Ночь на новом месте прошла глухо, без сновидений. Алексей поднялся еще до первых петухов — в ту серую, студеною предрассветную пору, когда туман от ручья только-только начинает наползать на межу, затягивая бурьян белесой стылой ватой.

Он полежал минуту с открытыми глазами, вслушиваясь в углы. Ни скрипа плах, ни мышиного шороха в пакле. В горнице стоял ровный, плотный дух сушеной мяты и остывающей печной глины. Сердце под ребрами ворочалось мерно, спокойно, словно хорошо пригнанный поршень на малых оборотах. Никакой одышки, никакой тупой ломоты в пояснице. Тело звенело сухой здоровой силой, требуя дела.

— Ну, с богом, Николаич, — шепотом бросил он в полутьму, откинул дерюгу и босыми подошвами опустился на выскобленный лиственничный пол. Плахи держали ночную прохладу, гладкие, без единой занозы.

Перво-наперво — студеная вода. Выйдя на крыльцо в одних холщовых портах, Алексей зачерпнул из колодезной бадьи ледяной влаги и плеснул на торс. Кожу ожгло так, что перехватило дыхание, зато остатки дурноты сдуло начисто. Обтерся жестким конопляным утирником, оставшимся от смолокура, натянул рубаху и взялся за печь.

Вчерашние угли в глубине пода еще теплились алыми искрами под слоем седого пепла. Алексей подгреб их кочергой, подбросил сухих смоляных щепок, дунул — и чистое пламя жадно лизнуло лучину. В чугунок пошли остатки вчерашней пшенной каши с мясом, на край шестка легли два толстых ломтя ситного хлеба с палец толщиной пластами свиного сала. Сало почти сразу зашкворчало, пустило прозрачную слезу, шибануло по избе жареным чесноком и дымком.

Позавтракал он не спеша, глядя в мутноватое оконце, за которым разгоралась заря: сначала белесая, потом налившаяся густым янтарным соком.

А дальше пошел труд.

Алексей приволок из сарая старую приставную лестницу. Сбита она была на совесть из двух еловых жердей с гранеными перекладинами, хоть и потемнела от дождей до свинцового отлива. Приладил к карнизу, полез на крышу.

Сверху тихоновская усадьба открывалась чисто, до последнего кола: заросший лебедой двор, повалившийся тын, за ним — полоса жирных лопухов, спускающаяся к каменистому быстрому ручью, а за ручьем сплошной стеной вставал дремучий ельник. Там, под сенью замшелых лап, угадывалась затянутая ольшаником колея старого, заброшенного тракта.

Алексей опустился коленями на шершавую дранку и взялся за скобель. Методично, полоса за полосой, сдирал въевшийся зеленовато-бурый мох, обнажая сухое дерево. Три доски на стыке конька сгнили в труху — ноготь уходил в рыхлую волокнистую массу, как в прелое масло.

— Под замену, — вслух решил он.

Спустился во двор, наколол топором свежих сосновых плашек из сухого штабеля у сарая, обтесал комли под ровный клин. Кованые четырехгранные гвозди входили в лиственничные стропила с коротким, упругим звоном: обух бил прямо, без отдачи в запястье. От запаха свежей сосновой смолы, перемешанного с утренней изморозью, приятно кружило голову.

К девяти часам утра, когда солнце начало припекать сквозь холст рубахи, у завалившегося плетня послышались грузные, мерные шаги.

Алексей, сидевший верхом на коньке с топором за поясом, глянул вниз. Через поваленные жерди перешагивал настоящий медведь: мужик саженной ширины в плечах, в кожаном прожженном фартуке поверх холщовой рубахи, с черной, как колесный деготь, лопатообразной бородой и закопченными до синевы кистями рук. В деревне такого не спутаешь — местный кузнец Сидор.

Рядом с кузнецом, волоча заднюю правую лапу и ступая с видимой надсадой, ковылял крупный кобель грязно-пегой масти с обвислыми ушами и глубокой грудиной — помесь гончака с волкодавом. Пес двигался боком, опустив хвост к самой пыли, из приоткрытых брылей капала густая, тягучая слюна.

— Здорово, коли не шутишь, — густым, утробным басом пророкотал кузнец, остановившись посреди крапивы и запрокинув бородищу. Глаза из-под нависших бровей глядели исподлобья, цепко и недоверчиво.

— И тебе не хворать, мастер, — Алексей перехватил тетивы лестницы, споро сошел по перекладинам и спрыгнул в траву. Отер тыльной стороной ладони пот со лба. — Сидором звать?

— Сидором. Староста плел, будто ты мастер по жиле и суставу. Матрёнину пеструху со света вытащил.

— Было дело. Газ стравили, рубец освободили, к вечеру жвачку зачнет.

Кузнец сплюнул темную слюну сквозь щербину в зубах, помолчал, оглядывая Алексея так, словно прикидывал толщину кричной полосы перед ковкой.

— Пеструха — трава пустая, бабья радость. А вот тут глянь, — Сидор мотнул подбородком на кобеля. Тот при звуке голоса хозяина глухо, жалобно взвизгнул и лег на брюхо прямо в дорожную пыль. — Буян мой. Первейший пес на кабана по всей округе. Три дня назад в волчьем логу на клыки секача напоролся. Белореченский зелейник смотрел вчерась. Сказал — бесовское поветрие в мясо вошло, надо каленым прутом до кости прожигать, чтоб дурную кровь выпалить. А ежели железом не трогать — к утру околеет.

Алексей медленно опустился на корточки в двух шагах от пса.

— Каленым железом, говоришь? — тихо переспросил он, глядя зверю в морду. — Ты б себе, Сидор, язык каленым прутом прижег, чтоб дурные слова не разносить.

Кузнец насупился, кулачищи размером с добрые наковальни сжались:

— Ты полегче на поворотах, лекарь. Я за Буяна этому коновалу серебряную копейку отвалил за науку.

— Ну так пойди и забери серебро, а коновалу в лоб закати, чтоб народ не морочил. Смотри сюда.

Алексей протянул руку тыльной стороной ладони вниз — не к носу, а к больной лапе, давая почуять дух пота, щелока и сосновой смолы. Пес утробно заурчал, обнажив желтые клыки, шерсть на загривке поднялась щеткой.

— Тихо, старик, тихо… — голос Алексея опустился до низкого, вкрадчивого рокота. Ни тени страха, только плотная, несокрушимая уверенность вожака. — Знаю, что дергает. Знаю, что печет. Дай погляжу.

Пальцы мягко легли на крестец, плавно скользнули вниз по бедру. Пес замер, шумно потянул ноздрями воздух, рычание заглохло. Почуял. Звери такое чуют сразу: рука не дрожит, зла не держит, берет мертво.

В паху и на внутренней стороне бедра темнела глубокая рваная рана длиной в ладонь. Края заплыли синюшно-багровыми валиками, из свищевого хода сочилась мутная серозная сукровица со сладковатым, тошнотворным духом гнили. Отек поднялся почти до самого брюха.

— Секач клыком пласт мяса сорвал и грязи набил, — Алексей ощупал края раны. Кожа была горячей, точно остывающий уголь. — Зелейник твой, небось, сверху коровяком или землей присыпал?

— Глиной с печной сажей затер, — буркнул кузнец уже без прежней спеси. В голосе мужика прорезалась неприкрытая бабья тоска по верному зверю. — Сказал, кровь закупорит.

— И запер гниль в кармане. Кабы ты его прожег, как этот недоумок советовал, поверх сепсиса ожог третьей степени устроил бы. Пес к полудню от болевого шока лапы бы протянул.

Алексей выпрямился, вытер ладони о сорванный пучок полыни:

— Заноси в избу. На стол клади.

— На стол?! — опешил Сидор. — Пес же поганый, нехристь! На стол грех!

— В грязи гнить — не грех, а на чистом дереве рану шить — грех? — усмехнулся Алексей. — Давай, Сидор, не разводи турусы. Держишь за скулы и за загривок. Держишь намертво, всей тушей. Дрыгнет лапой — сухожилие полосну, хромым на всю жизнь останется.

В избе Алексей работал без суеты. Из дорожного сундучка Тихона извлекли узкий ланцет — тонкий, с потемневшей шейкой, но из доброй булатной стали. На шестке печи уже стоял котелок с кипятком, куда Алексей щедро всыпал горсть каменной соли и ломаной ивовой коры. Прокалил лезвие в пламени лучины, остудил в крутом соленом отваре.

Сидор навалился всем своим пудовым корпусом на кобеля, запечатав морду корявыми лапищами. Пес хрипел, закатывая белки.

— Держишь? — коротко бросил Алексей.

— Держу. Режь.

Одним выверенным движением снизу вверх Алексей рассек спаявшийся край свища. Из кармана тугой струей брызнула густая зеленовато-желтая дрянь вперемешку со сгустками черной запекшейся крови. Кузнец судорожно втянул носом воздух и скривился от трупного духа, но хватку не ослабил ни на волос.

— Вот она, твоя «дурная кровь», — Алексей промыл полость горячим отваром через костяную трубочку, вымывая хлопья гноя до самого дна раневого мешка. Пальцами нащупал на дне что-то твердое, подцепил пинцетом — наружу вышел двухвершковый щепоть ольховой коры, вогнанный кабаньим клыком глубоко под фасцию. — Вот он, занозился. Нутро прело.

Пес перестал сучить лапами. Как только гной вышел и распирающее давление в тканях спало, Буян судорожно выдохнул, обмяк и уронил массивную голову прямо на доски стола.

Алексей ввел в свищ дренаж из вываренной холщовой ленты, густо пропитанной чистым березовым дегтем со свиным салом — чтобы края не слиплись раньше времени, — и туго стянул бедро широким отрезом выстиранного полотна.

— Всё. Снимай со стола.

Сидор бережно, словно малое дитя, сгреб кобеля на грудь, снес на ворох сухого сена в угол у запечья. Буян лизнул хозяина в закопченную щеку, затем медленно повернул нос к Алексею и слабо, но отчетливо стукнул хвостом по плахе пола.

Кузнец выпрямился, отер взмокший лоб рукавом и долго молчал, глядя на окровавленный нож на тарелке.

— Сколько возьмешь, Николаич? — глухо спросил он.

— С тебя — железо, — Алексей вымыл руки в корытце с щелоком. — Мне нужны скобы для стропил, костыли для тына, печные щипцы и три кованых крюка под матицу — траву вешать. Скуешь?

— К сумеркам приволоку, — отрезал Сидор, и в глазах его загорелась немая крестьянская верность. — И скобы дам, и навесы на калитку выкую новые, с коваными стрелами. А коновалу белореченскому я сегодня же хребтину перешибу, коли на торгу сыщу. За Буяна — век должен буду.

— Коновала не трогай, тюрьмы тебе не хватало, — усмехнулся Алексей. — Лучше псу через два дня повязку смени. Дренаж не дергай, пусть сукровица течет. Корми жидким овсяным взваром на мясном обрезе. Усек?

— Усек. Всё сделаю, как по писаному.

Когда кузнец ушел, ведя припадающего, но повеселевшего Буяна на веревке, день перевалил за полдень.

Солнце покатилось к верхушкам дальнего ельника. Воздух сделался прозрачным, колким, с отчетливым запахом первых заморозков. Алексей закончил перебирать конек, собрал во дворе щепу, аккуратно составил новый инструмент в сенях.

Хозяйство оживало. Дом перестал глядеть сиротой: на кровле желтела свежая смолистая плаха, двор был вычищен, из трубы ровно тянуло сизым березовым дымком. Деревня приняла его — сначала бабы, теперь кузнец. Завтра весть о Буяне дойдет до самого дальнего выселка.

Но к вечеру то странное, ноющее чувство под сердцем ударило снова.

Оно накатило внезапно, когда Алексей брал воду у колодца. Внутри, за самой грудиной, натянутая жила запульсировала немой, тянущей болью — будто кто-то звал из последних, угасающих сил.

И тянуло не со стороны села. Тянуло с севера. Из-за каменистого ручья, из темной чащобы заброшенного тракта.

Алексей поставил бадью на сруб, отер мокрые пальцы о порты и подошел к полусгнившему тыну.

Сумерки падали быстро, заливая ельник чернильной синью. Вода в протоке мерно журчала по гальке. И в этом усыпляющем шуме чуткое ухо лекаря различило посторонний шорох.

Хрустнула сухая ольховая ветка. Затем — прерывистый, натужный сип и глухой стон, перешедший в сдавленный предсмертный хрип.

В кустах на том берегу что-то с глухим плеском осело в мокрую осоку.

Алексей не раздумывал. Он перемахнул через жерди тына, не чуя холода налипшей росы, в три шага перелетел скользкий каменистый брод и раздвинул колючие ветви крушины.

На влажной глине, наполовину в воде, лежало тело.

В сгустившихся сумерках Алексей сначала принял ее за матерую волчицу: короткая дымчатая шерсть на руках и ногах, длинный, свалявшийся в репьях хвост, зажатый между камней. Но торс был девичий — худой, иссушенный голодом, прикрытый лохмотьями серого рабского холста с выжженным на ключице несмываемым клеймом: разорванным железным кольцом.

Из спутанных пепельных волос торчали прижатые к черепу треугольные уши. Одно было порвано пополам, запекшаяся кровь сваляла шерсть в черный войлок.

Но страшнее всего оказалась нога.

Правая голень была намертво стиснута массивным, ржавым капканом-волчатником с зубьями в два пальца толщиной. Кованые дуги смяли кость, зазубрины глубоко ушли в отекшую синюшную плоть. Она волокла эту пудовую дуру на себе, на брюхе, сквозь бурелом и валуны, сдирая ногти до мяса — пока сердце не сдало у самого ручья.

Она была без памяти. Веки вздрагивали, открывая полоску мутного белка, с потрескавшихся губ срывался беззвучный бред:

— Не… надо… хозяин… не бей…

Алексей опустился коленями прямо в ледяную жижу. Руки сработали сами: пальцы легли под челюсть.

Пульс — частая, еле заметная нить, ударов под сто шестьдесят, лоб пылает сухим септическим жаром.

— Ну всё, серая, — негромко сказал он в стылую темноту, подхватывая ее под лопатки и прижимая капкан к своему бедру, чтобы железо не рвало рану на ходу. — Доползла. Больше никто не достанет.

Он поднял ее — легкую, как охапка сухого хвороста, пахнущую тиной, гнилой кровью и звериной тоской, — и понес через ручей к теплому отсвету своих окон.

Дверь вышиб ногой, вваливаясь в освещенную горницу.

Сухой, ядреный дух березового тепла и мяты мгновенно столкнулся с вонью, принесенной с болота: запахом стылой жижи, дохлятины и прелой волчьей шерсти.

Алексей осторожно опустил девушку на дубовый стол, подсунул под затылок свернутый рушник. Та даже не охнула — лишь дернула кончиком целого уха и надсадно засипела сквозь мелкие оскаленные зубы. Глаза оставались закрытыми, веки с белесыми ресницами мелко подрагивали от свирепой лихорадки.

— Потерпи, девка. Снимем сейчас хомут, — Алексей сбросил запачканную рубаху на пол, оставшись по пояс голым. От печи веяло жаром, пот сразу выступил на широких лопатках.

Первым делом — железо. Кузнец, который ковал эту снасть, толк в живодерстве знал: две массивные пластинчатые пружины из сырой полосы, круглые челюсти с шипами, впившиеся в кость над самой щиколоткой. Ржавчина въелась в живые волокна, края раны вспухли багровыми подушками, лапа ниже захвата была сизой, холодной как камень. Но когда Алексей надавил пальцем на центральную подушечку волчьей стопы — белесое пятно медленно, с трудом, но налилось розоватой кровью.

— Жива жила, — процедил он сквозь зубы. — Магистральная артерия не порвана, только зажата в тиски. Будем спасать.

Голыми руками свести такие пружины не сумел бы и Сидор: упругость полосы пудов на шесть, не меньше. Алексей шагнул в сени, приволок толстый дубовый кол от тына и моток смоленой веревки. Кол подсунул под основание пружины, опер конец о край столешницы и навалился всем весом груди и плеча.

Кол натужно затрещал. Пружина с визгливым сухим скрежетом пошла вниз.

— Пошла, родимая…

Не ослабляя нажима, Алексей свободной рукой захлестнул просмоленную бечеву вокруг сведенной полосы, завязал тройным узлом намертво. Перевел дыхание, смахнул предплечьем пот с бровей и повторил рычаг со второй стороны.

Когда обе пружины легли, челюсти ослабли. Теперь начиналось самое поганое: развести зазубрины так, чтобы не сорвать пласты мяса и надкостницу, к которым намертво прикипела ржавчина.

Алексей придвинул глиняный кувшин с теплым щелоком, щедро пролил сталь и рану, размягчая запекшуюся сукровицу. Взял граненый гвоздь, просунул между зубьев и плавным покачиванием, миллиметр за миллиметром, стал отделять металл от обнажившейся кости.

Ткани отозвались влажным хлюпаньем. Девка под его руками внезапно выгнулась дугой, из горла вырвался хриплый, утробный клекот. Тело свело судорогой. Когтистые пальцы полоснули по дубовой плахе, оставляя глубокие светлые борозды. Спутанная серая грива разметалась, и в слепом болевом беспамятстве она щелкнула челюстями, целя ему в предплечье.

Алексей даже не отшатнулся — он просто опустил мозолистую ладонь ей на лоб, припечатав затылок к холсту, а второй рукой прижал к столу колено здоровой ноги:

— Лежать, дура. Лежать, говорю. Свои.

Голос лег ровно, как удар обуха — без злобы, но с такой тяжелой, давящей силой, какая бывает у старых земских коновалов.

Волчица дернулась раз, другой, попыталась скалить клыки, но уперлась в его прямой, спокойный взгляд. Желтые, расширенные до черноты зрачки на миг поймали его лицо. Она шумно втянула носом воздух, почуяла дух дегтя, мыла и отсутствие страха — и обмякла, уронив язык набок. Мышцы отпустило.

Алексей дожал рычаг. Ржавые зубья с чавканьем вышли из раны. Кованая дура с глухим металлическим стуком грохнулась на пол, мазнув по половице черной жижей.

— Половина дела, — шумно выдохнул он.

На голени открылось крошево: обе кости — и большая, и малая — были раздроблены, но, к счастью, без торчащих наружу осколков. Капкан сработал прессом, раздавив надкостницу и превратив мышцы в кашу. Дно раны затянуло серо-зеленым салом с мерзким гнилостным запахом.

Медлить было нельзя. Пойдет антонов огонь выше колена — ногу придется снимать пилой под самый корень, а такой резекции истощенное тело не перенесет.

Алексей снял с пода чугунок с кипяченым взваром коры ивы и дуба, куда бухнул две пригоршни соли. Вода парила, остыв до той черты, когда еще терпит рука. Намочил полотняный лоскут и принялся вымывать сукровицу.

Он не щадил ее, вытягивая щипцами крупицы речной тины, щепу и лохмотья отмершей фасции. Девушка лишь мелко дрожала, закусив губу до сукровицы, но больше не огрызалась — только хвост, облепленный сухими репьями, мерно и бессильно бил по краю плахи.

Когда из глубины показалась алая венозная кровь, Алексей облегченно сплюнул:

— Живой ток. Молодец, терпишь.

Он обсушил края чистой ветошью, густо залил нутро раны березовым дегтем пополам с топленым гусиным салом — проверенным крестьянским снадобьем, глухо отсекающим воздух от гнили. Деготь зашипел на воспаленной плоти, вставая плотной блестящей пленкой.

Следом — лубок. Из сухого березового полена Алексей скобелем быстро настрогал четыре упругие лучины в полпальца толщиной. Обложил голень поверх сухого мха-сфагнума, припасенного смолокуром на чердаке — мох пах болотом и пил влагу как губка. Сверху туго, виток к витку, замотал все длинной полосой вываренного полотна от самой щиколотки до сустава.

Получилась монолитная повязка, державшая кости мертво, без малейшей подвижки.

— Ну вот и ладно. До свадьбы зарастет, коли кость не сгниет.

Алексей перевел дух, глянул на нее. Девка дышала часто, мелко, точно загнанная в насте борзая. Губы побелели от струпьев. Тело высохло до предела: ребра проступали сквозь кожу решеткой, ключицы торчали острыми углами. Рабский балахон истлел до дыр, открывая старые рубцы от сыромятного кнута на пояснице.

Он взял нож и аккуратно срезал эти истлевшие лохмотья, оставив одну набедренную повязку. На правом предплечье бугрился черный рваный рубец — клеймо каторжных копей или гладиаторских загонов.

— Откуда ж тебя черти принесли?.. — вполголоса покачал он головой.

Принес таз с теплой водой, намылил кусок едкого зольного мыла и начал бережно смывать с нее болотную жижу, дорожную грязь и запекшуюся кровь. Мыл так, как обмывают чумных жеребят — без жалости, но твердо. Выбрал пальцами репьи из хвоста, промыл разорванное ухо, густо замазал тем же дегтем.

Когда сошла грязь, оказалось, что шерсть на предплечьях и голенях — серебристая, дымчатая, мягкая, а лицо тонкое, почти человеческое, если бы не широкие скулы да хищный разлет бровей. Девчонке от силы лет двадцать. Совсем молодая волчица, брошенная под чье-то железное колесо.

Закончив обмыв, Алексей сгреб ее на руки. Тело оказалось легким, как сухая вязанка хвороста — от силы три с половиной пуда чистого веса, одни жилы да суставы.

Он перенес ее на нары, опустил на душистую перину из сухого сена, прикрыл грудь холщовой простыней, а поверх накинул овчинный тихоновский тулуп, пахнущий овчиной и сухой полынью.

Девушка прерывисто вздохнула, инстинктивно вжавшись щекой в густую шерсть. Уши беспомощно прижались к затылку, дыхание мало-помалу выровнялось, сделалось глубже.

— Поить надо, — напомнил себе Алексей.

При таком жаре нутро сгорает за сутки. Он нацедил в глиняную плошку теплого взвара из смородинового листа с ромашкой, бросил щепоть соли для удержания влаги и капнул ложку липового меда.

Присел на край нар, осторожно приподнял ее голову за шею:

— А ну, серая, глотай. Давай, по капле.

Поднес край плошки к потрескавшимся губам. Она сначала дернулась в бреду, отворачиваясь, но капли сладковатой воды омочили язык. Горло свело судорогой. Звериный инстинкт сработал сам: она прижалась губами к глине, жадно, со всхлипом сделала три больших глотка и закашлялась.

— Тише, захлебнешься, — Алексей отвел плошку, дал ей продышаться и споил остаток.

Опустив ее голову обратно на сенную подушку, он приложил ладонь к ее лбу. Жар стоял крепкий, но пульс под челюстью стучал ровнее, ушла та страшная, рвущаяся нитка, которая грозила скорой остановкой.

За окном окончательно легли сумерки. Осенняя ночь навалилась на хутор глухой, бездонной тишиной, лишь ручей за ольшаником монотонно ворочал гальку да в трубе тихонько посапывал сквозняк.

Алексей вымыл столешницу с песком, вынес во двор и плеснул в крапиву мутный таз, подобрал капкан и зашвырнул пудовую ржавую железку в самый дальний угол сарая — чтоб глаз не мозолила.

Вернувшись, бросил в топку два лиственничных кругляка — эти будут держать жар до рассвета. Придвинул к нарам широкую лавку, засветил глиняную плошку с салом и сел рядом.

Спать он не ложился. Переломный час наступает под утро: если удержит сердце и почки вытянут гнилостный яд — станет жить.

Он достал из кармана зернистый брусок, нож смолокура и принялся мерно править лезвие. Шуршание камня по закаленной стали шло по избе мягко, успокаивающе.

В горнице было тепло, пахло дегтем, травой и сосновым духом от залатаной крыши. И в этом мерном крестьянском тепле раненая волчица на нарах впервые за много лун спала не чутким сном загнанного зверя, а глубоким, исцеляющим сном существа, за спиной которого встала надежная мужская рука.