Утренний заморозок посеребрил траву во дворе колким, хрустким инеем.

Воздух звенел такой прозрачностью, что дальние сосны на холме казались вырезанными из кровельного железа. Дым из трубы усадьбы деда Тихона поднимался ровным, плотным белым столбом строго в зенит — верная примета долгой, сухой и ясной поры.

Алексей поднялся за час до рассвета. Первым делом проверил Лиску: рука легла на шею под пепельными волосами. Кожа хранила утреннюю прохладу, была чуть влажной от спавшего жара, пульс под пальцами шел размеренно, без лихорадочной чечетки. Девушка спала глубоко, подвернув хвост под колена, кончики ушей изредка вздрагивали, ловя далекий перестук дятла на сухостое за ручьем.

Он растопил печь, поставил чугунок со вчерашней кашей на шесток, налил в глиняную плошку кипятка, бросив туда добрую щепоть сушеной душицы.

Когда Лиска открыла глаза — чистые, без лихорадочной мути, с отчетливыми узкими зрачками в янтарной радужке, — Алексей уже был одет в чистую льняную рубаху, поверх которой натянул плотный кожаный жилет смолокура.

— Проснулась, работница? — он присел на край нар, протягивая кружку с парящим взваром. — Пей давай. Сегодня день важный: я в деревню ухожу, к кузнецу. Коня глядеть надо.

Лиска, только потянувшаяся к глиняному боку, замерла. Пальцы судорожно сжались на полотне рубахи, пепельные уши мгновенно легли назад, вжимаясь в шерсть на затылке. В глазах плеснула серая муть застарелого страха:

— В деревню?.. Ты… старосте скажешь? Ловчих позовешь?

Алексей даже не поморщился — природу этого страха он знал насквозь. Битое животное не верит человеческому добру сразу; ему нужны недели, чтобы перестать ждать свиста кнута за каждый кусок хлеба.

— Дура ты, Лиска, хоть и с ушами, — спокойно, без злобы уронил он, взял ее костлявую руку и вложил в ладонь теплую кружку. — На кой черт мне твои ловчие? Чтобы забор поломали и в избу навоза нанесли? Сказал же: кузнецов жеребец захромал. Кузнец мне навесы ковал, теперь моя очередь долг закрывать.

Она смотрела снизу вверх, губы мелко подрагивали, пар от взвара щекотал заостренный нос:

— А если… придут? Пока тебя нет?

— Не сунутся, хутор на отшибе. Но береженого бог бережет. Я дверь снаружи на кованый крюк накину, а ты изнутри засов дубовый опусти. Знаешь, как брус ходит?

Лиска медленно кивнула.

— Вот и ладно. Опустишь запор — и сиди тихо, как мышь под веником. Горох перебирай, кашу ешь, печь я перекрыл, угара не будет. Если кто чужой постучит — голос не подавай, собакой не лай. Я к полудню обернусь. Поняла?

— Поняла… — выдохнула она, и кончик хвоста под овчиной несмело вильнул по сену. — Я… ждать стану, Алексей. Засов опущу.

— Вот и умница. Держи миску.

Он подождал, пока она задвинет за ним массивный дубовый брус, проверил крепость запора снаружи, навалившись плечом — дверь стояла монолитно, не шелохнувшись, — и зашагал по подмерзшей колее в сторону Белоречья.

Морозный воздух щипал ноздри. Сапоги мерно хрустели по заиндевевшей полыни.

Кузница стояла на противоположном краю деревни, у самой запруды, где шум падающей воды заглушал железный звон. Воздух здесь был плотным, пахнущим едким чадом древесного угля, печной окалиной и пережженным салом, в котором калили инструмент. Из распахнутых створ вырывались снопы багровых искр: Сидор в одном кожаном переднике на голый торс осаживал на наковальне массивный лемех плуга, орудуя ручником так споро, словно держал в кулаке березовую ветку.

Рядом, привязанный к коновязи, переступал с ноги на ногу костистый ломовой битюг вороной масти — с густыми щетками на бабках и широким, как русская печь, крупом. Конь натужно храпел, закладывал уши и то и дело поджимал левую заднюю ногу, не решаясь опереться на подкову.

Буян с перевязанным чистым холстом боком лежал у порога на куче сухого шлака. Увидев Алексея, пес привстал, вильнул купированным хвостом и утробно, басовито гавкнул, встречая человека.

— Здорово, Сидор! — окликнул Алексей, перешагивая через кучу кричного лома.

Кузнец опустил молот на наковальню, отер рукавом закопченный лоб и осклабился в черную бороду:

— А, Николаич! Легок на помине! Глянь на этого черта вороного. Третий день ногой бьет, землю роет, а наступить не может. Клещи к копыту подношу — зубами щелкает, убить норовит. Бабы шепчут, будто кикимора болотная в стрелку плюнула, заговор требуют читать.

— Кикимора у баб твоих в головах завелась, — усмехнулся Алексей, подходя к коню. — Огладь его, Сидор. К морде встань, за недоуздок держи мертво. Разговаривай с ним.

Алексей зашел жеребцу сбоку, положил ладонь на круп. Мышцы под шкурой натянулись канатами.

— Тише, Ворон, тише, парень… — Алексей повел ладонью вниз по бедру, ощупывая сухожилия, спустился к суставу и уверенно сжал каштаны, перехватывая путо. — Ап, ножку! Ап!

Жеребец всхрапнул, попытался выдернуть копыто, но Сидор рявкнул ему в самое ухо, натянув сыромятный повод, а Алексей уже зажал копыто между коленями, подошвой кверху.

Картина открылась ясная. Никакого колдовства: стрелка была намертво забита навозом вперемешку с острой речной галькой. В наружной боковой бороздке глубоко засел кованый гвоздевой обломок — старая заковка, которую криво вогнали при прошлой перековке. Вокруг залома роговой башмак отслоился, а из-под белой линии сочилась темная, вонючая сукровица.

— Нож копытный подай, Сидор, — бросил Алексей. — И рашпиль.

Кузнец сунул ему кривой серповидный резак из каленой полосы. Алексей принялся за дело.

Он срезал мертвый, загнивший рог тонкими стружками, аккуратно добираясь до живого слоя надкостницы. Конь вздрогнул всем телом, когда лезвие вскрыло нарыв: наружу брызнул сгусток серого гноя, принесший зверю мгновенное облегчение. Жеребец шумно выдохнул через ноздри, натяг повода ослаб.

Алексей вычистил полость, промыл рану крепким соляным щелоком из фляги, прижег края купоросом и густо забил полость конопляной паклей, пропитанной чистым березовым дегтем.

— Всё, ставь на землю, — Алексей отпустил ногу, распрямил затекшую спину. — Подкову старую долой, три дня пусть ходит босой по сухому гумну. В грязь не пускать, в телегу не прягать. Через три дня рог подсохнет, набьешь новую подкову, только ухнали бери тоньше и бей в зацеп, не вали к пятке. Понял?

Кузнец отпустил недоуздок. Ворон осторожно опустил ногу на шлак, перенес на нее вес, качнулся — и не захромал. Сделал шаг, второй, потянулся мордой к карману хозяина за сухарной коркой.

Сидор посмотрел на коня, потом на перепачканные дегтем пальцы Алексея, и в глазах гиганта застыло чистое, детское изумление:

— И всё?.. Ни молитвы, ни наговора?

— Чистая механика, Сидор. Железо в живом теле гниет, гной давит на кость — вот тебе и вся кикимора.

Кузнец молча повернулся, ушел в полумрак кузни и вынес на плече тугой холщовый куль:

— Держи, Николаич. Тут два пуда кузнечного угля — отборного, березового, жар дает свирепый. И вот еще… — он протянул моток вычесанного из конской гривы волоса толщиной в три пальца. — Баба велела отдать. Сказала, раны шить конским волосом сподручнее, он крепкий и гнили не знает.

— Вот за волос спасибо, дело великое, — Алексей бережно принял моток. В полевой работе чистый конский волос шел на вес серебра.

Взвалив мешок с углем на плечо, Алексей зашагал к хутору.

Утро разгулялось. Солнце съело иней, пахло мокрым дубовым листом и прелой землей. На душе стоял крепкий мужицкий покой: деревня платила добром за пользу, инструмент держал заточку, запасы прибавлялись.

Подойдя к усадьбе, он трижды мерно стукнул обухом ножа по косяку:

— Лиска, отворяй. Свои.

За дверью послышался торопливый стук. Заскрипели плахи, отошел массивный брус. Дверь распахнулась.

На пороге стояла Лиска.

Она держалась рукой за косяк, балансируя на здоровой пятке и поджав перебинтованную лапу. Пепельные волосы сбились, холщовая рубаха перекосилась, но глаза… В янтарных глазах светилась такая собачья, безудержная радость, словно перед ней распахнулись ворота рая. Уши стояли торчком, ноздри жадно втягивали воздух — дым, деготь, конский пот и морозный ветер. А хвост ходил ходуном с такой силой, что мерно колотил по бревенчатой стене.

Она не верила. До последней минуты ждала, что он уйдет и бросит ее, или приведет за собой людей с цепями. А он вернулся. С углем на плече и мотком конского волоса за поясом.

— Вернулся… — прошептала она пересохшими губами, и кончик носа ее дернулся.

— А куда б я делся? — Алексей шагнул в сени, сгрузил уголь на пол и строго нахмурил брови: — Ты какого лешего на порог вылезла? Сказано было на сене сидеть! А ну марш на нары, пока кости не сдвинула!

Лиска виновато прижала уши, но в глазах ее играло такое тепло, что рассердиться по-настоящему у него не вышло. Она неловко поскакала на пятке к нарам, смешно раскинув руки для равновесия, и плюхнулась на сено, подобрав под себя ноги.

— Ладно, скакунья, — Алексей запер дверь, скинул жилет. — Вижу, на месте тебе не сидится. Будем топором делу помогать.

Он вышел в сарай, порылся в заготовках Тихона и нашел березовую развилку — молодой комель с двумя расходящимися ветвями, срубленный года три назад и намертво высохший под навесом.

Занес заготовку в избу, сел на лавку у окна, достал скобель и топор.

Лиска сидела на нарах, обхватив руками колени, и зачарованно следила за тем, как пластуется дерево.

Алексей работал споро. Скобель снимал с березы тонкую, прозрачную стружку, обнажая плотную желтоватую плоть древесины. Он стесал развилку под размер ее плеча, врезал круглую рукоять для ладони, выверил высоту. Отрезал от старого полушубка полосу мягкой овчины, обмотал верхнюю перекладину, чтобы дерево не било подмышку, и зафиксировал мех вываренной льняной тесьмой, прихватив края сапожными гвоздиками.

Вышел крепкий, пружинистый костыль — легкий, но готовый принять вес взрослого мужика.

— А ну, вставай, серянка. Примерку делать будем.

Лиска с опаской взяла костыль, провела когтями по гладкой бересте, потрогала овчину:

— Это… палка?

— Не палка, а опора. Перекладину суй под мышку, ладонью держись за рукоять. Здоровую ногу ставь прямо, а больную держи на весу. И опирайся на дерево, а не на лапу. Поняла?

Он придержал ее за локоть, помогая встать. Лиска неуверенно налегла на мягкую овчину, перенесла вес. Дерево чуть спружинило, забирая нагрузку. Больная нога в лубках повисла в воздухе, не касаясь половиц.

Она сделала шаг вперед. Второй. Костыль глухо стукнул по лиственничной плахе. Боли в раздробленной кости не отозвалось.

Лиска замерла посреди избы. Глаза распахнулись широко, стали похожи на два золотых блюдца. Она оглянулась на нары, потом посмотрела на Алексея и сделала еще три быстрых шага к свету.

— Я… хожу! — голос ее сорвался на счастливый, почти щенячий визг. — Алексей, гляди! Сама! Без боли!

Она развернулась на костыле вокруг себя, хвост ходил ходуном, уши стояли торчком, а на губах играла широкая, дерзкая улыбка, обнажавшая ровные белые клыки. В этот миг из забитой каторжницы она превратилась в молодую, живую девчонку.

— Ходит она, — Алексей покачал головой, пряча усмешку в усах. — По избе ходить дозволяю. До печи, до стола и обратно. Во двор — ни ногой, там земля стылая, поскользнешься — шею свернешь. А раз на ноги встала — будешь сегодня кашу мешать и лук драть. Поняла, помощница?

— Поняла! Всё сдеру! Хоть мешок! — Лиска закивала, прижимая костыль к боку, словно оружие.

Она доковыляла до лавки, уселась, положив верную опору рядом, и с жадным азартом потянулась к связке репчатого лука.

Шелуха шуршала под ее пальцами, сухими золотистыми чешуйками опадая в берестяной короб.

Алексей стоял у окна, опершись плечом о косяк, и смотрел на сельскую дорогу.

Мысль была ясная: дальше прятать девку по углам — только на беду нарываться. Деревня — не город за каменной стеной. Здесь каждый шорох на версту слышен, а бабы по запаху дыма судят, что у соседа в печи кипит. Матрёна принесла рубахи, Сидор видел конский волос, Микитка вертится по дворам. Через пару дней слух о том, что у нового лекаря в избе живет «то ли волчица, то ли беглая нечисть», дойдет до Корнея в таком виде, что придется оправдываться.

А в крестьянском миру оправдываться — последнее дело. Надо бить первым.

— Лиска, — позвал Алексей.

Девка вскинула голову:

— Да, Алексей?

— Сиди тихо, лапу береги. Я к старосте пойду.

Нож в ее руке дрогнул. Луковица покатилась по столешнице. Лиска побелела, уши вжались в затылок так, что пропали в волосах:

— К… Корнею? Сдавать?..

— Да сплюнь ты через плечо, дура ушастая, — поморщился Алексей, поднял луковицу и сунул ей обратно в пальцы. — Заладила: «сдавать, сдавать»… Кому ты нужна сдавать тебя? Старосте твои южные рудники даром не сдались. Я иду тебя оформлять.

Она растерянно моргнула:

— Как это… оформлять?

— По закону здешнему. Чтобы ты не беглой тварью по оврагам пряталась, а числилась при моей усадьбе. Как работница, ученица по лекарскому делу — плевать, какую строчку старик в общинную книгу впишет. Главное, чтоб баронский сборщик, когда по осени за податью приедет, носом не крутил. Чтобы бумага была с волостным знаком. Поняла?

Лиска смотрела на него снизу вверх, губы дрожали. В ее изувеченном кнутом мире закон всегда был палачом. Закон надевал ошейник, жег клеймо, спускал собак. А этот человек шел к старейшине, чтобы закон дал ей волю.

— Он… прогонит, — прошептала она, комкая рубаху на коленях. — Я полукровка. Зверь. На рудниках говорили: полулюди — не народ, у нас души нет…

— Звери — те, кто тебе железо на ногу ковал, — отрезал Алексей. Голос прозвучал глухо и жестко, словно обух по мерзлой колоде. — А у Корнея в башке одна забота: чтоб подать сходилась и скотина не дохла. Сиди, лук дочищай. Засов опусти. Скоро буду.

Он накинул суконный кафтан и зашагал к селу.

Усадьба старосты стояла в самом сердце Белоречья — крепкая, обнесенная тыном из дубовых кольев. В просторном дворе, пахнущем навозом, сухим ячменем и запаренной дробленкой, высились два рубленых амбара на каменных столбах.

Сам Корней Тимофеевич сидел на крыльце пятистенка, уперев локти в колени, и сапожным шилом чинил уздечку. Рядом на ступеньках грелся серый толстый кот.

Увидев гостя, старик головы не поднял — только косматая бровь дернулась:

— Здорово, лекарь. Слыхал я, Сидоров конь по двору без припадания ходит. Кузнец теперь на тебя молиться готов.

— И тебе не хворать, Тимофеич, — Алексей подошел к крыльцу, положил руку на перила. — Жеребец справный, копыто чистое. Жить будет.

Староста отложил уздечку, выпрямил спину с сухим хрустом в пояснице и вперил в Алексея свой единственный цепкий глаз:

— Дело доброе. Только ты ко мне не за спасибо пришел, Николаич. Глаза больно прямые. Говори, чего стряслось? Изба у Тихона течет, аль обидел кто?

— Изба крепкая. Разговор есть, Корней. Не для деревенских ушей.

Старик прищурился, оглядел двор, махнул шилом в сторону амбаров:

— Микитка с бабами на гумне зерно веют, до сумерек не придут. Садись на лавку, выкладывай. Чего мнешься, как тать в дубраве?

Алексей сел рядом на ступеньку, вытянул ноги в пыльных сапогах:

— Прибилась ко мне девка. Позавчера, впотьмах. Из ельника через ручей выползла к плетню.

Староста даже глазом не моргнул — только пальцы на уздечке замерли.

— Девка, говоришь… — протянул старик, сдувая соринку с колена. — А Матрёна-то сорокой стрекотала: дескать, Николаич сарафаны выпрашивал, мыло да холсты… Я думал, ты под корову дерюгу готовишь, а ты бабу в избу завел? Быстро ты, парень, корень пускаешь.

— Не баба она мне, Корней. Подранка лечу. Зверолюдка она. Волчьей породы, с юга ушла. Лапа в капкане браконьерском была зажата, кость в крошево, ржавчина до надкостницы дошла. Я железо сбил, лубки навязал, жар снял. Сейчас на костыле по избе ковыляет, горох перебирает.

Корней Тимофеевич положил шило. Лицо старика потемнело, лоб собрался в угрюмые складки. Он полез за пазуху, достал кисет с самосадом, оторвал лоскут серой оберточной бумаги, свернул цигарку и чиркнул кремнем.

Сизый едкий дым поплыл над двором.

— Зверолюдка… — глухо буркнул староста, глядя поверх тына на еловую стену. — С юга? Стало быть, с клеймом?

— С клеймом. Кольцо разорванное на плече выжжено.

Старик смачно сплюнул в пыль:

— Вот же нелегкая тебя дернула, Николаич… Ты соображаешь, какую беду на волость тянешь? На юге за беглых каторжников головы рубят! Ежели сюда баронский тиун заявится да пронюхает, что на общинной земле укрывают беглое тягло…

— Погоди скрипеть, Тимофеич, — спокойно перебил Алексей. — Давай по-мужицки раскинем, без бабьего воя. Ты сам когда баронского тиуна в глаза видал?

Корней почесал прокуренным пальцем нос:

— На позапрошлый Спас приезжал. Подать забирал.

— И много ему дела было до того, кто у смолокура за печкой сидит? Ему подать нужна: рожь, топленое масло, сухие белые грибы да серебро в казну. Так?

— Так-то оно так… — неохотно процедил старик. — Да ведь ловчие…

— Какие ловчие, Корней?! Отсюда до рудников — три недели конного пути по гатям и перевалам! Кому сдалась тощая, полудохлая девка с перебитой лапой? Ловчим за нее трех медных грошей не выручить, дорогу не окупят. Она сюда ползла не грабить — спасалась. Зло там осталось, за хребтом. А здесь — твоя земля. Твоя волость.

Староста затянулся, выпустил дым ноздрями, смерил Алексея долгим, свинцовым взглядом:

— Складно звонишь, Николаич. Язык у тебя как у волостного писца. Только закон господский никто не отменял: всякая душа в селе должна быть сочтена. Бродяг держать не положено. Спросят меня: кто такова? Откуда взялась?

— А ты ответь правду, только по уму, — Алексей подался вперед. — Впиши ее в общинную книгу как подворную работницу при лечебной избе. Ученица лекаря. Имя — Лиска. Роду нет, сирота из вольных степей. Найдена в лесу при смерти, спасена общинным врачом, отрабатывает уход за скотиной и сбор корней.

Корней Тимофеевич хитро прищурился, в глазу блеснула крестьянская искра:

— Ученица?.. Ишь, голова… А подать за лишний рот кто платить станет? За нее же подушный оклад пойдет по осени! Медяк в казну отдай, да общинную долю отсыпь! С меня барон три шкуры спустит, коли недоимка выйдет!

Алексей усмехнулся. Торг пошел в верное русло.

— Подать за нее я сам закрою. Из тех денег, что за лечение господских коней возьму, когда слух пойдет. Это раз.

— А два? — старик навострил ухо.

— А два, Корней Тимофеевич: твой племенной хряк в дальнем закутке третий день хрипит. Я по звуку слышу — задыхается боров, глист легочный в трахею полез. Если не тронуть — к покрову сдохнет, останешься весной без опороса. Я его завтра на ноги поставлю. И до самой весны всю твою личную скотину — овец, свиней, молодняк — держу под глазом задаром. Ни гроша не спрошу.

Староста замер с цигаркой у губ.

Во дворе повисла густая тишина. Было слышно, как на запруде шумит вода и лениво квохчет курица в крапиве. Хряк у Корнея действительно был гордостью двора — чистопородный вепрь, купленный за три золотых на ярмарке, и старик уже три ночи не спал, слушая, как давится в хлеву пудовая туша.

Корней затушил окурок о ступеньку. Посмотрел на кота, потом на руки Алексея, способные и брюхо корове проколоть, и кость зверю собрать.

Такой лекарь для села — чистое золото. Если привязать его к земле, к срубу, да еще бабой стреножить — никуда он не уйдет. Будет сидеть на хуторе, скот беречь, мужиков выручать.

— Ну и язва ты, Николаич… — протянул Корней, качнув головой, но во взгляде уже светилось сухое мужицкое уважение. — Всю подноготную пересчитал.

Он поднялся, отряхнул портки:

— Пошли в избу. Достану книгу.

Они вошли в горницу, пахнущую воском и сушеными яблоками. Староста вынул из ларца толстую тетрадь в переплете из свиной кожи, макнул гусиное перо в сажу:

— Как звать, говоришь?

— Лиска. Пиши: помощница лекаря, приписана к двору смолокуровой заимки под поруку Алексея Николаевича.

Скрип пера по серой бумаге прозвучал сухо и веско. Старик вывел корявые буквы, присыпал строчку речным песком, сдул лишнее и достал массивную медную печать. Плюнул на разогретый сургуч и с хрустом припечатал волостной герб — колос и топор.

— Всё, — Корней захлопнул книгу. — Теперь она общинная. Ежели какой приказчик сунется — скажу: сирота местная, за долги отрабатывает. Ни один пес не придерется. Но хряка чтоб завтра к полудню расколдовал! Сдохнет боров — сам в борозду впряжешься!

— Будет жить твой боров, — Алексей сжал сухую руку старика. — Завтра отвар полыни с чесноком зальем, все черви наружу выйдут. Спасибо за дело.

— Иди уж, ходатай, — буркнул Корней, пряча усмешку в бороду.

Когда Алексей вернулся на заимку, солнце уже золотило ели.

Он постучал в косяк:

— Лиска, открывай.

Засов отошел в ту же секунду. Девушка стояла на пороге, вцепившись пальцами в березовый костыль. Глаза горели страхом, уши вздрагивали:

— Никого?..

— Никого, — Алексей зашел в сени, сбросил кафтан и достал из кармана сложенную грамоту с сургучной печатью. Развернул перед ней: — Вот. Читай, коли грамоте обучена.

Лиска несмело тронула шершавый край когтем:

— Я… плохо. Только метки на шахте…

— Слушай тогда, — Алексей убрал бумагу на полочку у божницы, рядом с пучками мяты. — Здесь сказано: Лиска, помощница лекаря. Приписана к этой избе и этой земле. Под мою руку и поручительство старосты Корнея. Теперь ты не беглая, не раба. Ты — свободная душа Белореченской волости.

Лиска замерла.

Она стояла посреди избы, опираясь на костыль, и смотрела на синее сургучное пятно так, словно там лежало сокровище. Пепельные уши плавно поднялись вверх. Хвост за спиной шевельнулся раз, другой, а потом начал ходить из стороны в сторону, звучно оглаживая холст сарафана.

Она перевела взгляд на Алексея. В ее глазах не было слез — там горел глубокий, первобытный свет зверя, нашедшего своего единственного вожака.

Она шагнула на костыле вперед, ткнулась лбом в его широкую грудь, пахнущую махоркой и ветром, и тихо, сипло выдохнула:

— Спасибо… хозяин.

— Какой я тебе хозяин, дуреха, — Алексей опустил увесистую ладонь ей на затылок, почесав за ушами. — Сказано: Алексей. Иди лук дочищай, законница. Завтра к Корнею хряка спасать пойду.

Над усадьбой опускался теплый вечер. В печи трещали березовые дрова, на сковороде шкворчало сало, а на полке у божницы лежала бумага, за которой стояло нерушимое слово общины.

Утро пятого дня началось со смены повязок.

В избе стоял горьковатый пар: Алексей вскипятил на шестке чугунок с крутым взваром полыни и дубовой коры, остудил и приготовил свежее полотно.

Лиска сидела на нарах, подобрав подол рубахи. Уши настороже, но хвост покоился смирно. Она смотрела на руки лекаря со спокойным вниманием, с каким смотрят на работу привычного кузнеца.

— Сиди ровно, — Алексей опустился на колено, достал сапожный нож и плашмя подрезал просмоленную бечеву.

Берестяные лубки отошли с сухим хрустом. Следом пошло полотно, слегка присохшее к наружному краю раны. Алексей смочил ткань теплым отваром, подождал, пока отойдет спекшаяся корка, и осторожно снял холст.

Отек на голени спал наполовину: синюшный цвет сошел, уступив место нормальной сероватой коже. Зубчатые рваные раны затянулись плотными струпами, а из мышечного канала, куда он закладывал дегтярный фитиль, не сочилось ни капли гноя — шла чистая сукровица. Осколки сидели мертво.

— Гляди-ка, — Алексей слегка нажал пальцами возле струпа. Лиска лишь втянула воздух носом. — Мышца схватилась. Молодая ты, кровь крепкая. Через месяц начнешь на пятку приступать.

— Правда?.. — в глазах девушки вспыхнула надежда. — На шахтах говорили… если железо кость достало — плоть чернеет и гниет.

— Чернеет, если в навозе валяться, — хмыкнул Алексей.

Он промыл рану свежим взваром, заложил чистую турунду с дегтем и топленым жиром, обложил ногу сухим сфагнумом и заново стянул берестой. Пальцы вязали узлы мертво, как морские штыки.

Закончив, он взялся за лекарскую сумку — предстояла охота за червем в старостином хлеву.

На столе он разложил сухие соцветия пижмы, полынь-чернобыльник, четыре головки сиреневого ядреного чеснока и смолу. Лиска наблюдала, как он бросает очищенные зубчики в каменную ступку и пестиком бьет их в белую, едкую кашицу. Острый дух заставил ее пару раз смешно чихнуть и потереть нос.

— Чеснок — первое дело против червя, — наставлял Алексей, сгребая массу в глиняный горшок. — Сюда же отвар пижмы и ложку конопляного масла, чтоб глотку не сожгло. Выйдет такое пойло, что паразиты строем из нутра выскочат.

— Хряк… он большой? — спросила Лиска, перебираясь к столу на костыле.

— Пудов на пятнадцать туша, — усмехнулся Алексей. — Клыки в палец. Если сдуру сунуться — икру вырвет.

Девушка нахмурилась, уши встали торчком:

— Я… могу пойти. На костыле дойду. Помогу держать.

Алексей оглядел ее — тощую, в широкой рубахе, — и покачал головой:

— Подержит она… Боров чихнет — тебя к стене припечатает. Сиди дома, ученица. Твое дело — огонь беречь да траву готовить.

Он придвинул ей деревянную плаху и пучок сухого зверобоя:

— Перетри лист и цвет в пыль. Стебли вон бросай. К вечеру мазь варить станем.

Лиска расправила плечи:

— Сделаю. В пыль перетру, ни былинки не оставлю.

— Вот и ладно.

Прихватив кувшин с настойкой, моток конопляной веревки и гладкий деревянный рожок, Алексей зашагал в село.

Усадьба Корнея встретила его надсадным свистящим хрипом из рубленого сарая.

Староста, Микитка и кузнец Сидор топтались у загородки. Старик держал толстый ясеневый дрын, парень сжимал вилы, а кузнец наготове держал пудовую дубину.

Внутри загона, зарывшись брюхом в навоз, хрипел огромный серо-пегий вепрь. Бока ходили ходуном, из пятака хлопьями валила кровавая пена, поросячьи глазки налились дурной кровью. Заслышав шаги, кабан глухо рыкнул, клацнув желтыми клыками с добрый огурец.

— Не суйся, Николаич! — замахал руками староста. — Озверел боров! Корыто в щепки снес! Микитка сунулся задвижку поправить — чуть портки с мясом не вырвал! Бешенство, не иначе! Колоть придется… А три золотых за него отдал!

— Опусти колья, Корней, — ровно бросил Алексей, ставя кувшин на столб. — И вилы убери, Микита. Зверь задыхается, у него в бронхах клубок червей сидит. От нехватки воздуха он с ума сходит, а вы его дубинами стращаете.

Сидор насупился:

— Да как к нему подступить, Николаич? Он же весом с наковальню! Челюстью махнет — кость перекусит!

— Анатомия, мужики. Глядите сюда.

Алексей скрутил на конце веревки скользящую мертвую петлю. Перешагнул через борт загородки, не слушая окрика старосты.

Хряк взревел, взрыл солому копытами и с яростной прытью бросился вперед, метя клыком в бедро.

Алексей не отшатнулся — сделал короткий шаг вбок, пропуская рыло мимо себя, и быстрым, отточенным движением захлестнул петлю на верхней челюсти кабана, аккурат за клыками.

— Сидор, тяни! За столб вяжи! — гаркнул Алексей.

Кузнец перехватил веревку и всей мощью натянул ее через угол сруба.

Сработал рефлекс: почувствовав мертвую хватку на пятаке, хряк начал пятиться назад, сдирая петлю. Но чем сильнее кабан тянул задом, тем выше задиралась его морда и тем шире распахивалась пасть. Зверь встал на растяжку, зажав сам себя собственной массой. Он визжал, упирался, но двинуться вперед или мотнуть головой уже не мог.

— Держи натяг! — Алексей шагнул к морде вепря.

Рукавицей перехватил нижнюю челюсть, а правой рукой загнал деревянный рожок в угол пасти, между клыками и коренными зубами, направляя носик по щеке, чтобы жижа не пошла в дыхало:

— Глотай, скотина, жить будешь!

Он влил в рожок едкую смесь чеснока, полыни и конопляного масла.

Хряк захлебнулся визгом, глотка судорожно сжалась, сглатывая горечь. Раз, другой, третий. Все зелье ушло в свиное нутро.

— Скидывай веревку! — скомандовал Алексей, перемахивая через борт.

Сидор сбросил петлю.

Освобожденный кабан рухнул на колени, мотая массивной башкой и захлебываясь слюной. Полынь и чеснок вызвали мощный спазм. Хряк зашелся надсадным кашлем — и с густым утробным рывком выхаркнул на солому шматок темной слизи.

Алексей подобрал прут, разворошил мокроту. В пене копошился клубок тонких белых нитей:

— Вот они, твои бесы, Корней. Легочный червь. Дыхало перекрыл. Сейчас остатки в кишках переварятся, к вечеру прочистится.

Хряк тем временем глубоко, со свистом втянул воздух ноздрями. Бока опустились. Зверь впервые за три дня вздохнул полной грудью, ошалело моргнул узкими глазками, ткнулся пятаком в солому и умиротворенно захрюкал, заваливаясь на бок.

Во дворе стало тихо.

Староста уронил дрын на землю. Снял шапку, отер лысину, глядя на своего вепря с благоговейным ужасом:

— Ну, Николаич… Ты не лекарь. Ты колдун чистый. Без удара… веревкой за морду… и червей выгнал!

— Колдуны на кострах горят, Тимофеич, а я науку знаю, — Алексей вытер руки соломой. — Хряку три дня теплое пойло давать, отрубей горсть и чесноку по зубчику крошить. На двор не пускать, пока сырость. Понял?

— Всё сделаю! — староста ухватил его за рукав. — Пошли, Николаич! За такого вепря ничего не жалко! Микитка, мешок тащи!

Через четверть часа Алексей шагал к заимке с добычей: за спиной покачивался мешок отборного ячменя, в руке позвякивала связка вяленого леща, а в кармане грелись три полновесных серебряка с баронским клеймом. Корней оторвал серебро от сердца, но за спасенного производителя не пожалел.

День клонился к вечеру. Осеннее солнце грело спину, в дубах шумел свежий ветер.

Подойдя к крыльцу, Алексей постучал:

— Лиска, отворяй.

Дверь распахнулась сразу. Девушка стояла на пороге с костылем. На щеке чернела сажа, фартук был в зеленой травяной пыли, но глаза сияли:

— Всё перетерла! — звонко бросила она, отступая в сени. — Ни одной былинки, Алексей! Мелко, как мука!

Алексей сгрузил пудовый куль у порога, прошел к столу. На плахе высилась горка тончайшей золотисто-зеленой пудры из зверобоя — чистая, без сора.

— Ай да работница, — Алексей потрепал ее по затылку. — Настоящая помощница. А я вот ячменя принес и рыбы сушеной.

Он снял со связки жирного, пахнущего дымом и солью леща, переломил хребет пополам и подал ей хвост.

Лиска взяла рыбу обеими руками, шумно втянула соленый дух, и глаза ее вспыхнули хищным восторгом. Она впилась зубами в янтарное мясо, зажмурившись от вкуса, а хвост за спиной начал мерно, с глухим стуком хлопать по дверному косяку.

— Ешь, заслужила, — Алексей улыбнулся, наливая в котел воды для похлебки. — Сегодня пировать станем. А завтра закрома к зиме ладить начнем. Зима здесь долгая, запасы — первое дело.