С самого утра в избе завели лекарскую стряпню чистейшей крестьянской пробы.

На шесток печи, где ровно дышали алые березовые угли, Алексей водрузил маленький глиняный горшок с толстыми стенками. Туда пошел кусок прошлогоднего топленого свиного сала — белого, плотного, пахнущего чистым жиром без пригари, — и четверть круга ярового пчелиного воска, отыскавшегося в сундуке Тихона. Воск лежал старый, медового цвета, с застрявшими сосновыми иголками и духом сухого разнотравья.

Лиска сидела на широкой лавке, подвернув здоровую лапу под себя и бережно пристроив верный костыль у стены. Ее пепельные уши стояли торчком, чутко поворачиваясь вслед за каждым движением лекаря, а янтарные глаза следили за шипящим варевом с тем жадным, ревнивым вниманием, с каким смотрят на рождение чуда.

— Мазь варить — это тебе не кашу мешать, — наставительно произнес Алексей, срезая ножом тонкую стружку воска прямо в тающий жир. — Чуть перегреешь — смола сгорит, целебная сила в дым уйдет. Чуть не догреешь — воск крупинками встанет, на ране пленку не удержит. Ну-ка, бери мутовку, серянка.

Он протянул ей выструганную из сосновой развилки палочку-мутовку с четырьмя круглыми сучками на конце. Лиска взялась за деревянную ручку обеими руками, пальцы ее мелко подрагивали от гордости и волнения:

— Мешать?

— Мешай. Медленно, по кругу, чтоб жир остывать не успевал. А я порошок подсыплю.

Жир разошелся в прозрачное янтарное масло. Алексей взял берестяную плаху и щепоть за щепотью стал опускать в горшок ту самую зеленую зверобойную пыль, которую Лиска вчера растирала в ступке. Масло тихо зашипело, по избе поплыл густой, плотный дух цветущей дубравы, воска и смолистой хвои. Варево на глазах начало густеть, наливаясь темным, изумрудно-болотным цветом.

— Вот так, держи темп, — кивнул Алексей, глядя, как девка с яростным старанием водит мутовкой по глиняному дну. — Теперь пусть остывает у заслонки. Это тебе лучшая мазь от любой коросты, гноя и ожога. Зверобой рану сушит, жир мягчит, а воск от грязного воздуха заслон ставит. Поняла науку?

— Поняла, — выдохнула Лиска, часто и радостно закивав. — Зверобой — сушит, воск — держит. Я запомнила, Алексей. Всё до словечка в голове держу.

— Голова у тебя соображает, это хорошо. Ладно, остынет — перельем в туесок. А я пока в сарай пойду, ларь под ячмень сбивать, а то мыши старостино зерно в три дня сточат.

Алексей накинул жилет, взял топор с рубанком и ушел на задворки.

В просторном бревенчатом сарае пахло сухой трухой и паутиной. Алексей натаскал из штабеля широких сосновых плах, разметил их угольником и принялся строгать. Рубанок ходил с упругим, радостным звоном, выплевывая из-под лезвия длинные, шелковистые завитки стружек. Руки помнили плотницкое дело до мелочей: сделать паз, выбрать четверть, подогнать клин так, чтобы щели не осталось даже для макового зерна.

Работа спорилась. Через пару часов на дощатом полу уже стоял массивный, пудовый ларь на четырех дубовых ножках — с плотной крышкой на кованых петлях и висячим деревянным клином. В такой закром ни одна полевка носа не подточит.

Он как раз выметал метлой стружку из углов, когда со стороны двора послышался надсадный бабий вой, переходящий в истошный визг.

Алексей бросил топор, шагнул к дверям сарая и выглянул наружу.

Через калитку, задыхаясь и поднимая подол поневы, летела Матрёна. На руках она тащила своего пятилетнего пацаненка — того самого конопатого Федьку. Мальчишка орал дурным голосом, захлебываясь слезами и прижимая к груди правую руку, обмотанную грязной окровавленной тряпкой.

— Николаич! — голосила баба на весь хутор, спотыкаясь о траву. — Спаси, родимый! Руку малец потеряет! Кровью изошел, криком исходит, матушка заступница!

Алексей в два широких шага перелетел через двор, перехватил бабу за плечи, встряхнул, возвращая ей рассудок:

— А ну замолчи! Чего воешь? В избу неси, быстро!

Они ввалились в горницу. Лиска, сидевшая у печи, при виде чужих людей мгновенно подобралась, прижав уши и выставив костыль вперед, словно копье, но Алексей коротко бросил: «Свои, Лиска, не рычи!» — и волчица послушно опустила оружие, отступив на нары, хотя янтарные глаза ее продолжали настороженно буравить незваных гостей.

Матрёна даже не обратила внимания на девку с волчьими ушами — бабий ужас вытеснил из ее головы всё на свете. Она плюхнула вопящего пацана на дубовую лавку у стола.

— Что стряслось? — Алексей опустился на колени перед мальчишкой, перехватывая его дрожащее запястье.

— С козлом играл у плетня, окаянный! — сквозь всхлипы запричитала баба, утирая пот с красного лица. — Козел на дыбы, малец о забор оперся, а там заноза… жердь старая, сухостойная! Загнал под ноготь, да глубоко! Свекровь давай булавкой каленой ковырять, кровь хлынула, палец раздуло как репу, синеет весь! Знахарка белореченская сказала — палец рубить надо, пока антонов огонь до плеча не дошел!

— Дуры вы деревенские, прости господи, — с глухой яростью сплюнул Алексей, аккуратно разматывая грязную тряпицу.

Рана выглядела скверно. Под ногтем указательного пальца сидел массивный черный обломок еловой щепы в вершок длиной. Местные бабы, пытаясь достать его раскаленной швейной иглой, разворотили ногтевое ложе в кровавую кашу, загнав щепу еще глубже под самый корень ногтя и занеся туда золу и грязь. Палец вздулся багровым, горячим, пульсирующим нарывом. Пацаненок бился в истерике, захлебываясь соплями.

— Лиска! — не оборачиваясь, скомандовал Алексей.

— Я здесь! — девка на костыле ловко, без единого лишнего скрипа оказалась у его плеча.

— Миску с теплой водой. Мыло. Ланцет тонкий с полки и мазь, что варили. Быстро.

— Всё сделаю, — Лиска метнулась к печи. Двигалась она на удивление быстро, приноровившись к деревянной опоре: одной рукой придерживала костыль, другой подхватила глиняный ушат, сгрузила на стол ланцет, чистый рушник и дымящуюся плошку с мазью.

Матрёна только рот открыла, ошалело моргнув при виде получеловека в сарафане своей золовки, но Алексей уже рявкнул:

— Матрёна, держи его за плечи! Наваливайся всей массой, чтоб не дернулся! Лиска, придерживай локоть. Крепко держи, когтями не царапай.

Лиска опустила свою узкую, жилистую ладонь на руку мальчишки чуть выше запястья. Хватку волчица держала железную — мышцы звенели струной. Малец попытался брыкнуться, но наткнулся на прямой, спокойный взгляд янтарных глаз, в которых не было ни капли злобы, только звериная уверенность. Пацаненок вдруг всхлипнул, замер и уставился на ее пепельные уши, открыв рот и забыв про крик.

Алексей действовал мгновенно.

Опустил палец мальчика в раствор щелока и соли, размягчая запекшуюся кровь. Взял тонкий ланцет, прокаленный над свечой. Точным движением лезвия подсек краешек развороченного ногтя, освобождая ход, кончиком тонких кованых щипчиков зацепил край расщепленной щепы и плавным, неотвратимым рывком потянул по оси.

Длинная, покрытая серозной мутью заноза вышла целиком, с легким влажным хлюпом.

Следом брызнула скопившаяся кровь с гноем. Напряжение в тканях спало в ту же секунду. Палец мгновенно побледнел, острая пульсация отпустила — пацаненок только судорожно вздохнул и уткнулся мокрым носом в материнский подол.

— Вот и весь твой «антонов огонь», Матрёна, — Алексей промыл ранку крутым солевым раствором, высушил холстом. Зачерпнул деревянной лопаточкой толстый слой еще теплой изумрудной мази, густо залепил ногтевое ложе. — На, Лиска. Держи тесьму. Бинтуй. В три оборота, не перетягивай сустав.

Лиска подобралась, пальцы ее заработали аккуратно, чутко. Она наложила повязку ровно, виток к витку, завязала надежный двойной узелок и осторожно погладила пацана по взъерошенным волосам:

— Всё, маленький. Больше не горит. Не плачь.

Мальчишка шмыгнул носом, посмотрел на свой забинтованный палец, потом на Лиску и робко улыбнулся сквозь слезы:

— Тетя с ушками… не больно.

Матрёна осела на край лавки, ноги у бабы подкосились. Она посмотрела на ровную повязку, на выброшенную занозу, потом перевела ошалелый взгляд на Лиску, стоящую рядом с костылем, и наконец уставилась на Алексея. В глазах деревенской бабы плескался священный восторг, перемешанный со слезами облегчения.

— Николаич… батюшка… — прошептала она, прижимая руки к груди. — Да ты ж… ты ж дитё от увечья спас! Свекровь-то старая со свету сжить хотела, каленым железом тыкала!.. А девка-то твоя… помощница-то… как шелком перевязала!

— Мазь ее работы, — Алексей вытер руки и устало улыбнулся. — Сама травы терла, сама варила. Повязку три дня не мочить. Через три дня снимешь — там чистая розовая кожа будет. А свекрови своей скажи: еще раз сунется к ране с немытой булавкой — я ей лично уши дегтем залью.

Матрёна вскочила, бросилась было целовать Алексею руки, но он вовремя отвел ладони:

— Будет тебе, Матрёна. Иди домой, пои мальца молоком.

— Завтра кувшин масла топленого принесу! И пирогов с черникой напеку цельное корыто! — тараторила баба, подхватывая затихшего пацаненка на руки. У самого порога она остановилась, низко поклонилась Лиске: — Спасибо тебе, девица. Уж прости, коли дурно поначалу подумала. Руки у тебя золотые.

Когда дверь за ними закрылась, в горнице повисла глубокая, умиротворенная тишина.

Лиска стояла посреди избы, опираясь на костыль. Уши ее пылали жаром, хвост за спиной мелко, смущенно подрагивал. Она посмотрела на свои тонкие пальцы, испачканные зеленой мазью, потом на Алексея, на лице ее сияла такая ошеломленная, детская гордость, словно ей только что вручили княжескую грамоту.

— Слышал, Алексей?.. — шепотом произнесла она. — Она сказала… девица. И «спасибо» сказала. Баба человеческая… мне поклонилась.

— А ты думала, за что людям кланяются? — Алексей подошел, с легким щелчком опустил ладонь ей на затылок, взъерошив мягкую шерсть между ушами. — За дело, Лиска. Только за дело. Запомни это на всю жизнь: когда у тебя в руках ремесло и польза для людей — плевать всем на твои уши и на клейма. Ты теперь лекарь. Поняла?

— Поняла, — тихо, благоговейно выдохнула она и прижалась щекой к его широкому предплечью, тихонько и хрипло заурчав горлом от безграничного, теплого покоя.

К вечеру небо затянуло сизой, слоистой пеленой. Ветер сменился на северный — холодный, влажный, несущий с дальних болот отчетливый запах близкого мокрого снега и затяжного ненастья.

Алексей стоял посреди двора, задрав голову и прищурившись на северный скат крыши.

Тот временный латочный ремонт конька, что он сделал в первый день, спас бы от короткого летнего дождика, но перед настоящей осенней распутицей это была чистая фальшивка. Две стропильные ноги над сенями подгнили у самого комля, в месте врубки в верхний венец: дерево там просело, и на скате образовалось пологое корыто. Первый же пудовый пласт сырого мокрого снега проломит эту труху внутрь, и тогда плакали и печь, и сухой мох, и весь лекарский покой.

Одному выставить новые стропила из сырой лиственницы и натянуть коньковую слегу было не под силу даже медведю: бревно длиной в четыре сажени надо не просто поднять на высоту двух человеческих ростов, его надо удержать на покатах, пока второй человек забивает кованые скобы и расклинивает пазы. Нужен был напарник. И не заморыш какой-нибудь, а мужик с каменным хребтом.

— Лиска, — Алексей заглянул в горницу, где девка при свете лучины старательно нарезала тонкими полосками выстиранное полотно на свежие бинты. — Я до кузницы сбегаю. Скоро стемнеет, засов за мной опусти.

— До кузницы? — Лиска подняла голову, пепельные уши дернулись. В янтарных глазах уже не было паники, только деловой интерес. — За гвоздями?

— За Сидором, — усмехнулся Алексей. — Крышу до первых дождей перебрать надо, а у меня рук всего две. Одному стропильное бревно не вскинуть.

— Он… придет? — спросила она, несмело огладив край сарафана. Чужих людей она всё еще дичилась.

— Придет, куда денется. Я его жеребцу копыто спас, теперь его очередь спину гнуть. Сиди, дверь держи.

Алексей припустил по подмерзающей тропе быстрым, размашистым шагом.

В кузнице на окраине Белоречья работа уже затихала. В полумраке жарко тлел горн, плюясь багровыми искрами в закопченный вытяжной колпак. Сидор, мокрый от пота, в одном кожаном фартуке поверх широких штанов, сидел на дубовой колоде у наковальни и не спеша пил квас из массивного деревянного жбана.

Буян, лежавший у его ног, вскочил первым: радостно взвизгнул, застучал хвостом по куче окалины и сунулся мокрым носом прямо в ладонь Алексея.

— О, Николаич! — кузнец отер усы рукавом, поставил жбан на наковальню. — Заходи, гостем будешь. Квас ядреный, с хреном и мятой, баба моя ставила. Хлебнешь?

— Не откажусь, — Алексей принял жбан, сделал три долгих глотка. Квас обжег горло хмельной прохладой, вышибая слезу. — Доброе питье. Но я к тебе по делу, кузнец.

— Выкладывай. Коли железо погнуть — так горн еще не остыл.

— Не железо. Дерево. Крышу на заимке надо скидывать по северному скату. Стропила сгнили напрочь, слегу повело. Завтра-послезавтра дожди зарядят, зальет избу к лешему. Мне напарник нужен на целый день. Одному лиственничную плаху на конек не завести.

Сидор даже не задумался. Он крякнул, поднялся на ноги во весь свой саженный рост, так что макушкой едва не задел закопченные матицы потолка, и с размаху опустил пудовую лапищу на плечо Алексея:

— Сказано — сделано, Николаич! Ты моего Буяна от могилы отвел, Ворона на ход поставил, а я тебе за стропило откажу? Да меня бабы в деревне со стыда с кашей сожрут! Завтра на зорьке буду у тебя. Возьму два колуна широких, ворот ручной с конопляным канатом и скоб стропильных добрый пук. Сладим крышу, простоит еще полста лет!

— Сговорились, — Алексей пожал дубленую руку кузнеца. — За мной — стол. Голодным работать не дам.

Вернувшись на хутор, Алексей первым делом затеял хозяйственную подготовку.

Плотницкая работа на ветру выматывает жилы досуха: два мужика за день перетаскают целые возы сырого леса, и пустой кашей тут не отделаешься — мужику нужно густое, горячее варево с добрым куском сала, чтобы мышцы не сводило от холода.

— Лиска, бросай холсты, — скомандовал Алексей, сбрасывая кафтан. — Завтра кузнец придет на весь день. Нам его кормить надо так, чтоб ложка в миске стояла.

Лиска проворно соскочила с нар, пристроив березовый костыль под мышку. В ее глазах блеснул азартный, хозяйский огонек:

— Мясо?

— Мясо. Доставай из подпола тот кусок свиного окорока, что староста дал. Репу чисть, луку три головки крупно поруби. И чугун самый большой оттирай песком, ведерный. Будем варить густую похлебку с ячменем, чтоб к полудню разварилась в кисель.

Работа закипела. Лиска, орудуя ножом на удивление ловко, крошила плотную репу ровными брусками, чистила лук, смешно щурясь и фыркая, когда едкий сок бил в чуткий нос. Алексей нарубил топором мерзлое мясо вместе с хрящами и мозговой костью, опустил в чугун, залил студеной колодезной водой и задвинул в печь, обложив березовыми плашками.

К полуночи по избе поплыл такой плотный дух томленого свиного навара с ячменем и печеным луком, что за забором в ельнике тоскливо тявкнула какая-то дикая лисица.

Рассвет едва забрезжил серым светом над дубравой, а на тропе уже заскрипели грузные шаги.

Сидор явился без опоздания. На широком плече он нес связку плотницких топоров, массивный ручной ворот с барабаном и бухту толстого каната в палец толщиной.

— Здорово, хозяева! — громыхнул кузнец с порога, вваливаясь в сени.

Лиска, стоявшая у шестка с ухватом, от неожиданности вздрогнула, уши мгновенно прижались к голове, а хвост под сарафаном нервно хлестнул по щиколотке. Но она не убежала: упрямо выпрямила спину, опираясь на костыль, и встретила взгляд гиганта прямым взором.

Сидор замер на пороге, оглядел девку с ног до головы: чистое льняное платье, аккуратно забинтованная берестяным лубком лапа, пепельные уши, торчащие из расчесанных волос. Ноздри кузнеца дрогнули, втягивая сытный запах мясной похлебки.

— Здорово, девица, — кузнец степенно склонил голову, сняв шапку. — Слыхал я про тебя от Матрёны. Справно пацану занозу вынула. Деревня теперь гудит: говорят, у Николаича помощница с волчьим умом и золотыми руками объявилась.

Лиска густо покраснела до самых кончиков ушей, опустила глаза в пол, но кончик ее хвоста несмело, смущенно вильнул.

— Хватит лясы точить, — Алексей вышел из горницы, затягивая сыромятный пояс. — Чайку с сухарями наскоро хлебнем — и наверх. Пока дождь не брызнул.

Работа началась без раскачки.

Первым делом содрали старую гнилую дранку над сенями. Дерево под руками Сидора с треском ломалось, обнажая потемневшие от сорокалетних дождей стропила. Алексей орудовал ломиком, выдергивая кованые, заржавевшие гвозди.

Два стропильных бревна оказались черными, источенными короедом и сыростью — они держались только на честном слове.

— Держи стропило, Сидор! — крикнул Алексей, сидя на верхнем венце сруба. — Срубаю шип!

Кузнец навалился могучей грудью на подгнившее бревно, удерживая его от падения внутрь избы, пока Алексей точными ударами топора перерубал удерживающий замок. Бревно с глухим гулом рухнуло во двор, подняв тучу прелой пыли.

Взамен Алексей заготовил два свежих лиственничных ствола — прямослойных, смолистых, звенящих под обухом как чугун.

Тут и пригодилась кузнечная сноровка. Сидор намертво закрепил ручной ворот на угловом столбе сарая, перекинул канат через конек крыши, сделав надежную петлю. Алексей снизу подвел под бревно покаты — две гладкие сосновые жерди, густо смазанные свиным салом.

— Пошла родимая! Крути, Сидор!

Кузнец уперся сапогами в глину и мерно, с хриплым выдохом стал наваливаться на рукояти ворота. Мышцы на его широкой спине вздулись узловатыми буграми. Канат со скрипом натянулся, зазвенел, выжимая влагу из волокон. Массивный лиственничный ствол медленно, плавно пополз по жирным покатам вверх, на высоту второго яруса.

Алексей сверху направлял комель багром, ловя паз.

— Стоп! Осаживай!

Лиственница с глухим, плотным стуком встала комлем в вырубленное гнездо верхнего венца. Алексей тут же загнал в стык кованую скобу, припечатав ее тремя сокрушительными ударами обуха. Металл вошел в сырое дерево со звоном, связав стропило со стеной намертво.

Следом пошло второе бревно. Затем — новая коньковая слега. К полудню основной костяк северного ската стоял монолитно: ни люфта, ни скрипа, хоть пушку закатывай.

К часу дня мужики спустились вниз. Рубахи на обоих взмокли до темных пятен, пар от разгоряченных тел валил клубами на холодном ветру, ладони ныли от смолы и железа.

В избе их ждал накрытый стол.

Лиска не сидела сложа руки: посреди стола высился ведерный дымящийся чугун, источавший ядреный мясной дух. Рядом лежала горка крупно нарезанного ситного хлеба, миска соленых груздей с сиреневым луком и глиняный кувшин с ледяным травяным взваром.

Она сама разлила похлебку деревянным половником по глубоким глиняным мискам. В каждой плавали крупные куски разварившейся свинины, янтарная репа и вязкий, разбухший ячмень.

— Садитесь… кушать, — тихо, но твердо сказала она, подавая Сидору широкую деревянную ложку.

Кузнец сел на лавку, шумно выдохнул, зачерпнул варева, подул на пар и отправил ложку в рот. Глаза великана округлились. Он проглотил, замер на секунду, прислушиваясь к ощущениям, а затем принялся черпать похлебку одну ложку за другой, с хрустом заедая хлебом и соленым грибом.

— Мать честная… — пробормотал Сидор, утирая бороду рукавом и переводя дух после первой миски. — Николаич, да у тебя тут боярская трапезная! Моя Дарья так наваристо не сварит, хоть тресни! Девка, дай-ка добавки, не побрезгуй!

Лиска заулыбалась — открыто, радостно, пепельные уши победно встали торчком. Она ловко, на своем березовом костыле, подскочила к чугуну, зачерпнула самый жирный кусок со дна и плюхнула кузнецу в миску:

— Ешь, Сидор. Там еще мосол остался, погрызешь.

Алексей ел не спеша, чувствуя, как плотная горячая еда возвращает в изнуренные мышцы силу. Приятная истома разливалась по жилам, смывая ломоту тяжелого труда.

После короткого роздыха пошла вторая часть: обрешетка и свежая дранка.

Теперь работа летела в два топора. Лиска стояла внизу, у крыльца, и отбирала ровные сосновые плашки, связывая их бечевой в удобные пачки, чтобы Алексею было сподручнее втягивать их наверх веревкой. Девка приноровилась действовать быстро, угадывая каждое движение лекаря без слов: только он опустит конец каната — внизу уже привязана свежая вязанка сухого гонта и мешочек с коваными гвоздями.

Когда первые капли холодного осеннего дождя ударили по пожелтевшей траве двора, последний гвоздь вошел в коньковую доску.

Алексей и Сидор стояли на пригорке у калитки, глядя на обновленную усадьбу.

Северный скат крыши сиял свежей, пахучей золотистой дранкой — плотной, подогнанной чешуя к чешуе, в три слоя перекрытия. Вода с такого ската скатится как с гусиного пера, ни единая капля не просочится под стропила.

— Ну вот и всё, Николаич, — Сидор сплюнул под ноги, отирая испачканные смолой ладони о фартук. — Теперь пусть хоть снег в сажень валит. Крыша монолитная стала. Сто лет простоит, нас с тобой переживет.

— Спасибо, Сидор, — Алексей крепко пожал руку кузнеца. — Век не забуду.

— Полно тебе, сочлись, — отмахнулся великан, закидывая веревки на плечо. — Ты девку свою береги. Справная она у тебя. Хозяйственная. В деревне про нее уже дурного никто не скажет — мужики за Федьку Матрёниного горой встанут, ежели кто косо поглядит. Бывай, лекарь!

Когда кузнец ушел, дождь разошелся вовсю: мелкий, холодный, секущий по стеклам.

Алексей зашел в избу, задвинул массивный дубовый брус и с наслаждением сбросил мокрую от пота и дождевой сырости рубаху.

В горнице стояло сухое тепло. Печь дышала ровным жаром. Сверху, с крыши, доносился лишь мерный шорох водяных струй, бегущих по смолистой дранке и срывающихся водопадом в водосточный желоб. Ни капли внутри. Ни единого сквозняка.

Лиска сидела на лавке у стола, держа в руках деревянную плошку с теплой водой и чистый рушник:

— Руки мой, Алексей. Смола пристала.

Он подошел, опустил натруженные ладони в воду. Девка осторожно, кончиками пальцев смывала черные потеки дегтя и соснового клея, сосредоточенно прикусив губу. Уши ее мирно лежали на мягких волосах, а хвост обвивал ножку стола спокойным пушистым кольцом.

— Ну что, Лиска, — тихо сказал Алексей, глядя на ее склоненную голову. — Крыша у нас есть. Еда есть. Печь топится. Пусть теперь зима приходит — мы к ней готовы.

К полуночи дождь сменился ледяной крупой.

Она сыпала с низкого, набрякшего черного неба, шуршала по свежей сосновой дранке сухим перестуком. Ветер с севера крепчал, наваливался на вековые дубы за ручьем, и сквозь толстые лиственничные стены избы доносился глухой вой непогоды. В щели под дверью потянуло промозглым подвальным холодом — тем самым первым предзимьем, от которого стынет вода в кадках и коченеют пальцы.

В горнице березовые угли в печи уже задернулись сизой пленкой пепла. Жар от кирпичной кладки еще держался, но тепло поднималось к матицам, а по выскобленным доскам пола стелился колючий сквозняк.

Лиска не спала.

Она лежала на нарах у печи, свернувшись плотным клубком под овчинным тулупом, но сон не шел. Чуткие пепельные уши вздрагивали на каждый порыв ветра за окном.

Но тревожил ее не ветер.

Через полумрак избы ее янтарные глаза неотрывно смотрели в угол у окна. Там, на широкой дубовой лавке, лежал Алексей.

Он спал на боку, подстелив под ребра узкую полосу войлочной кошмы и натянув до подбородка суконный кафтан. Широкие в кости плечи его едва умещались на доске, одна мускулистая рука свешивалась вниз, почти касаясь половиц. Дышал он глубоко, размеренно, но Лиска слышала, как он изредка вздрагивает во сне от сквозняка, натягивая воротник на ухо.

Для ее волчьей, стайной натуры эта картина причиняла глухую боль.

В степных кланах закон холодной ночи был абсолютен: в мороз вожак и стая спали вместе. Они сбивались в плотный живой клубок, грея друг друга дыханием, пряча носы в густую шерсть сородичей. Тот, кто оставался один на краю логовища — замерзал до рассвета.

А здесь… Ее вожак. Человек, который вырвал ее лапу из капкана, накормил горячим мясом, дал имя и защитил перед старейшиной — спал один на узкой холодной лавке у сквозящего окна. А она нежилась на широких, набитых сухим сеном нарах у теплой печной стены.

Это шло против стайного чина.

Лиска тихонько приподнялась на локтях. Перебитая голень в берестяном лубке отозвалась тупой ломотой на смену погоды, но кость держалась мертво. Брать костыль она не стала — дерево застучит по полу, разбудит его.

Она осторожно спустила здоровую ногу на доски. Холод обжег ступню. Закусив губу и удерживая равновесие руками, Лиска сползла с нар на четвереньки.

Опираясь на колени и здоровую лапу, держа перевязанную голень на весу, она бесшумно поползла через темную горницу.

Сквозняк холодил голые плечи под полотном рубахи, но она упрямо двигалась вперед, ориентируясь на мерный звук его дыхания и густой запах дыма, дегтя и мыла.

Залезть к нему на лавку она не смела. Она добралась до угла стола, нащупала на полу старую овечью шкурку, которую Алексей бросал под ноги, подобрала ее под себя и свернулась калачиком прямо на досках, в полувершке от свисающей руки лекаря.

Поджала лапы под грудь, обвила хвостом озябшие пальцы и осторожно, едва дыша, ткнулась мокрым холодным носом в его огрубевшую ладонь.

Почувствовав тепло его кожи, Лиска облегченно выдохнула и закрыла глаза. Вожак был рядом. Очаг был под защитой.

Алексей проснулся около трех часов ночи.

Привычка сельского фельдшера, спавшего урывками между вызовами, сработала мгновенно: мозг зафиксировал чужое прикосновение. Он не дернулся — просто открыл глаза в темноту, вслушиваясь в тишину избы.

Пальцы правой руки упирались во что-то шелковистое, теплое, подрагивающее от мелкой дрожи.

Алексей свесил голову с лавки. В сером свете от окна он разглядел худенькую фигурку на шкурке. Пепельные уши Лиски были прижаты, кончик хвоста прикрывал нос, а сама она мелко дрожала от сквозняка, но не уходила, упрямо прижимаясь лбом к его пальцам.

— Мать честная… — пробормотал Алексей едва слышным басом. — Ты чего удумала, дуреха?

Лиска вздрогнула, вскинула голову. Янтарные глаза блеснули виноватым испугом:

— Я… тихо… я не мешаю, Алексей. Не гони.

— Не мешает она, — Алексей сел на лавке, опустил босые ноги на пол и тут же почувствовал, как стынут пальцы. — Ты с ума сошла, волчья морда? На полу сквозняк в палец толщиной! Застудишь надкостницу — я тебя потом до лета на ноги не поставлю!

— Там… холодно, — шепотом выдавила она. Зубы мелко выстукивали дробь. — Одной… в стае так нельзя. Вожак на ветру мерзнет, а я на сене?.. Не могу я там одна, Алексей. Душа воет.

Алексей посмотрел на ее озябшие пальцы, на торчащие ключицы, на глухую, нерассуждающую преданность в ее глазах — и вся напускная строгость слетела с него в один миг.

Он натужно выдохнул, покачал головой:

— Стая, говоришь… Эх, горе ты мое лесное.

Он наклонился, подхватил ее под мышки и под колени, одним слитным движением оторвав от холодного пола. Лиска пискнула от неожиданности, инстинктивно обхватив его за шею тонкими руками. Она была легкой, как охапка сухого хвороста, и холодной, словно сосулька.

Алексей в три шага пересек избу, подошел к нарам у печи и опустил ее на душистое, теплое сено.

— Лежи, — велел он.

Лиска сжалась в комок, ожидая, что он развернется и уйдет обратно к своему окну.

Но Алексей скинул кафтан, подхватил войлочную кошму с лавки, бросил ее поверх сена, чтобы нары стали еще мягче, и полез следом.

Места у деда Тихона хватало с запасом — на этих нарах свободно улеглись бы трое здоровых мужиков. Алексей лег с краю, надежно отсекая своим корпусом сквозняк от горницы, потянул широкий овчинный тулуп, укрывая обоих до подбородка, и завел руку под голову.

— Всё, — глухо бросил он в темноту, глядя в беленый бок печи. — Никаких полов. Замерзнем оба — кто свиней старосте лечить станет? Спи давай.

Лиска замерла под плотным овчинным тулупом, боясь шелохнуться. Она лежала спиной к нему, чувствуя, как от его широкой груди исходит сухое печное тепло.

Прошла минута. Другая.

Потом она несмело, сантиметр за сантиметром, подалась назад. Прижалась худыми лопатками к его ребрам, подтянула здоровую лапу к животу, а пушистый пепельный хвост плавно лег поверх его бедра, согревая своим мехом.

Из ее горла вырвался прерывистый вздох облегчения, перешедший в низкий, ровный, вибрирующий рокот. Это была волчья песнь покоя — тихая дрожь связок, рождающаяся только тогда, когда стая в сборе, пещера закрыта, а у входа спит вожак.

Алексей почувствовал, как обмякли ее напряженные мышцы. Он положил увесистую ладонь ей на плечо, придержав, чтобы не скатилась на край:

— Спи, серянка. Завтра снег разгребать.