острой боли не было — лишь глухая ломота застоявшихся волокон.

Лиска открыла глаза:

— Держит?..

— А куда денется. Выпрямляй спину. Вставай во весь рост.

Она подалась вперед, распрямила колени и поднялась. Встала прямо на обе ноги. Хвост метнулся в сторону, ловя равновесие.

Она стояла посреди горницы сама, чувствуя подошвами доски пола.

— А теперь шагай ко мне.

Лиска оторвала левую ногу, сделала шаг. Потом осторожно вынесла правую и наступила на пятку. Кость отозвалась упругостью. Шаг. Еще шаг.

Она дошла до середины горницы, покрутила щиколоткой — и вдруг издала звонкий визг:

— Я иду! Алексей, гляди! Сама!

Она сделала три быстрых шага и врезалась лицом ему в грудь, обхватив руками за пояс. Уткнулась носом в рубаху, а хвост за спиной начал с ликующей силой колотить по ножкам стола. Из горла рвалось счастливое урчание.

С нар послышалось тихое:

— Му-у-у…

Марта смотрела на них со своего ложа, широко раскрыв влажные карие глаза. Бархатные уши радостно трепетали, на губах играла тихая улыбка.

— Ну-ну, скакунья, тише, — Алексей усмехнулся, опустив увесистую ладонь ей на затылок. — Рано еще плясать. Бегать и прыгать с печи пока запрещаю.

Он посадил ее на лавку. Достал полосу мягкой сыромятины, вымочил в отваре трав и ловко обернул голеностоп в три оборота, зафиксировав ремешками:

— Кость цела, но связки слабые. Бандаж будет держать сустав. До вечера ходи по избе, разминай ногу.

— Всё по избе переделаю! — Лиска вскочила, пружиня на ступнях. Глаза сияли ярко.

Она легко метнулась к столу. Тесто в квашне поднялось шапкой. Лиска закатала рукава, припорошила мукой доску и принялась обминать белую массу. Движения ее были быстрыми, плавными.

Начинку ладили втроем: Марта с нар чистила вареную репу и отбирала соленые грузди, передавая миски Алексею. Алексей рубил грибы и лук на колоде, а Лиска пальцами с темными когтями защипывала края пирогов аккуратной косичкой.

К полудню в печи загудел жар.

На широкий железный лист легли шесть пузатых открытых пирогов: с кашей и шкварками, с груздями и репой. Алексей задвинул лист на лопате в глубину пода, прикрыв заслонку.

Спустя полчаса по избе поплыл густой дух свежего пшеничного хлеба, подрумяненного сала и грибов. Марта на нарах облизнула влажный нос розовым языком и мечтательно вздохнула.

Лиска стояла у стола, уперев руки в бока, опираясь на обе ноги. На носу белела мука, пепельные уши победно торчали вверх, а березовый костыль сиротливо пылился в углу сеней, забытый навсегда.

Сумерки за окнами сгустились в студеную синеву.

В избе стоял дух печеного теста, березового жара и мяты. Печь щедро отдавала кирпичный зной. Алексей снял жилет, оставшись в тонкой рубахе с расстегнутым воротом.

Лиска сидела на лавке, подогнув ногу. Правая лапа в бандаже отдыхала на полу. Она лениво расчесывала костяным гребнем пепельный хвост, поглядывая на печной угол.

— Пора перевязку делать, — Алексей поднялся, оправил пояс.

Сполоснул руки над липовой раковиной, зачерпнул из горшка комок зверобойной мази на воске и прополисе, взял чистый рушник и подошел к нарам.

Марта сидела на краю, опустив ступни на войлок. Простыня держалась узлом под грудью.

— Ну-ка, покажи плечи, — сказал Алексей, опускаясь перед ней на колено. — Надо язвы от ярма смазать.

— Да… Алексей… — кротко отозвалась она низким голосом.

Она повела плечами, узел ослаб, и холст соскользнул вниз, открывая шею, ключицы и плечи.

Алексея словно обухом по темени оглаушили.

Все эти дни он работал на автомате: резал, шил, строгал, таскал плахи. В голове держался сухой лекарский счет надрезов и капель. Но сейчас перед ним предстала женщина щедрой, первозданной плоти.

У Марты была бархатистая кожа сливочного оттенка, пахнущая молоком и клевером. Плечи — покатые, сильные, но нежные, а колоссальная, грузная, налитая грудь с крупными ареолами колыхалась при каждом вздохе, едва прикрытая тканью. На ключицах чернели багровые ссадины от колодки.

Алексей сглотнул пересохшим горлом. В висках набатом стукнула кровь.

Молодое тридцатилетнее тело отозвалось на близость с властной силой. Внизу живота налилась тугая пружина, дыхание сбилось. Он слишком долго был один — и в той жизни, и здесь.

Он унял дрожь в пальцах, взял мазь и осторожно прикоснулся к ключице.

Кожа Марты оказалась обжигающе горячей и мягкой. От прикосновения шершавых ладоней великанша мелко вздрогнула. Ее бархатные уши опустились, кончики вспыхнули румянцем, а из груди вырвался стонущий вздох:

— Му-у-у…

Она не отстранилась. Карие глаза затуманились сонной поволокой. Она покорно запрокинула голову, подставляя под его пальцы шею и покат вздымающейся груди.

Алексей круговыми движениями втирал мазь в ссадины. Воск и прополис таяли, отдавая медовый дух. Пальцы неизбежно задевали край ее бюста, по телу Марты пробегала сладкая дрожь, а кисточка хвоста томно скользила по одеялу.

И тут за спиной Алексея раздался мягкий шаг.

Лиска не осталась в стороне. Волчье чутье уловило перемену в воздухе мгновенно: она почуяла, как дух мыла и дегтя сменился плотным, пьянящим духом желания.

Она бесшумно подошла сзади — ступая на обе ноги, плавно покачивая бедрами, — и опустилась на колени рядом с Алексеем.

Ее плечо плотно вжалось в его руку. В янтарных глазах горел собственнический огонек волчицы, заявляющей права на вожака.

— Дай помогу, — шепотом с хрипотцой сказала Лиска.

Она взяла рушник, но рука ее легла поверх его ладони, прижимая к ключице Марты. Лиска подалась вперед, дыхание обожгло его шею:

— Она мягкая… как сено. А руки у тебя горячие, Алексей.

Пепельное ухо мазнуло по его щеке, а хвост плавно обвился вокруг его бедра.

Алексей замер между ними.

С одной стороны — сливочная, томная Марта, чей бюст вздымался под ладонями, источая тепло. С другой — упругая, жилистая Лиска, прижавшаяся к боку всем телом с пьянящей преданностью.

Воздух в горнице сделался густым, грозовым.

Алексей шумно выдохнул через нос, усмиряя сердце. Он оставался хозяином дома, но плоть брала свое: это больше не был лазарет для беглецов. Это было его гнездо. Его дом, где женщины делили с ним хлеб и кров.

Он довел пальцы до края раны, завершил растирку и накинул полотно Марте на плечи, прикрывая наготу.

Марта тихонько выдохнула, подалась вперед и ткнулась лбом ему в грудь — туда, где гулко колотилось сердце.

А Лиска обвила его левую руку пальцами, положила подбородок на плечо и победно сверкнула глазами в полумрак.

— Спать пора, — голос Алексея прозвучал глухо, с бархатной хрипотцой, от которой у обеих девушек в один лад дрогнули уши. — Ночь на дворе.

Он поднялся, задул плошку на столе.

Изба погрузилась в теплый полумрак, освещаемый углями из печи.

Алексей лег на нары посредине. Марта улеглась к теплой кирпичной стене, прижавшись к его правому боку — мягкая, тихо вздыхающая во сне. А Лиска юркнула под тулуп слева, обвила его талию руками, закинула ногу в бандаже поверх его колен и уткнулась носом в шею.

Ее дыхание щекотало кожу. Хвост волчицы укрыл бедро, а тепло Марты за спиной грело, как вторая печь.

Алексей завел руку под голову, глядя в темноту потолка.

Сердце билось мощно и жарко. За стенами выл предзимний ветер, неся морозы, но здесь, в бревенчатой усадьбе у ручья, рождалась новая жизнь — замешанная на спасенной крови, честном труде и древней силе, что держит род человеческий на этой земле.