Майское солнце припекало так щедро, что смола на свежих венцах нового лазарета потекла янтарными слезами, наполняя заимку густым хвойным духом.

Алексей стоял у дубового стола на припеке, закатав рукава до плеч, и с хозяйским прищуром оглядывал мясные запасы.

В деревянном ушате лежал отборный кусок кабаньего задка, принесенный Саввой, и добрая половина свиного ошейка от Корнея. Мясо было свежее, темно-алое, с тонкими прослойками белого сала. Вареная похлебка и печенина из печи — это, конечно, сытно, но для души весной требовалось нечто совершенно иное: звонкий треск углей, горячий металл и капающий на огонь жир.

— Ну-ка, девки, бросай плошки, — Алексей вытер руки рушником. — Сегодня у нас будет правильный стол.

Лиска тут же примчалась с огорода, ее пепельные уши встали торчком, ноздри втянули сырой мясной дух:

— Варить станем?

— Нет, Лиска. Жарить на огне станем. По-нашему, по-степному.

Маринад Алексей собирал по всем законам мясного ремесла.

Никакого уксуса, который сушит мясо и делает волокна резиновыми: он взял широкий глиняный корчаг, накрошил туда добрых два десятка сочных головок весеннего лука и принялся с силой мять его кулаками, пока на дне не захлюпал ядреный сок.

Мясо он нарезал ровными брусками в два пальца толщиной, поперек волокон. Туда же пошла горсть дикого можжевельника, растертого в ступке, сухой чабрец, крупная серая соль и кружка кислой молочной сыворотки от творога Марты — молочная кислота мягко расщепляла плотные мышечные волокна, делая дичину нежной, как масло.

Пока мясо доходило в луковом соку, Алексей спустился к ручью, на сухой каменистый мыс возле бани.

Мангал он сладил по-простому: выставил параллельно два ряда гранитных голышей на расстоянии ладони, вычистил между ними траву до сырого речного песка.

В ход пошли сухие березовые чурбаки и поленья яблони-дички из оврага. Дрова прогорели быстро, дружно, опадая на дно ямы плотным слоем раскаленных углей без открытого пламени. От очага пошел чистый, сухой, ровный малиновый жар без копоти.

Шампуры на заимке тоже имелись: Сидор еще зимой отковал для Алексея шесть длинных граненых стальных прутьев из рессорной стали, с витыми ручками и острыми концами.

Алексей принялся нанизывать мясо: кусок кабанины с прослойкой сала, кольцо ядреного маринованного лука, снова мясо. Куски садились плотно, сочно хлюпая под пальцами.

Лиска сидела рядом на корточках, не в силах оторвать взгляда от стальных прутьев.

В волчице проснулся древнейший инстинкт: запах мяса, смешанный с луком и дымом, заставлял ее пепельные уши нервно вздрагивать, янтарные глаза горели жадным огнем, а пушистый хвост молотил по сухой траве. Она то и дело облизывала белые клыки, шумно сглатывая слюну:

— Алексей… оно уже пахнет так, что в глазах темно…

— Терпи, охотница. Сырое только волки в яру жрут.

Алексей опустил шампуры на гранитные камни.

Мясо отозвалось сочным шипением.

Первые капли жира упали на раскаленные угли, вспыхнув сизыми, пахучими клубами можжевелового дыма. Алексей не отходил ни на шаг: мерно поворачивал прутья, обдувая угли берестяным веером, запечатывая сок внутри каждого куска золотистой хрустящей корочкой.

От заимки по всей округе поплыл такой неодолимый дух жареного мяса с луком и смолистым дымком, что за ручьем в лесу притихли птицы.

Марта тем временем принесла из избы широкий деревянный поднос: на нем лежали горячие, тонкие пшеничные лепешки, только что выпеченные на поду печи, миска соленого чеснока, свежая черемша с берега ручья и кувшин с холодным квасом. Степнячка опустилась на лавку у бани, ее карие глаза сияли ласковым теплом, а бархатные уши приятно трепетали от аромата:

— Му-у-у… Вкусный дух какой. В стойбищах мясо только в золе запекали, а тут… как у бояр на пиру.

И в этот самый момент на тропе со стороны деревни послышались торопливые шаги и звонкий девичий смех.

Из-за поворота вынырнули Василиса и Любава.

Василиса несла в руках берестяной короб с промытыми корнями девясила, а Любава — пузатую глиняную кринку со свежим хлебным квасом. Но стоило им сделать десять шагов по поляне, как обе девки застыли на месте.

Любава шумно потянула носом воздух, ее черные брови взметнулись вверх:

— Матушка заступница… Васёна, ты чуешь?! Это чем же на заимке так пахнет?!

Алексей снял первый шампур с углей, ловко сдвинул кипящее, брызжущее соком мясо широким ножом прямо на горячую лепешку в руках Марты и обернулся к гостьям:

— Здорово, девицы. Вовремя подоспели. Проходите к огню, шашлык поспел!

Любава сбросила оторопь первой: бойко подобрала подол сарафана, сверкнув озорными глазами, и почти бегом припустила к кострищу, поставив кринку на лавку:

— Шашлык?.. Слово-то какое чудное! Николаич, да у тебя тут не лазарет, а рай земной! В деревне мужики слюной подавились, до самой запруды твой дух дотянуло!

Василиса подошла следом — робко, смущенно пряча румянец под толстой русой косой, протянула короб с травами:

— Вот… коренья девясила, Алексей Николаевич. Как просили, с утренней росой выкопала.

— Спасибо, Василиса, дело великое, — Алексей принял короб, кивнул на лавку. — Садитесь, пробуйте, пока с пылу с жару.

Первый кусок достался Лиске. Волчица схватила горячее мясо прямо с лепешки, обожгла губы, зашипела, но выпустить не смогла. Она зажмурилась, впилась зубами в сочную мякоть — и по ее телу прокатилась дрожь чистого восторга. Она шумно заурчала, прижав уши, а ее пушистый хвост ходил из стороны в сторону, поднимая пыль с камней.

Любава отломила кусок следом, осторожно подула, отправила в рот — и замерла, широко распахнув черные глаза:

— Господи… — прошептала корчмарева дочка, прижимая ладонь к щеке. — Мягкое какое… сок прямо по языку течет, луком пахнет, дымком… Николаич, да у меня батька в корчме за такое блюдо полсотни золотых брал бы с купцов! Ты где ж такой науке обучился?!

— На берегах великих рек, Любава, — спокойно усмехнулся Алексей, разливая холодный квас по деревянным кружкам. — Там, откуда я родом, без этого мяса весна не начинается.

Василиса робко откусила маленький кусочек, ее серые глаза наполнились мягким светом:

— Всё у вас не как у людей, Алексей Николаевич… Травы на огневице настаиваете, кости собираете, и мясо печете так, что сердце радуется.

Они сидели на теплой поляне у бани под ласковым майским солнцем: Алексей, его верная волчица, статная коровница и две молодые деревенские девки, жадно уплетавшие горячее мясо с тонких лепешек, запивая ледяным квасом и перебивая друг друга звонким смехом.

Вечернее майское тепло напоило воздух запахом черемухи, молодой крапивы и согретой речной воды.

Гости ушли: Василиса и Любава унесли в село пустые кринки и остатки мяса, а на заимке воцарилась та особенная тишина, какая бывает после хорошего праздника.

В новом бревенчатом крыле царил строгий лекарский порядок: смотровой березовый стол сиял натертым воском, на полках рядами темнели туески с мазями и бутыли с настойкой прополиса.

И именно в этот час в груди у Алексея снова шевельнулось.

Ощущение под ребрами возникло резкое, частое, пульсирующее короткой дробью — словно кто-то скребся когтями изнутри, задыхаясь от темпа загнанного сердца.

Маяк указывал не в болото. Сила тянула на каменную гряду у дальнего оврага, где старый тракт перерезала глубокая расщелина среди валунов.

Алексей отложил плотницкий нож, поднялся во весь рост:

— Лиска.

Волчица, сидевшая на крыльце, мгновенно вскинула голову. Ее пепельные уши встали торчком, янтарные глаза сузились:

— Чуешь?.. — она вскочила на ноги. — Чужой дух. Кислый, кошачий дух! И кровь на камнях!

— Спокойно, охотница, — Алексей снял со стены фонарь, прихватил плотное суконное покрывало и лекарскую суму. — За мной пойдешь. Но без зубов. Команду держать. Марта, запри хлев, жди в избе!

Степнячка покорно кивнула и затворила за ними массивную дверь сеней.

Сумерки в ельнике легли плотные, пахнущие сырым мхом.

Лиска шла впереди — бесшумно, низко пригибаясь к земле, ведя Алексея по невидимой цепочке следов. На гранитном уступе у старой промоины она замерла, подняв лапу, и тихо зарычала вглубь расщелины.

Алексей поднял фонарь.

В узком лазе под поваленным замшелым дубом, вжавшись в щель, сидело живое существо.

Это была девушка кошачьей породы — лесная рысь.

Гибкая, тонкая, сухощавая, словно натянутая тетива лука, с медно-рыжей кожей, усыпанной темными крапинками вдоль ребер и бедер. Из густой копны растрепанных соломенно-рыжих волос торчали острые кошачьи уши с длинными черными кисточками на кончиках — они были плотно прижаты к черепу, готовые к броску. Из-под драного кожаного корсета с металлическими заклепками — обносков гладиаторской арены — выглядывал короткий пятнистый хвост, нервно бивший по камню.

Глаза ее в луче фонаря вспыхнули диким, зеленовато-изумрудным огнем.

При виде человека и волчицы девка вжалась в камень, оскалила пасть, обнажая четыре острейших белых клыка, и выдала яростный, шипящий плевок:

— Ш-ш-ш-а-а-а-х-х-х!.. Не подходи, падаль!..

Она попыталась выставить вперед руки, но вместо удара с ее губ сорвался надсадный стон.

Ее ладони и ступни представляли собой страшное зрелище. На пальцах рук когти были сорваны почти с мясом: когтевые ложа цвели багровым воспалением, вокруг вздулись гнойные пузыри панариция. На щиколотках чернели следы от кандалов, содравших кожу до надкостницы, а левое подреберье девушки неестественно впало — два ребра были сломаны, каждое дыхание отдавалось мучительным спазмом.

Она задыхалась от истощения и лихорадки, но дикая кошачья гордость заставляла ее скалиться, готовясь продать жизнь за последний укус.

— Ну-ка, тихо, кошка лесная, — Алексей опустил фонарь на мох.

Он не стал протягивать руку к морде: испуганная кошка опаснее бешеного пса — ударит всеми четырьмя лапами разом, распорет вены за секунду.

Алексей развернул плотное суконное покрывало, шагнул в расщелину и одним плавным движением набросил ткань на шипящий комок, прижимая девку к земле.

Рысь забилась внутри шерстяного кокона, полосуя когтями подкладку, щелкая зубами сквозь ткань.

Алексей сквозь сукно нащупал основание ее шеи и жестко захватил пальцами складку кожи на загривке.

Сработал безусловный биологический рефлекс кошачьих.

Едва пальцы сомкнулись на загривке, мышцы девушки мгновенно обмякли. Глаза ее остекленели, шипение оборвалось, челюсти расслабились, а тело повисло в его руках мягкой плетью.

— Держи покрывало за края, Лиска, — велел Алексей, поднимая спеленатую добычу на руки. — И не скалься. Она от боли с ума сходит.

Волчица фыркнула, но спорить не посмела, побежав впереди и освещая дорогу фонарем.

В усадьбе Алексей внес сверток прямо в новое крыло, аккуратно опустив пленницу на вощеный березовый стол.

Марта уже стояла в дверях, держа ведро с теплой водой, кувшин с парным молоком и мягкие рушники. Увидев дикую рыжую кошку с кисточками на ушах, степнячка ласково охнула:

— Матушка степь… Ребра светятся, как плетень по осени… Совсем дитя измучили.

Алексей не отпускал загривок, пока Лиска не продела сыромятные ремни сквозь отверстия в дубовой обвязке стола, мягко зафиксировав бедра и здоровую руку девки.

Только тогда он ослабил хватку.

Рысь медленно повела головой. Суконное покрывало сползло, открывая ее худое тело в ссадинах. Изумрудные глаза метнулись по светлой комнате, увидели чистое ведро, стеклянные бутыли, спокойное лицо лекаря и двух полукровок, стоящих рядом без кандалов.

Она снова попыталась зашипеть, но из пересохшей глотки вырвался лишь хриплый писк:

— Мя-а-а-у-у…

— Никакого «мяу», — спокойно произнес Алексей, подходя к умывальнику. — Сейчас нарыв вскроем, когти зачистим, ребра зафиксируем. Потерпишь.

Он достал из шкапа бутыль со спиртовым настоем прополиса, ланцет и щипчики.

Очистка сорванных когтей была делом точным: Алексей вскрыл гнойные капсулы на кончиках ее пальцев, выдавил сукровицу, щедро залил каналы прополисом. Спирт обжег воспаленную плоть добела.

Девушка зажмурилась, кончики ее ушей с кисточками нервно дернулись, но она сдержала крик, лишь тихонько заскулив в березовую доску.

Следом Алексей вправил сместившийся хрящ на сломанном ребре и туго затянул ее грудную клетку суконным бандажом, ограничив подвижность костей.

Когда боль отпустила, Лиска подошла к столу, держа глиняную чашку, куда Марта налила парного молока с ложкой меда:

— На, пей, рыжая. Не отравим.

Пленница покосилась на чашку с подозрением. Ее нос нервно дрогнул.

Сладкий дух молока победил страх: она высунула шершавый розовый язычок, сделала один робкий взмах… и принялась жадно лакать, вылизывая глиняное донышко до блеска.

Марта подошла ближе, ее теплая рука опустилась на спину девушки, погладив вдоль позвоночника.

Рысь на миг замерла, но ладонь степнячки была мягкой и пахла сухим клевером.

В тишине лазарета раздался тихий звук: девка не выдержала. Из ее исхудавшей груди вырвалось настоящее утробное кошачье мурлыканье — долгое, переливающееся.

— Ну вот и ладно, — Алексей вытер руки рушником.

Когда сытое мурлыканье на столе сменилось сонным сопением, Алексей распустил ремни.

Новенькая даже не попыталась вскочить. Ее тело обмякло на вощеном щите. Алексей подхватил ее на руки — легкую, от силы пуда в два с половиной весом, — и перенес в жилой покой нового крыла.

Там Марта уже расправила на широких липовых нарах матрас, набитый душистым сухим чабрецом и донником, застелила его чистой холстиной. Алексей опустил рыжую кошку на постель, укрыв овечьим одеялом до подбородка.

Девка свернулась калачиком, инстинктивно поджав забинтованные лапки к груди. Ее уши с кисточками опустились, хвост замер между бедер, а нос уткнулся в льняное полотно.

— Как звать-то ее, Алексей? — тихо спросила Лиска у дверного косяка.

— Очнется — сама скажет, — ответил Алексей. — А пока пусть спит. Сутки не трогать, поить теплым молоком с медом и давать мясной бульон без соли.

Марта положила ладони Алексею на плечи, заглянула в лицо:

— Сладилось всё, хозяин. Пойдем вечерять, уха на шестке простынет.

Пробуждение на следующий день началось с тишины.

Когда Алексей умылся над липовой раковиной в сенях и открыл дверь в жилую горницу, постель на нарах была пуста.

Одеяло лежало на полу. А сама рыжая беглянка сидела под самым потолком, на широкой дубовой матице, прижавшись спиной к бревенчатому перекрытию.

Она сидела на корточках, поджав колени к груди, суконный бандаж плотно стягивал ее тонкие ребра. Изумрудные глаза с вертикальными зрачками настороженно следили за вошедшим сверху вниз, пепельно-рыжие уши стояли торчком, а короткий хвост мерно подергивался.

Чистый рефлекс древесной кошки, уходящей от наземных врагов на высоту.

— Ну и чего ты туда залезла, верхолазка? — Алексей остановился посреди горницы, уперев руки в бока. — Ребра только вчера вправил, повязки свежие, а она на матицу взгромоздилась. Слезай давай.

Кошка прищурилась, нос ее нервно дрогнул. Она оскалила белые зубки, но шипеть не стала — в горле зародился сдавленный звук:

— Не… не полезу. Сверху… всё видно. Вы меня… продадите? Ловчим отдадите?

— Было б кому продавать, — хмыкнул Алексей. — Тут до невольничьего рынка три недели скакать по болотам. Ты в Белореченской волости, кошка. На вольной земле. Слезай, говорю.

Девка посмотрела на него сверху, перевела взгляд на чисто выскобленный пол, на светлые окна.

Голод в желудке отозвался громким урчанием.

Она свесила ноги с матицы, готовясь прыгнуть вниз на забинтованные лапы.

— Стоять, дуреха! — Алексей в два шага оказался под балкой, поднял руки и поймал ее прямо в воздухе.

Кошка вскрикнула, инстинктивно вцепившись пальцами в его плечи, но сорванные когти были спрятаны под повязками. Она оказалась гибкой и удивительно теплой.

Алексей удержал ее на руках, прижав к груди, и привычным движением почесал основание уха с черной кисточкой.

Девка судорожно зажмурилась, шея вытянулась, уши прижались к затылку, а из груди вырвался громкий рокот:

— Мр-р-р-р-а-а-у-у-у…

Она обмякла в его руках, уткнувшись носом в его ключицу, и короткий пятнистый хвост ласково завибрировал.

В дверях показалась Лиска с миской дымящегося бульона. Волчица остановилась на пороге, окинула взглядом повисшую на Алексее кошку и фыркнула:

— Гляди-ка, Алексей, у нас в доме белка завелась. По потолкам скачет, лапы не бережет.

Рыжая вскинула голову, прижала уши и зашипела на волчицу:

— Сама ты белка, псина серая! Я — Тайга! Из вольного клана Рысей!

— Тайга, значит, — Алексей опустил ее на лавку у окна. — Имя звучное. А шипеть в моем доме бросай, Тайга. Лиска тебя из расщелины вытаскивать помогала.

Кошка осеклась, перевела взгляд на волчицу, уши смущенно дрогнули. Она опустила глаза на свои перевязанные ладони:

— Спасибо… за бульон.

Лиска победно вздернула нос, поставила миску на стол:

— Ешь давай, Рысь вольная.

Тайга взяла ложку обеими руками и принялась жадно глотать горячий навар.

Марта внесла глиняную чашу со свежими сливками:

— Кушай, маленькая. Сил набирайся. Вон ребра как светятся.

Кошка покосилась на коровницу, потянула носом сладкий молочный дух, и ее глаза наполнились детской благодарностью:

— Вы… правда меня не выгоните? Я драться умею… Ночью стеречь могу… Мышей всех переловлю…

— Не выгоним, Тайга, — Алексей потрепал ее между ушей. — Живи. Лечись, сил набирайся. Работы летом на всех хватит. А пока сиди на лавке и заживай.

К началу лета, когда отцвела черемуха, деревенский быт предъявил лекарю новый счет.

У заимки остановились две телеги. Староста Корней и мельник Панкрат сгрузили на траву добрых три десятка рулонов бересты весенней заготовки.

— Принимай сырье, Николаич, — староста отер пот со лба. — К Петрову дню вся волость на сенокос выходит. Телег тридцать штук выкатывать надо, сбрую дубить, копыта скотине мазать. А дегтя в деревне — ни капли. Дед Тихон испокон веков на округу деготь гнал. Яма у тебя за баней стоит, казан на месте. Запускай курень, лекарь, через три дня за готовым дегтем приедем!

Алексей остался стоять посреди двора, глядя на гору бересты и на заросший земляной холм.

Теорию он помнил: сухая перегонка древесины, пиролиз бетулина без доступа кислорода. Береста тлеет, смолы вытапливаются, густые смолы стекают по трубе в приемник, газы уходят в отвод.

Но когда Алексей раскопал старую дегтярню, уверенность растаяла.

Это была сложная земляная система: коническая яма, выложенная плитняком, чугунная горловина, уходящая под наклоном в приямок, массивный железный колокол-казан в три обхвата и глиняные канавки со шлаком.

Ни термометров, ни задвижек.

— Набить кору в казан, замазать глиной, развести костер вокруг. Обычный закрытый нагрев, — решил Алексей.

Первая попытка обернулась катастрофой.

Алексей утрамбовал бересту в казан, опустил на горловину, залепил стык сырой глиной, навалил вокруг добрый воз сосновых поленьев и запалил кострище.

Первый час дрова трещали, от ямы шел пар.

А потом береста при нагреве выделила великое множество горючих газов, а глиняная замазка от неравномерного жара дала трещины.

Внутрь казана прорвался кислород.

Раздался глухой хлопок, от которого дрогнула земля.

Чугунный казан подпрыгнул, из всех щелей с ревом вырвалось багровое чадное пламя. Береста внутри мгновенно занялась верховым пожаром. Из нижнего желоба в ведро вместо дегтя выплеснулась кружка вонючей жижи с запахом жженого копытника и удушливой кислой гари, а следом повалил едкий дым.

Алексей бросился засыпать огонь землей, сбивая пламя заступой.

Через полчаса он стоял на краю развороченной ямы. Рубаха на плече сгорела, лицо, борода и руки покрылись слоем чернейшей копоти, в глазах стояли слезы от едкого чада. Береста сгорела дотла.

Лиска сидела на заборе, сдерживая смех: уши подрагивали, хвост метался. Тайга примостилась на коньке крыши нового лазарета, с кошачьим ехидством наблюдая за чумазым хозяином.

— Ну чего лыбитесь, хвостатые? — сплюнул Алексей, сверкнув белками глаз. — Я лекарь, а не пещерный смолокур!

Со стороны ручья раздался хохот.

Из кустов вышли Савва-охотник и кузнец Сидор.

Сидор оперся на черенок топора, хохоча во весь голос:

— Ой, держите меня!.. Николаич! Ты в преисподней чертей гонял? Чего морда чернее наковальни?!

Савва покачал головой, тронул носком поршня казан:

— Эх, Николаич… Кости ты правишь справно, а в лесном ремесле — дитя малое. Кто ж казан сосной палит? Сосна резкий жар дает, береста вспыхивает в момент! Смолокурне осиновый глухой жар нужен, без пламени!

Охотник спрыгнул в яму:

— Смотри сюда. Бересту нельзя плашмя кидать — ее в тугие конические трубки крутить надо, стоя ставить, комельками вниз, чтоб смоле стекать легче было. А замазку не чистой глиной делают, а с конским навозом пополам — навоз волокном спекается, трещин не дает.

Сидор скинул полушубок:

— А жар дерном регулируют! Сверху курень сырыми пластами дерна укрывают, травой внутрь. Пошел дым сизый — плавится деготь. Пошел дым белый, густой — глуши яму, землей закидывай, воздуха много пошло!

Алексей вытирал сажу со лба, чувствуя, как вся его ученая городская спесь слетает без следа. Мужики читали дыхание земли и цвет дыма так же тонко, как он читал пульс животного.

Вторую закладку делали втроем.

Скрутили бересту в трубки, плотно набили колокол, обмазали стыки смесью глины и навоза. Обложили курень сухой осиной, навалили пласты сочного речного дерна, оставив крошечные продухи снизу.

Запалили.

Под дерном задышал ровный глухой жар. Савва ладонью пробовал температуру земли, вовремя подсыпая песок в свищи, Сидор следил за цветом дыма из отдушин — он стал синевато-желтым, пахнущим сладким бальзамом.

Спустя три часа из нижней трубки в бочонок с густым бульканьем потекла первая струя.

Это был настоящий северный деготь: густой, черный с зеленым нефтяным отливом на солнце, пахнущий так ядрено, что вокруг мгновенно исчезли комары и слепни.

К вечеру на заимке стояли четыре полных ведра отборного дегтя.

Сидор и Савва ушли на запруду, унося свою долю.

Алексей сидел на крыльце новой бани, отмывая лицо щелоком.

Марта стояла рядом, держа чистый рушник, ласково оттирая остатки сажи за его ушами:

— Отмылся, хозяин. Снова белый. Деготь-то на славу вышел. Черный, густой.

Лиска подошла сзади, провела пушистым хвостом прямо по его чистому носу:

— Зато теперь знаешь, как дым нюхать, лекарь. Не всё в книгах писано.

Алексей фыркнул в воду, посмотрел на отмытые ладони и открыто рассмеялся:

— И то правда, Лиска. Век живи — век учись. Зато теперь нас никакой сенокос врасплох не застанет.