Вечернее солнце золотило верхушки сосен, длинными косыми лучами ложась на гладкие доски крыльца.

Алексей ушел на мельницу к Панкрату — подсобить с заменой дубового зуба на кулачковом колесе запруды, оставив заимку на пару часов в полном бабьем распоряжении. Тайга, накормленная свежим мясным обрезом, сладко спала на широкой матице в новом покое, свернувшись в пушистый рыжий комок, и во дворе царила редкая, умиротворенная тишина.

Марта и Лиска сидели на широкой скамье у входа, занятые привычной домашней работой.

Марта, подвязав подол лосиного кафтана, чесала мягкую овечью шерсть от сидоровских ярок: ее сильные, круглые руки мерно и плавно водили деревянными гребнями с частыми железными зубьями, вытягивая спутанные клочья в тончайшую, белую, как весеннее облако, кудель. Лиска сидела рядом, подобрав под себя ноги в мягких чунях, и проворно лущила ранний зеленый горох из плетеных коробов, с сухим звонким стуком сбрасывая сладкие изумрудные горошины в глиняную миску.

Волчица опустила очередной стручок, бросила взгляд на остывшую за оврагом дегтярную яму и вдруг тихонько, в кулак, прыснула со смеху. Ее пепельные уши озорно дернулись:

— Ты видала, Марта, какой он стоял? Чернее старого чугуна! Только белки глаз сверкают, да борода копотью лоснится! Я думала — сейчас всё к лешему разнесет от злости, за топор схватится, как надсмотрщики в рудниках… А он утерся, сплюнул и заржал вместе с кузнецом на всю реку!

Марта опустила гребни на колени, на ее сливочных щеках проступил теплый румянец, а полные губы тронула мягкая улыбка. Ее широкие бархатные уши ласково качнулись:

— Не станет он за топор хвататься… Не такой он человек, Лиска. Я на южных мызах много господ видала: ежели у господина что не по ндраву выйдет — он раба до полусмерти плетьми засечет, да на забор повесит, лишь бы свою спесь потешить. А наш… Наш сам в яму полез, руками сажу сгреб, у Саввы науку перенял и снова улыбается. У него душа чистая, как ручей после половодья. В ней злобы нет, только разум да упрямство доброе.

Лиска помолчала, перебирая пальцами гладкие горошины.

Ее янтарные глаза потемнели, подернувшись далекой памятью о той ночи в овраге. Она опустила ладонь на свою правую голень — кожа под льняной тканью была гладкой, сухой, без малейшей ломоты, лишь тонкий ровный рубец напоминал о стальных зубьях капкана:

— Я ведь, когда к его ручью ползла… думала, всё. Сдохну в колючках, а падальщики кости растащат. Железо ржавое до мяса достало, кровь стыла, в глазах чернота… А он вышел в темноту. Не с копьем вышел — с фонарем да тулупом. На руки поднял, словно я не беглый зверь клейменый, а дитя родное. Кость по крошкам собрал, ночи не спал, дегтем раны мыл, ложкой кашу в рот совал… Ни разу голоса не повысил. Ни разу не попрекнул, что хлеб его даром ем.

Марта глубоко вздохнула, прижав руку к грудине, где под лосиной замшей скрывались затянувшиеся следы от дубового ярма:

— И меня так же… Я в овраге застряла, нога бороной пробита, ярмо шею душит… думала, господь степной душу забирает. А он пришел. Брус с горла сшиб, на руках через реку перенес. А уж когда грудь горела, когда молоко застоялось каменной смолой — он ведь не побрезговал. Своими руками, теплыми, сильными, каждую жилку размял, муку снял… Я в ту ночь поняла, Лиска: за таким мужиком — хоть на край земли, хоть в огонь. Он ведь не просто дом строит, он нас заново на свет родил.

Лиска шмыгнула носом, сердито смахнув слезинку с ресниц, и с волчьей гордостью вздернула нос:

— Чудной он только иногда бывает. Ты заметила? Руки с мылом моет перед тем, как к ране прикоснуться, воду кипятить заставляет по три раза, твердит про какую-то невидимую заразу в грязи… Деревенские бабы сначала пальцем у виска крутили, а теперь гляди: Акулина сама к нему за спиртом бегает, да Матрёна на коленях кланяется.

— Не чудной, а мудрый, — Марта взяла пучок вычесанной шерсти, разгладила пальцами мягкие волокна. — У него во всем порядок. В избе — тепло, в хлеву — чистота, в огороде — грядки как по нитке выстроены. Он ведь для нас старается. Вон, погляди на прируб новый: лазарет светлый вытесал, да горницу жилую на три койки сладил. Говорит: «У каждого в доме свой угол должен быть, чтоб тепло и сытно».

— Это верно, — Лиска усмехнулась, оглядывая цветущий луг у ручья. — Вон кошку рыжую приволок, отогрел, накормил. Сидит теперь под крышей, мурлычет, как сытый хорек. А ведь дикая была, скалилась… Перед его руками ни один зверь не устоит.

Марта ласково посмотрела на волчицу, ее длинный хвост с темной кисточкой шевельнулся по доскам крыльца:

— А ведь деревня-то гудит, Лиска. Слыхала, что Любава с Василисой на мостках баяли? Девки молодые на нашего Алексея со всех дворов заглядываются. Корчмарь Богдан полсотни серебряков в приданое сулит, лишь бы лекарь Любаву третьей в дом взял!

Лиска мгновенно вскинула голову, пепельные уши ее встали торчком, в янтарных глазах вспыхнул острый огонек:

— Пусть только сунется, вертихвостка корчмарева! Я ей все косы повыдергаю! У нас стая крепкая, чужих баб без спроса не пустим!

Марта тихонько рассмеялась своим низким, бархатным смехом:

— Да полно тебе зубами щелкать, охотница. Не пойдет он на корчмаревых девок зариться. Он душой глубокий. Ему верность нужна, да покой в избе, а не приданое с ярмарки. Мы с тобой его беречь должны. Он о всей волости печется, о скотине чужой думает, а о себе — в последнюю очередь.

— Это мы сбережем, — Лиска решительно тряхнула головой, бросив последнюю горсть гороха в миску. — Я ему сегодня пирогов с дичью напеку, постель свежим чабрецом настелю.

— А я сливок утренних собью к ужину, — подхватила Марта, ласково коснувшись плеча волчицы. — И рубаху его холщовую в лаванде выполощу, чтоб пахло сном да покоем.

В этот момент на тропе со стороны мельницы показалась широкая фигура Алексея.

Он шел не спеша, размашистым шагом, неся на плече новый дубовый шкив, с расстегнутым воротом рубахи, щурясь на закатное солнце.

Увидев его, обе женщины разом замолчали.

Лиска вскочила на ноги, легко спрыгнула с крыльца и побежала навстречу, радостно взмахивая пушистым хвостом. А Марта поднялась следом — статная, мягкая, огладила руками свой лосиный кафтан и замерла на пороге, встречая своего мужчину той тихой, преданной улыбкой, ради которой любой человек готов стоять насмерть против целого света.

Утренняя заря едва окрасила верхушки сосен нежным брусничным светом, когда на тропе у каменистого ручья раздался звонкий металлический перезвон: это отбивали косы.

Через калитку во двор заимки вошли Сидор и Панкрат.

Оба мужика были в белых холщовых рубахах до колен, подпоясанных плетеными поясками с кистями, в портах и чистых онучах. На широких плечах они несли косы-литовки с длинными, выглаженными ясеневыми косовищами, обернутыми у лезвий мягкой берестой. На поясах у обоих покачивались деревянные кувшинчики-кочетки с водой, где торчали узкие песчаниковые бруски-оселки для правки жала.

— Николаич! — негромко позвал Сидор, остановившись у крыльца. — Выходи! Троицкий покос подошел! Роса легла серебром, тимофеевка с клевером на заливных лугах в пояс поднялись, сок набрали! Коли до полудня не скосим — трава огрубеет, лист осыплется, зимой скотина одну солому жевать станет!

Алексей вышел на крыльцо, потягиваясь и вдыхая студеный, напоенный туманом воздух.

Сенокос в деревне — дело святое, великое и общее. В покос нет ни лекарей, ни кузнецов, ни мельников: вся волость выходит на луга, потому что сено — это основа выживания на долгие семь месяцев морозов.

— Инструмент готов, мужики, — Алексей снял со стены сарая свою косу, оставшуюся от Тихона.

Он подготовил ее еще вчера: на специальной маленькой наковаленке-бабке лично отбил режущую кромку частыми, легкими ударами молоточка. Отбивка — не точило, она не снимает металл, а наклепывает тончайшую полосу стали, делая лезвие упругим, тонким как бритва и способным срезать жесткий стебель осоки от одного легкого касания.

Из горницы вышли девушки.

Марта ступала босыми ногами по прохладной траве, подвязав подол холщового платья широким поясом. На плече она несла массивные трехрогие деревянные вилы из цельного березового комля — ворошить и скирдовать валы. Лиска шла рядом, легко держа в руках грабли с гладкими можжевеловыми зубьями, ее пепельные уши стояли торчком, ловя гул просыпающегося села.

Заливные луга у излучины реки встретили артель широким зеленым морем.

Трава стояла густая, в пояс, покрытая обильной холодной росой, гнущей сочные метелки мятлика и багровые головки лугового клевера к самой земле.

На меже собралась вся деревня: староста Корней, охотник Савва, Микитка, бабы с граблями — Матрёна, Дарья-кузнечиха, бойкая Любава и юная Василиса в чистых белых платках.

— Ну, с богом, мужики! — Корней снял шапку, перекрестился на восток. — Пошли в ряд!

Первым встал Сидор — как самый сильный и опытный косарь, задававший ширину прокоса и темп всей цепочке. Следом за ним, с уступом в три шага, встал Алексей, за ним — Панкрат, Савва и остальные мужики.

Кузнец огладил жало косы оселком, снял берестяной чехол, расставил ноги, повел плечами и сделал первый широкий взмах.

Ш-ш-ш-их…

Острая сталь с сухим хрустом подрезала сочные стебли у самой земли.

Широкий зеленый вал пахучей травы послушно лег налево, открывая чисто выбритую полосу луга.

Алексей шагнул следом, поймав общий ритм.

Здесь работали не бицепсы — здесь работала вековая косарская сноровка. Руки лишь держали косовище, задавая угол лезвия в полувершке над кочками, а сам рез шел от упругого поворота корпуса и поясницы: подал таз влево — коса пошла вперед, шаг правой ногой — перехват, возврат — вдох, новый замах — выдох.

Ш-ш-ших… ш-ш-ших… ш-ш-ших…

Пять кос запели в один лад, выкашивая луг ровными полосами.

Трава ложилась густыми, налитыми соком валами, источая пьянящий аромат речной мяты, донника и сладкого клевера. Рубахи у мужиков быстро промокли на спинах от пота, холодная роса окатывала ноги до колен, но усталости не было — был лишь чистый, захватывающий дух восторг слаженного коллективного труда.

Следом за мужиками широкой цепью шли женщины.

Марта сильными руками ловко подхватывала свежие валы деревянными вилами, переворачивая их на солнечную сторону, чтобы ветерок и солнце быстрее выдули влагу из толстых стеблей. Ее статная фигура двигалась плавно, коровьи уши трепетали в такт шагам, а на сливочных щеках горел румянец.

Рядом с ней Лиска орудовала граблями с поразительной верткостью: подбирала каждую травинку, разбивала слежавшиеся комки, подшучивая над Любавой, которая то и дело заглядывалась на широкий разворот плеч Алексея.

К полудню роса сошла начисто.

Нижний заливной луг был уложен ровными зелеными лентами, сохнущими на глазах под горячим июньским ветром.

Мужики вытерли лезвия пучками травы, надели берестяные чехлы на косы и повалились в густую тень вековых ив у самой запруды, где Панкрат выставил из холодной воды бочонок ячменного кваса.

Марта и Лиска принесли деревянный поднос: на чистом рушнике лежали ломти свежего ржаного хлеба, гора отварных яиц, зеленый лук в крупной соли и массивный глиняный горшок со свежим золотистым маслом.

— Налегайте, косари, — Марта ласково улыбнулась, подавая Сидору и Панкрату кружки с ледяным питьем.

Сидор жадно выпил квас залпом, крякнул, отломил горбушку, густо намазал маслом и вонзил зубы в мякоть:

— Ну, Николаич… Коса у тебя ходит — любо-дорого глядеть. Ни одного огреха, ни одного пенька на кочке не оставил. Будто всю жизнь на этих лугах пластал.

— Земля везде одинаковая, Сидор, — Алексей отпил кваса, чувствуя, как приятная ломота разливается по натруженным мышцам. — Главное — косу вовремя отбить да спиной работать, а не руками.

Панкрат подмигнул Корнею:

— Гляди, Тимофеич, как у нас ладно вышло. К вечеру валы подсохнут, в копны сметем — и половина зимнего сена в закромах. С таким лекарем и такими бабами нам никакой голодный год не страшен.

Староста Корней свернул самокрутку, прищурился на искрящуюся реку:

— Истинно говоришь, Панкрат. Покуда руки работают, покуда пот на землю капает да хлеб на столе ломается по совести — жива будет наша волость.

Алексей сидел на мягкой траве, привалившись спиной к стволу ивы.

Справа от него опустилась Марта, ласково прижавшись плечом и протягивая ему свежую лепешку с маслом. Слева присела Лиска, положив свой пушистый хвост ему на колени и глядя на согретый луг.

В воздухе стоял густой аромат подсыхающего сена.

К четырем часам пополудни солнце прогрело заливной луг так, что скошенная трава сверху подсохла до шелестящего хруста.

Валы перевернули в последний раз и принялись сметать сено в высокие копны — островерхие зеленые стожки, чтобы ночная роса не промочила сухое нутро.

Первый воз, благоухающий клевером, мятой и земляничником, Панкрат помог доставить прямо к усадьбе. Задний навес хлева наполнился плотным, сухим золотом: Марта своими сильными руками легко подхватывала массивные охапки вилами и подавала на сеновал, где Алексей укладывал пласты под самые стропила.

Закончив с сеном, Алексей умылся ледяной водой из ручья, сменил рубаху и заглянул в жилой покой нового крыла.

Пришло время проверить рыжую постоялицу.

Тайга не стала отлеживаться на нарах. Едва спал полуденный зной, кошачья натура взяла свое.

Когда Алексей вышел во двор, он застал рысь на задворках у амбара.

Она сидела на корточках на низкой дубовой плахе, привалившись спиной к бревнам хлева. Суконный бандаж на ее ребрах сидел плотно, не стесняя движений, а уши с черными кисточками чутко ловили каждый шорох под полом.

Увидев Алексея, Тайга вскинула голову. Ее изумрудные глаза вспыхнули огнем, короткий пятнистый хвост дернулся, но на лице проступила явная гордость.

Она встала на ноги, ступая мягко, пружиня на подушечках ступней, и указала забинтованным пальцем на чистую доску у порога амбара.

Там, выложенные в ровный ряд, лежали четыре серые полевки.

— Вот, — звонко доложила Тайга, вздернув носик. — Под полом у твоего ячменя шуршали. Зерно точили. Я в подклет залезла, тихо сидела… Ни одна не ушла!

— Ишь ты, крысоловка, — Алексей подошел ближе, оглядел добычу и с уважением посмотрел на девку.

В хозяйстве мыши — первое бедствие: за зиму способны источить в труху треть любого амбара.

Он опустился на скамью, похлопал по доске рядом с собой:

— Садись, охотница. Лапы глядеть станем.

Тайга послушно села с краю, вытянув руки.

Алексей аккуратно размотал льняные повязки на ее кистях.

Картина под полотном радовала глаз: спиртовой настой прополиса и зверобойная мазь выжгли заразу. Когтевые ложа очистились, припухлость спала, а вокруг сорванных когтей нарастала чистая розовая кожица. Сами когти начали правильно выдвигаться из пазов.

Алексей достал глиняный пузырек с маслом календулы на барсучьем сале и мягкими движениями принялся втирать мазь в подушечки ладоней.

Тайга сначала замерла, прижав уши, но от тепла его пальцев ее тело начало размягчаться. Ее глаза прикрылись, шея вытянулась вперед, а из груди вырвался густой звук:

— Мр-р-р-а-у-у… Тепло как…

Она не удержалась: бочком подалась ближе к Алексею и доверчиво потерлась виском о его плечо.

В этот момент из-за угла хлева вышла Лиска с ведром воды.

Увидев мышей и мурлыкающую на плече Алексея рысь, волчица фыркнула:

— Подумаешь, мыши полевые… Мелочь пузатая. Я вон завтра с Саввой в ельник пойду, зайца к обеду добуду!

Тайга открыла один изумрудный глаз и с язвительным прищуром выпустила коготок:

— Ты в щель под ларь пролезь сначала, серая, своей мордой широкой, а потом хвастайся. Зайца в поле всякий догонит, а амбар беречь — ума поболе надо!

— Чего-о?! Да я тебя… — Лиска поставила ведро, уперев руки в бока, но в ее глазах горел лишь азартный блеск молодого хищника.

— А ну цыц, хвостатые, — спокойно осадил их Алексей, накладывая свежие повязки на пальцы Тайги. — Мыши — дело первостатейное, хлеб сберегли. И заяц к столу пригодится. Обеим работы хватит.

Марта вынесла широкий поднос с горячей ячменной кашей на сливочном масле, творогом с чесноком и чашкой парного молока:

— Пей, маленькая. Сливки сладкие. За мышей тебе спасибо, я сама под тот ларь заглянуть боялась.

Тайга опустила кисточки ушей и принялась с наслаждением лакать пенку, довольно урча в донышко посудины.

Лиска уселась слева от Алексея, закинув пушистый хвост ему на колени. Марта присела справа, мягко привалившись к его плечу своим теплым боком и протягивая ему ломоть хлеба с маслом.

Разгар лета накрыл заимку щедрым теплом.

Насыпные деревянные короба аптекарского огорода на припеке вспыхнули ярким ковром: густо зацвели золотистые ноготки календулы, поднялись шапки аптечной ромашки, а перечная мята и мелисса источали такой плотный дух, что воздух сладко звенел от сотен пчел деда Луки.

В новом лазарете закипела настоящая аптекарская и зелейная работа.

На полках из ясеня выстроились горшочки, туески и стеклянные склянки. Под потолком на кованых крюках мерно покачивались пучки зверобоя и тысячелистника.

Алексей стоял у верстака, проверяя медный перегонный куб.

Предстояло выгнать первую партию спиртовой настойки календулы и ромашкового масла.

Утро началось со стука в калитку.

Через двор к новому крылу робко шла Василиса. Внучка бабки Акулины несла коромысло с двумя берестяными пестерями, доверху набитыми промытыми корнями дикого алтея и валерианы.

Девка поднялась на крыльцо лазарета, переступила порог и замерла, оглядывая светлый покой, вощеный стол и медный куб на шестке.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич, — тихо произнесла она, опуская корзины. — Бабушка Акулина велела корни передать… Сказала: «Неси лекарю, он из них силу огневицей вытянет». А еще…

Она замялась, теребя фартук:

— Бабушка сказала… ежели вам руки в лазарете требуются — чтоб я у вас науку перенимала. Травы я с семи лет знаю, сушить умею. А вот как у вас… чтоб чисто, без заговоров и навоза… научите, Алексей Николаевич?

Алексей вытер руки рушником и тепло улыбнулся в усы:

— Дело доброе, Василиса. Земскому лекарю без толкового фельдшера — как плотнику без топора. Проходи, разувайся. Учить стану строго: за немытые руки спуску не дам, латынь деревенскую зубрить заставлю.

— Я всё выучу! Всё до словечка запишу!

Работа закипела дружно.

Марта вынесла во двор корыта, промывая цветки календулы в проточной воде из ручья. Лиска нарезала холст на решета для сушки.

А Тайга окончательно избавилась от бинтов: когти на ее лапках отросли крепкие, острые, ребра срослись монолитно. Рысь с кошачьей ловкостью взлетала по лестнице под самые стропила навеса, развешивая пучки трав на просушку.

Василиса оказалась понятливой ученицей.

Она перенимала каждое движение: училась резать корень алтея на мелкую крупку, дозировать сухую ромашку по весу на маленьких кованых весах, заливать сбор ячменным спиртом в пропорции один к пяти и герметично запечатывать горловины бутылей разогретым воском с дегтем.

К полудню медный аламбик запел на углях малой голландки свою тонкую песню.

Из змеевика в стеклянную колбу потекла чистая эфирная вытяжка — пахнущая медом, мятой и целебной силой.

Василиса стояла рядом на цыпочках, завороженно глядя, как растворяются последние капли прополиса:

— Чистая сила… Бабушка говорила — такое только в столичных аптеках у князей водится.

— Теперь и у нас водится, — Алексей снял колбу, укупорил притертой пробкой. — Вот тебе первый урок, Василиса: чистота и точная мера — главные лекари на земле. Запомнишь?

— Навек запомню, Алексей Николаевич.

Обедали на широкой веранде между старым пятистенком и новым крылом.

Марта подала на стол чугун с молодой картошкой, пересыпанной укропом и политой топленым сливочным маслом, миску свежего творога с чесноком, соленое сало и кувшин холодного парного молока. Лиска с Тайгой, сидя рядом на лавке, делили ломоть свежего хлеба — кошка больше не шипела на волчицу, лишь подергивала кисточками ушей, когда Лиска по-хозяйски придвигала ей миску с мясом.

Василиса сидела за общим столом смущенная, но счастливая, с аппетитом уплетая картошку и слушая спокойный голос лекаря, обсуждавшего с женщинами планы на сбор ягод и расчистку хмелевых зарослей у реки.