Весна пришла в Белоречье бурно, разом смывая зимнюю дремоту яростным, теплым южным ветром.

В одночасье потемнели сугробы, осел и захлюпал ноздреватый наст. Ледяной панцирь на реке взорвался с глухим, пушечным грохотом: вздыбились сизые торосы, и каменистый ручей у заимки превратился в ревущий, пенный поток, несущий талую воду прямо в омут Панкрата. Воздух наполнился одуряющим, пьянящим духом оттаявшей черной земли, прелой прошлогодней листвы и набухших березовых почек.

На припеке у сруба земля обсохла за три дня.

Штабель заготовленного леса на берегу встретил тепло в идеальном виде: вымороженные за зиму лиственничные и сосновые бревна стали легкими, звонкими и сухими, источая на весеннем солнце густой, янтарный аромат смолы.

— Пора, мужики! — Алексей сбросил кафтан на лавку, оставшись в холщовой рубахе с закатанными рукавами. — Земля отошла на штык, вода в русле. Начинаем ставить прируб!

На площадку к западу от сеней вышли всей артелью.

Первым делом Панкрат и Сидор выставили по углам нового сруба массивные гранитные валуны на гравийных подушках. Алексей лично промерил диагонали пеньковым шнуром: сошлись вершок в вершок, углы встали строго под девяносто градусов.

На каменные опоры лег окладной венец — четыре самых толстых комлевых лиственницы, снизу густо промазанных кипящим березовым дегтем от грунтовой сырости.

А затем над заимкой закипела большая, дружная плотницкая работа.

Топоры звенели без умолку с рассвета до заката. Алексей и Сидор рубили углы «в лапу с косым присеком» — такой замок не выпускает тепло и держит бревна намертво даже при сильной усадке. Панкрат с Микиткой подкатывали бревна по покатам, тесали продольные пазы.

Каждый венец Алексей связывал с нижним сухими дубовыми нагелями: бурав-напарье с глухим скрипом вгрызался в древесину на полтора бревна вглубь, и в отверстие с сочным стуком деревянной колотушки вгонялся граненый дубовый шкант. Сруб рос монолитной, несокрушимой стеной, застрахованной от любого выпучивания бревен наружу.

Лиска на стройке была незаменима. Волчица с поразительной легкостью взлетала по лесам на самую верхотуру, ступая по круглым бревнам чутко и бесстрашно. Ее быстрые руки расстилали по пазам пышные ленты сухого мха-сфагнума, подбивая края конопаткой, а пепельные уши чутко вздрагивали, ловя команды Алексея на лету.

Марта взяла на себя самый ломовой, нелегкий труд.

Степнячка, подвязав подол лосиного кафтана, с рассвета месила в широком корыте жирную красную глину с рубленой соломой и речным песком для печной кладки. Ее сильные, округлые руки и крепкие ноги без устали выминали липкую массу до консистенции густого теста. Она же подносила на плече к срубу отборный красный кирпич, оставшийся от Тихона, ступая мягко и величаво, оглаживая дыханием воздух и одаряя работающих мужиков кроткой, светлой улыбкой.

К исходу пятого дня стены нового крыла поднялись на двенадцать венцов под самые матицы.

Алексей прорубил широкий проем из старых сеней, соединив их с новым крылом в единый теплый коридор. Внутренняя капитальная стена-переруб разделила пристройку на два просторных покоя: слева — светлый лазарет на три сажени с отдельным сливом и широким местом под смотровой стол, справа — жилая горница на три койки с двумя высокими окнами на восток.

Самым ответственным узлом стали косяки.

Алексей не стал врезать рамы прямо в бревна, как делали неграмотные плотники: он вытесал из сухого ясеня толстые обсадные колоды с гребнем, завел их в торцевые пазы бревен, а сверху оставил усадочный зазор в три вершка, плотно забив его просмоленной паклей.

— Гляди, Микитка, — наставлял он парня, осаживая вершник киянкой. — Сруб за два года на полтора вершка осядет. Если обсаду наглухо прибить — бревна повиснут на косяках, щели в ладонь раскроются, а окна раздавит в крошево. А по обсаде бревно скользит свободно, дом садится, а стекло цело.

В углу между лазаретом и жилым покоем Сидор с Алексеем сложили компактную кирпичную печь-голландку.

Она встала прямо в переруб: чугунная дверца топки выходила в сени, кирпичное тело одним боком обогревало смотровую, а вторым — жилую комнату. Тягу вывели через наклонный боров прямо в основную трубу дома Тихона.

Когда Панкрат подшил потолок сухими шпунтованными досками, засыпав сверху слой сухой глины с песком, а Алексей вогнал последний кованый костыль в стропильную ногу двускатной крыши — сруб встал окончательно.

Новое крыло сияло на весеннем солнце свежей золотистой сосной, пахло смолой, мхом и сырой печной глиной.

Панкрат, Сидор и Микитка сидели на свежих опилках у крыльца, вытирая мокрые лбы рукавами.

Марта вынесла на двор массивный деревянный поднос: на нем дымился ведерный чугун с тушеной олениной, стояли миски с солеными груздями, горка свежеиспеченного белого хлеба и запотевший кувшин с ледяным квасом, сдобренным медом деда Луки. Лиска сама наливала мужикам квас по деревянным кружкам, победно сверкая янтарными глазами.

— Ну, Николаич… — Сидор жадно выпил квас, отер бороду и с нескрываемым благоговением оглядел выросшую усадьбу. — Теперь это не заимка лесная. Это настоящее имение. Лазарет — хоть барона принимай, жилой покой светлый, баня на берегу дымит. Сладили на века.

Панкрат крякнул, отломил ломоть хлеба, щедро макнув в соус:

— Истинно говоришь, кузнец. Теперь сюда хоть полсотни беглых вези — всех обогреем, вылечим и на ноги поставим.

Алексей стоял на пороге нового крыла, опершись рукой о гладкую ясеневую обсаду двери.

Внутри лазарета стоял прохладный, чистый воздух, готовый принять смотровой стол и шкапы с настойками. В соседней жилой горнице солнце заливало ровный дощатый пол, где Марта уже примеривалась сложить широкие нары под душистые матрасы из сухого клевера.

Зима ушла. Земля дышала силой.

А под ребрами у Алексея, глубоко в грудине, невидимая струна маяка снова тихо, еле слышно шевельнулась, пробуждаясь вместе с весенними ручьями. Дом был готов. Очаг был расширен. И кто бы ни брел сейчас сквозь талые весенние болота на свет его зова — здесь их ждали тепло, кров, чистая постель и надежная защита человеческого крова.

Вечер опустился на заимку тихий, синий и напоенный ароматом талой земли, березового сока и свежей сосновой стружки.

Праздничный шум утих: Сидор, Панкрат и Микитка уехали в село засветло, забрав пустые кувшины и оставив у ручья аккуратно сложенный инструмент. В новой пятистенной бане на мысу еще держался легкий, мягкий пар, пахнущий распаренным чабрецом и можжевельником.

Лиска, уставшая после целого дня беготни по лесам и бревнам, первой ушла в горницу. Волчица свернулась калачиком на краю нар, положив под щеку ладонь. Перед тем как закрыть глаза, она поймала взгляд Марты, убирающей посуду у стола, и ее пепельные уши ласково дрогнули. Лиска не сказала ни слова, но в ее янтарных глазах не было ни тени ревности — лишь спокойное, взрослое согласие хозяйки, знающей, что их очаг теперь неделим.

Алексей стоял на пороге нового крыла.

В жилой горнице с высокими окнами на восток еще пахло свежей сосновой смолой и сухим речным песком на потолке. Голландка в углу, протопленная берестой, отдавала кирпичам первое мягкое тепло. На широких нарах из строганой липы уже лежал плотный матрас, набитый прошлогодним душистым клевером и чабрецом, застеленный чистым полотном.

В дверном проеме бесшумно появилась Марта.

Она сняла свой лосиный кафтан, оставшись в просторной льняной рубахе с широким воротом. На полутемном фоне бревенчатой стены ее фигура казалась воплощением первозданной женской щедрости: мягкие, покатые плечи, крутые бедра и пышная, налитая грудь, мерно вздымавшаяся под тонким полотном. Каштановые косы были распущены по плечам, широкие бархатные уши чуть опущены, а длинный хвост с темной кисточкой робко обвивал щиколотку.

Она подошла ближе, ступая босыми ногами по гладким половицам. От нее пахло парным молоком, диким луговым медом и чистым жаром весенней бани.

— Алексей… — тихо, с легкой грудной хрипотцой выдохнула она, остановившись в полушаге.

Она подняла на него свои огромные карие глаза — влажные, бездонные, полные такой немой, всепоглощающей нежности и доверия, что у Алексея перехватило дыхание.

Степнячка несмело протянула руки, ее теплые, сильные ладони легли ему на грудь, ощущая через льняную ткань ровный, мощный стук сердца. Пальцы ее скользнули вверх, коснулись шеи, погладили жесткую щетину на подбородке:

— Я всё помню, хозяин… Как в болоте на руках нес. Как железо с горла сшиб. Как лапу промывал и от боли спасал… Ты мне жизнь вернул. Душу согрел.

Она подалась вперед всем своим статным, мягким станом, прижавшись к нему без зазора. Ее бархатное ухо ласково мазнуло по его виску, а кончик гладкого рога мягко уперся в плечо. Из глубины ее груди вырвался низкий, вибрирующий, благоговейный звук:

— Му-у-у… Возьми меня, Алексей. Вся твоя. От кончиков рогов до копытцев…

Алексей обнял ее за талию, чувствуя под ладонями податливую, горячую силу ее тела. Вся его суровость растаяла в этом сливочном, парном тепле. Он бережно подхватил ее на руки, шагнул к нарам и опустил на душистое клеверное ложе.

Рубаха соскользнула с ее плеч, открывая гладкую, словно топленое молоко, кожу, лоснящуюся в мягком лунном свете, пробивавшемся сквозь высокое окно.

Марта замерла на миг, прикрыв глаза длинными ресницами, и ее щеки залил густой, девичий румянец. Но когда Алексей лег рядом, накрывая их обоих легким суконным покрывалом, она сама потянулась к нему навстречу — ласково, неудержимо, обхватив его шею сильными руками.

Ее поцелуй был мягким, глубоким, со вкусом парного молока и дикой степной сладости.

В темноте нового покоя не было ярости — была бездонная, убаюкивающая ласка земли, принимающей весенний плуг. Марта отдавалась ему с той безграничной, кроткой щедростью, на какую способна лишь ее добрая порода: ее шелковистый хвост ласково обвивал его бедро, пальцы нежно гладили широкие лопатки, а из груди то и дело вырывалось тихое, прерывистое, счастливое мычание, таявшее в шепоте бревенчатых стен.

Алексей принимал эту любовь бережно, властно и глубоко, чувствуя, как под его руками расцветает и наполняется покоем спасенное им существо.

Позже, когда в окно заглянули первые предрассветные звезды, они лежали в обнимку, укутанные теплом и ароматом сушеного клевера.

Марта покоилась на его плече, склонив теплую голову с аккуратными рожками ему на ключицу. Ее бархатные уши были расслабленно откинуты назад, темная кисточка хвоста мирно лежала на его колене, а на полных губах играла безмятежная, сытая улыбка. Она медленно водила пальцем по его грудине, слушая мерный стук сердца, и тихо шептала:

— Теперь у меня есть дом… И вожак есть. Навек с тобой, Алексей.

Утро заглянуло в высокое восточное окно новым, ослепительно-розовым весенним светом.

Когда они, умытые и умиротворенные, вышли через сени в старую горницу, печь уже весело потрескивала. Лиска стояла у шестка, ловко орудуя ухватом: волчица обернулась, окинула их обоих ясным, лукавым взглядом янтарных глаз, потянула носом воздух и довольно вильнула пушистым хвостом.

Она подошла к Марте, по-хозяйски поправила воротник ее лосиного кафтана и звонко сказала:

— Садись за стол, коровушка. Молоко отстоялось, я лепешки в печь посадила. Пора завтракать, работы во дворе невпроворот!

Весеннее солнце пригревало уже по-настоящему.

Снег сошел начисто, укрыв сугробами лишь темные северные распадки в ельнике, а на южном припеке усадьбы земля прогрелась на два штыка лопаты. Воздух звенел от птичьего гама и рокота полноводного каменистого ручья, берега которого покрылись первой робкой зеленью дикого щавеля и мать-и-мачехи. Земля парила, источая тот терпкий, хмельной дух перегноя и вешней влаги, от которого у любого крестьянина руки сами тянутся к черенку заступы.

Алексей вышел на склон у нового сруба, закатав рукава льняной рубахи. В руках он держал мерный шнур с колышками и плотницкий топор.

Сажать семена прямо в нетронутую лесную дернину было верхом глупости: кислый подзол с пластами серой глины погубит нежные всходы в первый же затяжной майский ливень. Здесь требовался точный хозяйский расчет.

— Ну-ка, работницы, общий сбор! — позвал он в сторону крыльца.

Лиска и Марта вышли разом.

Волчица была в легкой полотняной рубахе, подпоясанной плетеным шнуром, ее пепельные уши чутко ловили теплый ветер, а хвост весело ходил из стороны в сторону. Марта ступала босыми ногами по прогретой траве, в коротком рабочем сарафане из прочного домотканого полотна: статная, широкоплечая, со здоровым румянцем на щеках, она щурилась на солнце и несла на плече широкую кованую заступу, сделанную Сидором.

— Начинаем огородную страду, — Алексей воткнул колышек у верхней межи. — Земля у нас сырая, холодная. Сажать будем не в ровное поле, а в высокие теплые гряды в деревянных коробах. Короба сколотим из обрезков лиственничной дранки, что от стройки остались. Земля в коробе прогреется на две недели раньше, а лишняя вода при ливнях уйдет в межи.

Лиска тут же присела на корточки, примерилась к шнуру:

— А огораживать чем? Птицы налетят, семена выклюют, да зайцы с опушки полезут.

— Короба сверху накроем плетеными щитами из ивового прута, пока ростки не окрепнут, — пояснил Алексей. — Ты, Лиска, бери топор, спустись к ручью, нарежь тальника потолще. А мы с Мартой займемся грунтом.

Работа закипела споро, под веселый перестук молотков и скрип железа о камни.

Алексей из обрезков досок сбил шесть длинных коробов в три сажени длиной и аршин шириной.

Самое главное таилось в начинке гряд. На самое дно каждого короба пошел дренаж: слой сухих березовых веток, еловая щепа и сухой мох. Сверху Алексей велел уложить прошлогодний прелый лист из оврага и щедро пересыпать смесью печной золы и перепревшего торфа из зимней каморки: зола намертво гасила кислый лесной дух земли, насыщая почву калием и фосфором.

Здесь Марте не было равных.

Степнячка с величавой легкостью вгоняла штык заступы в жирный береговой ил, поднимая черные, лоснящиеся пласты речного перегноя. Она насыпала полные плетеные корзины, легко вскидывала их на плечи и несла к грядам, ступая мягко и упруго. Ее бархатные коровьи уши ласково трепетали на ветру, на лбу блестели бисеринки пота, а из груди то и дело вырывалось довольное, тихое урчание: работа с теплой, живой землей наполняла ее истинно природной радостью.

— Не надсадилась, Марта? Давай перехвачу, — Алексей шагнул навстречу, собираясь принять увесистую корзину с землей.

— Не трогай, хозяин, — ласково улыбнулась она полными губами, качнув аккуратным рогом. — Мне эта земля как пух. Я в степи плуг тянула, а тут для себя землю ношу, для нашего хлеба. Руки сами радуются.

К полудню шесть высоких, ровных гряд были заправлены до самых бортов пышной, рыхлой, парящей черной землей.

Алексей разложил на лавке берестяные туески с семенами, полученными в деревне в обмен на лекарские сборы:

• В первые три гряды, ближние к лазарету, лег аптекарский клин: семена ноготков-календулы, ромашки аптечной, перечной мяты, мелиссы и дикой валерианы от деда Луки. Эти травы пойдут на мази, антисептики и успокоительные взвары.

• Следующие две гряды отвели под продовольствие: севок ярового чеснока, репчатый лук, круглая репа, ядреная брюква и ранний сахарный горох, который Лиска выпросила у Матрёны.

• Шестую гряду засадили капустной рассадой, которую они с Мартой заботливо вырастили в деревянных ящиках на печном шестке.

Алексей лично проливал бороздки теплой водой из ручья, а Лиска своими чуткими, быстрыми пальцами опускала семена во влажную землю, аккуратно присыпая их сухим перегноем.

Завершился труд на заливном лугу за баней.

Там, на широкой прибрежной поляне, где ручей разливался мелководьем, Алексей с Мартой раскорчевали мелкий кустарник, пробили канавы для отвода лишней воды и вручную засеяли клин семенами красного кормового клевера и люцерны.

Марта шла по взрыхленной земле босыми ногами, широким веером рассыпая зерна из берестяного лукошка. Ее глаза сияли неподдельным восторгом:

— По осени здесь трава в пояс встанет, Алексей… Сладкая, медовая. Я сама косить стану, стога смету. Зимой молоко будет как мед, желтое, сливочное!

— Будет, Марта, непременно будет, — Алексей подошел сзади, обнял ее за мягкие плечи, прижавшись щекой к ее виску.

Степнячка сладко зажмурилась, откинула голову ему на плечо, ее шелковистый хвост с темной кисточкой ласково обвился вокруг его ноги.

Рядом присела на поваленное бревно Лиска, довольно оглядывая преобразившийся склон: ровные короба грядок блестели влажной черной землей под весенним солнцем, у ручья зеленел засеянный клеверный клин, а позади высился их новый, просторный сруб с лазаретом и баней.

Посевная была закончена.

Хлев подняли за три дня из остатков зимнего штабеля: срубили приземистый пятистенок позади сарая, с высоким сухим сеновалом под двускатной крышей и дощатым полом, поднятым над землей на дубовых чурбаках, чтобы сырость из грунта не студила копыта скотины.

Внутри Алексей разделил помещение на два отсека. Слева выгородили просторный птичник с бревенчатыми насестами на разной высоте, гнездами из ивовых корзин, набитых сухим мятным сеном, и широким корытом с печной золой и серой — первейшим средством, чтобы куры чистили перо и не знали пухоедов. Справа встали два глубоких загона с бревенчатыми яслями под сухой клевер и широкими поилками.

А затем на заимку пошла добрая отдача от спасенных жизней.

К полудню от деревни приехала телега старосты.

Корней Тимофеевич лично сидел на передке, держа в руках поводья. Старик спрыгнул на землю, хитро прищурился на новый сруб хлева и откинул холстину с тележного короба:

— Принимай плату за хряка, Николаич! Слово старосты крепче баронского камня!

В соломе на дне телеги весело повизгивали два упитанных, ядреных поросенка пестрой масти — чистопородные боровички с розовыми пятаками и закрученными в тугие кольца хвостами, плод того самого спасенного производителя. Поросята были сытые, круглые как бочонки, с ясными любопытными глазками.

Следом подошла Матрёна, неся в берестяном коробе старую серую наседку-пеструшку, из-под крыльев которой испуганно пищали полтора десятка пушистых желтых цыплят, а на веревке вела годовалую молочную козочку с гладкой белой шерстью и шелковистым выменем.

— За корову мою, Николаич, и за малого! — баба низко поклонилась, сунув повод козы в руки Марты. — Козочка смирная, молока дает по три кружки на день, сладкое как мед! А квочка цыплят до единого выходила, по двору пойдут — всех жуков в огороде подберут!

Последним пришел кузнец Сидор: на плечах великан приволок двух полугодовалых ярок северной романовской породы — кудрявых, серых, с густым руном, способным дать к осени по пуду тонкой овечьей шерсти для пряжи.

Алексей первым делом провел строгий ветеринарный карантин.

Он не пустил скотину в хлев наобум: усадил козу на колоду, расчистил копытным ножом отросший рог на бабках, смазал венчики дегтем, осмотрел глаза и десны ярок на предмет бледности от паразитов, а цыплятам капнул в клювы слабого настоя полыни для крепости зоба.

К вечеру усадьба зазвенела совершенно новой, многоголосой крестьянской жизнью.

В птичнике довольно кудахтала пеструшка, сгребая цыплят под крыло в чистом угловом гнезде. Поросята в своем закутке с оглушительным чавканьем и победным повизгиванием уплетали теплую сыворотку, оставшуюся от сбитого Мартой творога, перемешанную с пареной брюквой и горстью ячменных отрубей. Ярки мерно хрустели сухим клевером в яслях, а белая козочка, почувствовав добрую руку, сразу привязалась к Марте — ходила за степнячкой по пятам, ласково тыкаясь влажным носом в подол ее кафтана.

Марта светилась тихим восторгом.

Ее карие глаза сияли, бархатные уши ласково трепетали на каждый шорох в хлеву, а руки без устали наводили порядок: она подстилала свежую солому в загоны, наливала чистую воду из ручья в поилки, гладила овечьи бока и тихо, напевно гудела свое низкое, теплое:

— Му-у-у… Живность во дворе. Полноценный дом встал.

Самым сложным испытанием новый скотный двор стал для Лиски.

В волчице на миг проснулся древний лесной охотник: при виде желтых копошащихся цыплят и запаха овечьей шерсти ее пепельные уши прижались к затылку, янтарные глаза сузились, а хвост замер натянутой струной. Она присела на корточки у порога птичника, ноздри ее жадно втягивали теплый птичий дух.

Один из самых смелых желтых комочков отбился от матери, засеменил по сену и ткнулся прямо в кожаный носок ее чуни.

Лиска замерла.

Алексей подошел сзади, опустил широкую ладонь ей на загривок, мягко сжав сильные мышцы:

— Это наше, Лиска. Это дом. Ты здесь не волк на охоте — ты сторож и хозяйка. Поняла?

Волчица шумно, прерывисто выдохнула. Взгляд ее потеплел, напряжение в плечах растаяло без следа.

Она осторожно, кончиком пальца с темным когтем погладила пушистого цыпленка по желтой спинке, подняла мордочку к Алексею и победно вильнула хвостом:

— Поняла, Алексей. Ни один коршун с неба не спустится, ни одна лисица из оврага не пролезет. Сама загрызу, кто к птичнику сунется.

Она встала на ноги, поправила суконный пояс и по-хозяйски прикрикнула на расшумевшихся поросят:

— А ну тихо, полосатые! Кашу доели — спать ложитесь, нечего визжать на всю волость!

Поросята, словно поняв властный голос хищницы, послушно зарылись пятаками в солому и утихли.

На заимку опустился теплый, напоенный запахами цветущей черемухи и речной воды вечер.

В курятнике сонно квохтала наседка, в хлеву слышалось мерное жевание овечьей жвачки, из трубы избы вился тонкий березовый дымок.

Круг замкнулся: земля давала зерно и травы, травы кормили скотину, скотина давала молоко, шерсть, яйца и удобрение для гряд, а в центре этого живого, растущего мира стоял человек, подчинивший глухомань законам разума, созидания и нерушимой справедливости.

На дощатых мостках у речной запруды с самого утра стоял дробный, звонкий перестук: бабы полоскали весеннее белье.

Деревянные вальки с мокрым, упругим шлепком опускались на вываренные в щелоке холсты: шлёп, шлёп, хлюп.

Вода в реке после паводка уже посветлела, искрилась под майским солнцем, а над мостками плыл густой запах березовой золы, мокрого сукна, прелой речной мяты и едкого деревенского бабьего трепа, который в деревне был вернее любой писаной летописи.

Матрёна, закатав рукава рубахи по самые круглые локти, с остервенением колотила вальком по синей мужниной поневе. Рядом полоскала простыни Дарья-кузнечиха — статная, широкоплечая баба с белым лицом и черными, как у Сидора, бровями. Чуть поодаль, на сухом бережке, на корточках сидела бабка Акулина, перебиравшая в ивовом коробе пучки прошлогодней сушеной полыни.

Но главным украшением мостков были две молодые девки.

Первой была Василиса — внучка бабки Акулины, тоненькая, как молодая березка, с тугой русой косой толщиной в руку до пояса и огромными серыми глазами, в которых светился острый, пытливый ум. Девка с малых лет ходила за бабкой по лесам, знала каждую травку, но в последнее время всё чаще заглядывалась в сторону заимки.

Второй была Любава — дочь корчмаря Богдана с тракта. Девка была в самом соку: кровь с молоком, чернобровая, статная, с озорным, смешливым прищуром и бойким языком, перед которым робели все деревенские парни.

— А я вам толкую: не человек он, а чисто святой угодник, — Матрёна смачно выкрутила поневу, так что струя воды ударила в реку. — Вы поглядите, что на заимке деется! Полгода назад стояла халупа гнилая, волки по углам выли. А нынче? Дом связью под сосновой дранкой, лазарет с белым столом, хлев полон скотины, баня на мысу дымит, а огород — коробами выстроен, земля парит, как пирог из печи! У моего мужика за всю жизнь руки до такого порядка не дошли, а Николаич в один топор сладил!

— И не в один топор, — веско вставила Дарья-кузнечиха, расправляя мокрое полотно. — Сидор мой с той заимки третий месяц как шелковый ходит. Сказывает: лекарь бревна вяжет так, словно всю жизнь на верфи морские ладьи рубил. И мужиков уважает: ни бранного слова, ни спеси господской. А в бане Сидор глядел — стать у Николаича литая, жилы как канаты, плечи шире мельничного жернова.

Любава на краю мостков звонко, заливисто рассмеялась, поправив выбившийся из-под платка смоляной локон:

— Ой, Дарья, гляди, Сидор твой приревнует! А ведь правду бают: мужик в самом соку. Не пьет до беспамятства, в карты на постоялом дворе не режется, говорит басом — у меня аж под ложечкой сладко ноет, как на заимку за молоком приду!

— Цыц, вертихвостка! — беззлобно цыкнула на нее Дарья. — Ноет у нее… У него на заимке две девки сидят, тебя только там не хватало.

— И пусть сидят! — Любава бесстрашно тряхнула круглыми плечами, отчего ее тугой девичий стан соблазнительно качнулся. — Батька мой, Богдан, вчерась с ярмарки приехал, за кружкой так и сказал: «Ежели б лекарь нашу Любаву в дом позвал — я б за ней три коровы и полсотни серебряков в приданое отдал, не торгуясь!» У него ж там не бабы, а помощницы. Волчица за скотиной ходит, птичник стережет, быстрее ветра бегает. А степнячка с рожками масло бьет такое, что в городе купцы по полтине за кувшин дают! В таком доме хоть третьей, хоть четвертой жить — горя вовек не узнаешь. Там сытость и защита, как за каменной стеной.

Василиса у берега слушала молча, низко опустив голову над корзиной с бельем, но нежные щеки ее заливал густой румянец.

— А ты чего молчишь, Васёна? — подмигнула ей Любава. — Аль не заглядываешься на заимку? Сама ведь третьего дня у плетня крутилась, на его аптекарские гряды смотрела!

Василиса смущенно повела плечом, оправила чистый холщовый фартук:

— Гряды у него… правильные. Земля золой с перегноем заправлена, короба тепло держат. Я у бабушки сорок трав знаю, а Алексей Николаевич настойки на чистом спирту ладит. Вчерась Савва-охотник сказывал: лекарь прополис в огневице растворил, капля на рану — и за три дня мясо без гноя нарастает. Учиться у него надо. Он жилы и кости насквозь видит.

Бабка Акулина на пригорке глухо вздохнула, пожевала беззубым ртом, перекрестилась на купола сельской часовни:

— Не болтайте пустого, девки… Руки у него истинно от бога. Я старая дура была, бесов в нем искала. А он пришел, малого Матрёниного от ножа спас, корову на ноги поднял да мне спиртовой настойки на бессмертнике передал — у меня колени скрипеть перестали, на верхний ярус звонницы без одышки поднимаюсь. Человек он праведный. Только строгий больно. Зря к нему не суйся.

Любава отжала холст, переглянулась с Василисой, лукаво прищурила черные глаза и закинула корзину с бельем на бедро:

— Пойдем, Васёна, до заимки дойдем к вечеру. Ты ему корней девясила отнесешь, что намыла, а я кувшин квасу свежего захвачу.

Девки подхватили корзины и зашагали по залитой солнцем тропе к околице, их звонкие девичьи голоса еще долго разносились над согретой весенней рекой.