Просыпался я тяжело и в несколько заходов, ночные приключения откусили от сна добрую половину, а утренняя прохлада старательно добивала остальное. Под навесом стояло самое обычное серое утро, матрас подо мной мерно дышал и пах луковой рощей, и по всем приметам день собирался начаться спокойно.

Глаза еще толком не открылись, а рука уже сама нырнула за пазуху и вытащила гриб на свет. Осмотр меня не порадовал, шляпка за ночь сморщилась заметнее прежнего, края подсохли и завернулись внутрь, и весу в нем, кажется, тоже поубавилось, хотя чего там взвешивать, в нем и было-то всего ничего.

И вот это обидно, свинья долгов не прощает, и если я не верну ей обещанное, откупаться придется чем-то ценным. Да и не в свинье дело, у меня в руках, между прочим, без малого стратегический ресурс, будущая еда всей деревни, и ресурс этот сохнет прямо в ладони, никакого уважения к моим планам.

Сроки поджимают со всех сторон, все-таки жизни у плодового тела день-два, если верить анализу, и день из них я уже израсходовал на бумагу, взрывы и прочие неотложные дела. Стало быть, сегодня крайний, к Эдвину и сразу в землю, без вариантов.

Рядом шумно вздохнули. Свинка приоткрыла один глаз, нашла им гриб в моей руке и проводила взглядом весь его путь обратно за пазуху, а у нее под боком темнела вторая шляпка, целая и даже не понадкусанная. Помнит уговор и свою половину сделки держит при себе.

Ладно, действительно, хватит разлеживаться, пора идти и разбираться со всем этим хозяйством. Поднял я взгляд от пазухи, и утро сразу перестало быть обычным.

Перед навесом, оказывается, стояли люди, и немало. Староста впереди, за ним Гундар, на сей раз одетый и в обоих сапогах, следом Ярг с Кейном, чуть поодаль Вельт, а позади переминались несколько мужиков и полная рыбы телега. Стояли молча и, судя по натоптанной вокруг земле, давно, из вежливости никто меня будить не решился.

Выбрался я из-под навеса, зевнул и попытался собрать картинку воедино, но не вышло. Делегация серьезная, лица сосредоточенные, и в голове закрутились два варианта, либо меня пришли арестовывать за ночной концерт, либо началась война, а мне забыли сообщить.

Вперед пропустили мужиков с телегой.

— Рей, ты это… — староста кашлянул в кулак. — Сможешь еще супа сварить?

— Какого супа? — я на всякий случай протер глаза, но телега с рыбой никуда не делась. — Вы о чем вообще?

— Ну вчерашнего, — терпеливо пояснил тот. — Который ты в речке варил.

— Всё равно не понимаю, — тут я не лукавил ни капли, спросонья картинка не складывалась хоть тресни, какая рыба, какой суп?

— Да гуляш это был, сколько повторять! — обиженно поправил мужик с тачкой, пристроившийся позади телеги, и по голосу я узнал вчерашнего знатока с пригорка. Свою версию он, судя по тону, намерен отстаивать до конца, хоть перед старостой, хоть перед лордом.

— Ну гуляш, ладно, пусть гуляш, — мотнул головой староста и кивнул на телегу. — Вот, рыбу привезли. Сваришь?

Только минут через пять до меня наконец начало доходить, и чем дальше доходило, тем меньше я понимал, как теперь с этим жить. Староста, надо думать, еще ночью опросил свидетелей, и все они в один голос выдали одну и ту же картину, Рей варил в реке суп.

Шутка, короче говоря, вышла из-под контроля, раз в нее поверил даже староста. И вопрос теперь стоит нешуточный, разубеждать их или пусть суп остается супом? Делегация ведь явилась не поржать, а с деловым предложением, по их логике всё сходится, сырье есть, мастер есть, чего тянуть.

Пока я мялся с ответом, народ у телеги успел развить тему.

— Ежели раз в неделю варить, — прикидывал широкоплечий мужик, загибая пальцы, — к зиме забьем запасами всё, что забивается, и еще соседям продавать останется.

— В двух местах надо, — предложил другой и махнул рукой в сторону реки, — выше по течению и ниже. Чтоб рыба с обеих сторон подходила, а не с одной только.

— И сетки натянуть поперек, — вставил третий, постарше, и погрозил реке пальцем, у него, видать, вчера часть улова так и утекла вниз. — А то добро же пропадает, я сам видел, сколько уплыло.

Слушал я эти заключения и понимал, сами они не остановятся, к вечеру здесь родится план рыбосупового завода с двумя цехами и сетевым хозяйством.

— Ладно, — вздохнул я. — Рано или поздно всё равно узнаете. Это не рыбный суп.

— Говорил же, что гуляш! — возликовал мужик у тачки и хлопнул себя по колену.

— Может, и так, — спорить я не стал, обвел взглядом собравшихся и понизил голос. — Рыба не понадобится, нужны другие ингредиенты, но об этом я бы поговорил… без свидетелей.

— Всё, мужики, благодарю. — старосте два раза повторять не пришлось, балаган он сворачивать умеет быстро, — Рыбу на склад, телегу на место.

Мужики потоптались, сообразили, что продолжение пойдет не для их ушей, и покатили телегу к воротам участка, на ходу выясняя, положена ли им доля с будущего супа за доставку сырья. У навеса остались староста, Гундар, Ярг, Кейн и Вельт, и стало заметно тише.

— Вопрос у нас, в общем-то, всё тот же, — снова начал староста. — Про суп. Сколько таких горшков ты можешь сделать? Как быстро? Можно ли сварить не в реке, а чтобы вспышка эта была в другом месте? И что для этого нужно?

— Я пустых вблизи видел, — буднично вставил Ярг. — Мы одного их медведя вчетвером в кашу рубили, пока угомонился, а железо ему что дождик. Так что твой вчерашний столб — первое, на что я за последнюю неделю посмотрел с удовольствием.

— Рецепт не должен уйти за пределы деревни, — покосился я на егеря, и вышло, наверное, невежливо, но тут не до расшаркиваний.

— За него не переживай, — тут же вступился Кейн и опустил ладонь Яргу на плечо. — Если пообещает, будет молчать хоть под пытками. Даже лорду не расскажет.

— Лорду-то ладно, лорду можно, — отмахнулся я. — В общем, это не совсем суп, и варится он не из рыбы. Главная часть — секрет гнилохода, та слизь, которой он переваривает отходы. Вчера я взял пару черпачков, и вот сколько из них получилось, сами видели. Смесь пока сырая, рванула раньше, чем я рассчитывал, но рецепт доработаю, всё у нас впереди, будет стабильная взрывчатка, которую можно хранить и возить, а не только ронять в реку.

— Точные объемы, я так понимаю, ты назвать не можешь, — задумался староста.

— Слизь лишь один из ингредиентов, со вторым проще, его можно купить, — развел я руками. — Но даже знай я цифры, вам они всё равно ни о чем не скажут. Допустим, если прямо сейчас, то горшочек в день. Может, два, и это в лучшем случае.

— Гм… — протянул староста, и на расстройство это не походило ни капли, скорее на счет в столбик. — Слизи за день сколько набирается? Черпак будет?

— Скорее один за два дня. — пожал я плечами, ведь действительно даже близко не представляю, сколько может выделять гнилоход. Так-то надоить и ведро можно, слюнки у него текут знатно, но вопрос, чем ему тогда переваривать потом, если всё забрать? Слизь ему нужна как минимум для того, чтобы было из чего выделять новую слизь.

— А ускорить? — староста прищурился. — Кормить чаще, гуще?

— Эти вопросы да Эдвину бы задать, цены б не было, — усмехнулся я. — Так-то живность вроде старательная, но у нее там свои порядки.

— Что нужно, чтобы делать больше?

— Горшки, глазурь и пара рук, которые не трясутся, — принялся перечислять я. — Ну и чтобы к яме без спросу никто не лазил, теперь это не помойка, а месторождение.

Спрашивал он коротко и по существу, без охов и лишних рассуждений, а между вопросами делал паузы, и в этих паузах губы у него едва заметно шевелились. Знакомая картина, ровно так он серебряки пересчитывает, только сегодня, подозреваю, счет шел не в серебряках.

— А вообще, — мысль пришла на ходу, и я озвучил ее раньше, чем успел обдумать, — если слизь узкое место, значит, гнилоходов должно стать больше. Будем разводить. И с кормежкой подумаем, люди должны стараться лучше.

Слова «разводить» и «гнилоходов» по отдельности староста переварил спокойно, а вот рядом они у него в голове вставать отказывались, и наблюдать за этой внутренней борьбой было сплошное удовольствие. Гундар кашлянул в сторону, Вельт беззвучно ухмыльнулся, и один только Ярг покивал с пониманием, у егерей, видимо, и не такое разводят.

Постояли мы еще немного, переговорили о мелочах, и делегация двинулась к дому старосты, обсуждать новые реалии. А я смотрел им вслед и отмечал на лицах что-то подозрительно похожее на воодушевление.

Вчера на совете все сидели будто на похоронах, а сегодня спорят и машут руками, Кейн вон что-то доказывает Гундару прямо на ходу. Вот что взрыв животворящий делает. Это природа, она так устроена, мужики любят взрывы, а крутые мужики еще и не оборачиваются на них.

Начальство ушло, зеваки рассосались, и я уже нацелился шагать к Эдвину, пока гриб окончательно не передумал жить. Но сквозь расходящуюся у ворот толпу, против людского потока, молча шагал Корш, ни с кем не здороваясь, а перед собой он нес лист свежей бумаги из первого замеса, эту серую кромку я узнаю из тысячи. Только что вокруг галдели про суп и рыбу, а тут подошел человек с документом, и с первого взгляда стало понятно, вопрос у дознавателя не про гуляш.

Остановился Корш в шаге от меня, выждал, пока последний зевака отойдет подальше, и лишь после этого протянул лист. Без приветствий и предисловий, всё как он любит.

— Это, собственно, что? — не понял я во второй раз за утро и начал потихоньку вчитываться в строки.

А ведь когда почерк аккуратный, читать заметно легче. Строчки шли ровные, одна к одной, узнаваемые буквы попадались всё чаще и даже складывались в слова, чем дальше, тем увереннее.

— Документ о неразглашении, — пояснил Корш всё тем же ровным тоном. — Прочитай внимательно. Если согласен, поставь подпись, и тогда я смогу рассказать, зачем мне нужна тайнопись.

Дочитывал я лист с горем пополам, на иную строку уходило и по два захода. И ведь действительно подписка о неразглашении, составленная по всей форме, с оборотами, от которых сводит скулы. «Нижеподписавшийся обязуется бессрочно», «ответственность наступает с момента оглашения», и не прикопаешься, каждое слово стоит ровно там, куда его поставили, и глядит на читателя со значением.

Корш молча протянул перо, и выяснилось, что он и чернильницу с собой принес, подготовился человек. Расписался я, где велено, и дознаватель убрал лист так бережно, будто это первая ценная бумага новой эпохи. Собственно, так оно и есть, у нас тут буквально ночью наступила нитроглицериновая эпоха, да и бумага тоже непростая, вон сколько Основы внутри. Забавно только, что первый серьезный документ на моей бумаге работает, можно сказать, против меня же.

— Хорошо, с этим разобрались, — Корш погладил карман, в котором скрылась подписка. — Ты же понимаешь, что разглашение этой тайны теперь недопустимо, причем кому бы то ни было? Ответственность осознаешь?

— Да вроде бы примерно понял, что там написано. Если разглашу, будет мне ата-та, придется проследовать в столицу и сдаться властям, — пожал я плечами. — Там даже срок прописан, причем настоящий, тюремный, это же чуть ли не саботаж работы особого дознания, если я кому-то поведаю хоть что-то из нашего разговора. Ну, рассказывай, интересно же.

— Надеюсь, ты действительно понял и не будешь делать глупостей, — Корш расправил чистый лист. — Так вот, объясняю план действий. Мне нужно написать заявление на…

— А свинья слушает, это ничего страшного? — перебил я, и дознаватель осекся, молча похлопал глазами и скосил взгляд на мою Тележку, а та лежала под навесом, приоткрыв один глаз, и лениво изучала происходящее.

— Свинья может слушать, — обреченно вздохнул Корш. — Так вот, заявление…

— Еще вопрос, — поднял я руку. — В договоре о неразглашении это не указано, потому я обязан уточнить. Вот, допустим, обмолвлюсь я случайно словечком в присутствии гнилохода. Или волосяна? Давай сперва определимся с границами, при ком вообще можно произносить эту великую тайну.

— В присутствии людей нельзя, — стиснул зубы дознаватель, и, кажется, я первый человек в этом мире, кому почти удалось его выбесить. Но что тут поделаешь, надо лучше составлять документы.

— Людей. Понял, принял, уяснил, всё. — Я замолчал и всем своим видом изобразил внимательного слушателя.

— Всё? Хорошо. — Он сделал вдох, выдох и продолжил. — Заявление я собираюсь…

— А, еще уточнение, — спохватился я, и вот клянусь, по губам прочитал, как Корш выматерился. Точно говорю, было!

— Какое уточнение?

— Считаются люди, это я усвоил. — тут всё действительно ясно, если бы не одно маленькое допущение, — Но какие, живые? Или мертвые тоже считаются? Ты не пойми меня неправильно, просто Ярг же рассказывал, пустые идут, а там не только звери, но и люди попадаются.

— Я одного не пойму, при каких условиях вообще может состояться рассказ моей тайны мертвому человеку? — дознаватель схватился за голову. — И чем он способен помешать, как ты думаешь?

— Так вот я это у тебя и спрашиваю, — развел я руками.

— Я явно живу не в той реальности, — Корш прикрыл глаза и помолчал. — Ладно. Считаются только разумные существа. Если надо, я внесу исправление в документ, ты поставишь подпись, что с исправленным ознакомлен. Договорились?

— Ну конечно, я же не против, просто обязан был уточнить, — поднял я ладони в примирительном жесте, и некоторое время мы молчали. — О. А Жилы считаются? Они же разумные…

— Всё! Ты уже подписал, а время у нас ограничено.

— Кстати, мне еще гриб сажать, так что полностью согласен, — заверил я. — Может, на вечер перенесем?

— Карета прибудет в любой момент, она и так задержалась сверх всякой меры, — отрезал он. — Жилам рассказывать можно, главное, чтобы не слышали живые люди. Даже раненые или полоумные. Договор распространяется на людей любого возраста.

— Всё, понял, согласен, могу переподписать. — окончательно сдался я. Вот, значит Эдвину тоже рассказать нельзя, это хорошо, что Корш про полоумных уточнил.

— Не надо, в документе именно это и указано, просто формулировка слегка размыта. Укажу, что устные пояснения были озвучены и услышаны… — наконец выдохнул дознаватель. — Так вот. На этой бумаге будет заявление на увольнение со службы дознания.

На этом моменте вопросы у меня кончились сами собой, и Корш, пользуясь затишьем, объяснил остальное. В положении есть одна-единственная бумага, которая гарантированно доходит до короля, о ней и речь. Особых дознавателей назначает на службу и отпускает с нее лично король, и сорвать печать на подобном прошении не осмелится никто в здравом уме, это уже преступление против короны.

А вот заглянуть осмелятся, больше того, обязаны, канцелярия должна убедиться, что под печатью действительно заявление, а не список покупок, таков порядок. Ну и подпись должна быть на обратной стороне, если уж составлять совсем по форме. Хотя Корш и говорит, что от такого бюрократического этикета уже давно отказались, но на этом вполне можно сыграть.

В общем, бюрократия сложная, зато предсказуемая, и на ней можно играть. Выходит, видимая часть письма обязана быть обычнейшим скучным прошением по форме, а невидимая пусть проявляется только в монарших руках.

А ведь тогда, у ручья, мелькнула у меня шальная мысль, что Корш собрался увольняться. Угадал, и даже не смешно.

Гриб напомнил о себе раньше, чем я успел проникнуться торжественностью момента. Полез за пазуху, сверился, шляпка пока держится, но бодрости в ней с утра не прибавилось, и бурчал я про себя одно и то же, два дня это два дня, а не полтора, и с системой на эту тему не поторгуешься. Покрутил в голове расклад, а вариантов нет, придется временить, вечером все равно пойду сажать, так что до заката я в полном распоряжении тайной дипломатии.

Корш тем временем развернул целую операцию, укатил куда-то и вернулся с тачкой, на которой ехал небольшой столик, а следом прибыли табурет и стопка бракованных листов с первых замесов, наш педант их, разумеется, тоже не выбросил, у этого человека вообще ничего не пропадает. Смотрелось дивно, особый дознаватель самолично катит по деревне мебель, и попробуй догадайся со стороны, что тут готовится дело государственного размаха.

А на дальнем краю участка своим чередом начался обычный рабочий день. Пришел Сурик, обошел свое хозяйство, заглянул в шалаш и взялся распоряжаться.

— Лепим как обычно! — объявил он мужикам у корыт. — А ты сегодня на замес встань.

— А по глине что? — отозвался один из них. — Таскаем с дальнего берега?

— Да, там лучше, теперь только оттуда и берем. Больше узлов помещается, иногда аж по два, — важно кивнул Сурик и нырнул в свой шалаш.

Я даже заслушался, наш мастер печатных дел, выходит, уже и в рунологии потихоньку разбирается, не в одной глине. Процесс у них теперь отлажен, заготовки сразу после лепки укладываются на дощечку и уезжают в шалаш, там с ней происходят таинственные для непосвященных дела, а наружу выносят уже рунные кирпичи. Лепка от таких церемоний заметно замедлилась, но зато качество, прежние партии рядом не клади.

Однако пора возвращаться к главному, мне нужен таймер для чернил, и с ходу задачка не решается. Подпитать сок заранее и рассчитать, чтобы дотемнел к прибытию? Мимо, скорость окраски зависит от фона Основы, а сколько письму ехать, не знает никто, и проявится оно в лучшем случае в сумке первого же курьера, вот человек обрадуется.

Футляр-изолятор, а внутри готовый текст? Мимо, футляр вскроет кто угодно, да и с тубусом до короля не дойдешь, заявление обязано читаться, глухие коробки канцелярия не любит.

Склеить два листа сэндвичем, снаружи прошение, внутри правда? Мимо, на просвет видно, а канцеляристы бумагу и мнут, и на слух проверяют, эти люди кормятся своей подозрительностью.

Утопить текст водяным знаком в толще, как мои подписи циновкой? Тоже мимо, водяной знак показывает себя на просвет любому желающему, у него работа такая.

Руна, которую активирует адресат? Уже теплее, но опять мимо, королю инструкцию не приложишь, мол, товарищ король, потрите вот здесь. А если активация будет слишком простой, то первый же проверяющий с Основой в пальцах запустит ее задолго до столицы. Нужна активация, которая происходит сама и только при сломе печати.

Вот так, перебором и отсевом, я и пришел к выводу, что одним фокусом не обойтись, придется собирать решение целиком, где каждый элемент прикрывает соседний. Комплексный подход, в моем прошлом мире за такое словосочетание брали отдельные деньги.

Начали, понятно, не с чистовика, а с экспериментов на неудачных клочках. Логика простая, сперва лист должен обеднеть до полного нуля, иначе весь замысел рассыпается на старте. А для такой работы у нас имеются волосяны.

За специалистом сходили к суриковому шалашу. Приподняли горшок, из-под него недовольно уставились две заспанные морды, и я выбрал того, что помельче, и понес его на дощечке и со всеми почестями. Тележка проводила процессию внимательным взглядом и на всякий случай подгребла свою шляпку поближе к пузу.

Волосян обошел выданный лист кругом, обнаружил, что Основы здесь кот наплакал, и зашлепал лапкой в мою сторону с явными претензиями по снабжению. Пришлось договариваться, ломтик вяленого мяса устроил обе стороны, и волосян устроился в углу листа вытягивать остатки, поглядывая на нас с таким укором, что становилось совестно за всё производство разом.

Дальше выяснилась вторая тонкость. Писать на обескровленной бумаге невидимым соком то еще удовольствие, а вдобавок я припомнил системный анализ осиного гнезда. Ну, что и от самого письма, от трения пера о лист, может вырабатываться Основа. Волосяна в итоге никуда не убрали, пусть сидит рядом до конца работы и страхует.

Опыт номер один собрали быстро. Корш черкнул пару пробных слов, мы сложили клочок пополам, я нанес на внутреннюю сторону руну-поглотитель, всё по плану. Развернули, положили на столик и приготовились любоваться.

Любоваться вышло так себе, поглотитель на мелком узелке тянет из воздуха сущие крохи, и пробный текст стал набирать цвет хорошо если через час. Причем не строками даже, а пятнами, тут буква, там половинка. Король столько ждать не будет, да и пятнами несолидно, это прошение о чем-то, а не гадание на кофейной гуще. Зато остальное сработало, сок лежит послушно, чистый лист его раньше времени не проявляет, волосян со своей частью справляется. Осталось разобраться с подпиткой, и можно готовиться к чистовой работе.

Взял я второй клочок, повертел в руках, изучил и так и эдак. Система ведь четко сообщила, что у меня открылись новые возможности, и я их чувствую, структура материала теперь как на ладони. Вижу все огрехи производства, с измельчением мы поторопились, кашу следовало мять еще час-другой, да и спрессовали слабовато, волокна лежат вольнее положенного.

И там же, в клочке, разглядел я два узла, расположены оба до обидного неудобно, один ровно по центру, а второй у кромки, только не у той, которую надо пропечатывать.

Закрыл глаза, и ощущения обострились еще сильнее. Каждая нить Основы, протянутая внутри материала, засияла ярче, узлы обозначились со всей определенностью, и перепутанный клубок, который я раньше принимал как данность, вдруг сложился в понятную и упорядоченную картину.

В линиях, что залегают на глубине, проступили очертания незнакомой руны, надо будет потом проверить, что она умеет. Пока это лишь контуры, во всей красе руны показываются только в самых крупных узлах, так я их раньше и подсматривал, зато теперь, когда материал просвечивается насквозь, изучение новых рун обещает пойти куда веселее.

А что, если… Пустил Основу по каналам, и волосян рядом издал довольный вздох. По крайней мере, звучал он довольным, а как оно там на самом деле, одному волосяну и известно. Ухватился я за ниточку в узле, потянул, и она потянулась!

[Перемещение узла]

[Расход Основы: 2]

Ясно, дармовщины в этой системе не водится. Но и расход не конский, приемлемо за такой фокус.

Первый заход я благополучно запорол, потянул размашисто, узел пополз рывком, смял по дороге соседние нити и встал криво, пришлось всё расплетать и повторять с нуля. Со второй попытки дело пошло, тянуть надо помалу и с равным усилием, тогда узел плывет в толще смирно, и нити ложатся следом сами. Перетащил его от центра к нужной кромке, перевел дух и взялся за второй.

Корш к тому времени закончил с обстановкой, уселся на табурет и стал наблюдать. Подробностей он видеть не может, для него я просто держу ладонь над клочком бумаги и страдальчески морщусь, но то, что рядом творится что-то занятное, дознаватель определил безошибочно и даже дышать старался через раз.

— А чего, все-таки, увольняться-то сразу? — поинтересовался я, не отпуская нить. — Нет, я только за, просто интересно. Или что-то не так, и я о чем-то не знаю?

— Карета должна была прибыть еще три дня назад, и это в худшем из сценариев, если дороги размыты и по пути случилось нападение, — Корш развел руками. — Но, насколько мне известно, нападать некому, а дождей не было. Такие сроки просто так не срываются. Судя по всему, карету остановили люди, а не распутица.

Выдал он это спокойно и по-деловому, и оттого новость прозвучала только тревожнее.

— Ну задержались и задержались, — не увидел я причины для таких резких телодвижений. — Если не приедут, наши помогут до города добраться. Вон, с егерями пробежку устроишь, они любят.

— Нет уж, лучше дождусь. Я ведь точно не знаю, кто именно приложил к этому руку, — он поправил чернильницу на столике, просто чтобы занять руки. — Зато хорошо знаю, как устроены дела в столице, и что особое дознание уже не то, что было при прежнем короле. Про молодого правителя ничего дурного не скажу, но дознанию он уделяет слишком мало внимания, вот придворные крысы и запустили туда свои лапы. Это, опять же, лишь мои предположения. Моя задача довести дела этой деревни до конца и указать, что за теми, кому вверены настолько обширные полномочия, стоит присматривать получше.

— Так а чего именно писать будешь хоть?

— А вот это уже договором о неразглашении не покрывается, — отрезал дознаватель. — Укажу то, что смогу доказать.

Ну не хочет говорить, и не надо. Мне, если честно, по большому счету неинтересно участвовать в столичных разборках, мне и в деревне хорошо. Там, где староста приходит и просит сварить суп, жизнь устроена как-то проще и честнее.

Под разговор я дотащил и второй узелок, стянул оба в один, и получился он ярким и крупным, для будущей руны в самый раз. Ради интереса подтянул туда еще пару нитей, а когда почувствовал, что Основы в организме заметно поубавилось, счел за лучшее остановиться.

Наблюдения такие, формирование узлов обедняет материал, внутренних каналов после переноса остается меньше, и это минус. Зато узел действительно можно передвинуть, пусть и с затратами, система не соврала. Хотя могла бы и инструкцию прилепить, ошибок я в процессе наделал порядочно, и вышло не так ровно, как хотелось. Отдельная новость с горчинкой, руну, которая пряталась в старых узлах, я при переносе стер подчистую, и от этого никуда не деться, распутал клубок, потерял и рисунок.

Отдал я бумажку, и начался чистописательный цирк. Корш пишет прозрачным соком, собственных строк не видит, и буквы того и гляди наедут друг на друга. Но решение он нашел сам и вполне в своем характере, планка-линейка под пальцами, счет букв вполголоса, дознавательская дисциплина. Дошел до края, планка съехала на ширину пальца, и счет начался заново.

Волосян в это представление тоже внес свою лепту. Для начала он уселся точно туда, куда должна была лечь следующая строка, и сдвигаться отказался, место пришлось выкупать за кусочек мяса. Потом ему разонравилась планка, которая снует над самой макушкой, и он объявил ей войну, шлепал по деревяшке на каждом проходе, а Корш терпел и лишь пожевывал губами что-то, чему его явно не в канцелярии научили. Кончилось тем, что лист поделили по-честному, волосян сидит на левой половине и цедит, Корш пишет на правой, а по границе лежит полоска мяса, и соблюдается эта граница строже государственной.

Между делом дознаватель отсыпал и вторую порцию новостей, дозированно и через свое любимое «судя по всему». Судя по всему, в истории замешаны знатные рода, дела с севера ушли не туда, куда должны были уйти, а такое, по его меркам, недопустимо вовсе. Потому письмо не прихоть и не обида отставника, а необходимость.

Пока Корш шоркал пером по строкам, я сидел и смотрел на гриб. Вроде бы даже посвежел с утра, шляпка расправилась самую малость. А может, просто кажется, и я себя успокаиваю. Главное, не развалился, а Основы от меня он и за пазухой потихоньку кушает, глядишь, на ней до вечера и продержится.

Дознаватель дописал черновик до конца и подал листок мне.

— Ну что? Пробуем?

Принял я его, оглядел с обеих сторон, примерился уже наносить руну, чтобы сверху залить печатью, и остановился. Стоило снять лист с волосяньего поста, как внутри проклюнулись первые искорки Основы. Пока это крупицы, но набежали они сами, и рано или поздно их станет столько, что до них дотянутся чернила.

— Так, опять надо экспериментировать, — протянул я с нескрываемой болью. — Иди разожги огонь, будем тратить драгоценный ресурс. Раз уж сам король будет эту бумагу щупать, экономить не станем.

Пока над костерком плавился в котелке воск, мимо проходил мужик с лопатой. Притормозил, принюхался и на всякий случай отступил на пару шагов.

— Рей, ты это… варишь опять? — уточнил он с уважением пополам с опаской.

— Воск топлю.

— А. Ну ладно, — разочарования в голосе мужик скрывать не стал. — Ты, если что, заранее скажи, я с ведром прибегу. За рыбой.

— Обязательно, — пообещал я, и он ушел успокоенный. Слава кулинара, чувствую, приклеилась ко мне надолго.

С воском мы сгоряча размахнулись и утопили пробный клочок в расплаве целиком. Казалось бы, вот она, непробиваемая броня… Но нет, воск прошел насквозь и перекрыл волокна изнутри, руна качает, а сок глух, Основа до него просто не доходит. Получился не лист, а восковой кирпичик, хоть свечку из него выплавляй.

— Так, давай снова писать, — вздохнул я, и Корш молча потянулся за следующим клочком. Волосян, сообразив, что его опять пересаживают на свежее рабочее место, с чувством шлепнул лапкой по столику и выразительно покосился на мешочек с мясом.

Зато и понимание пришло быстро, воск должен быть рубашкой, а не начинкой, снаружи оборона, а внутри жизнь. Всё по новой, волосян страдает за нас двоих, Корш опять пишет сам не знает что, и дисциплина у человека такая, что даже не уточняет, какой по счету черновик идет в работу.

Теперь действовали тоньше. Готовый лист натерли восковым карандашиком, тонким бруском, который я выстрогал из остывшей корки. Вышло некрасиво, полосами и комками, и следом в дело пошел гладкий камень нагретый у костра. Провел им по листу, воск поплыл и ушел в толщу ровным тонким слоем, а излишки соскоблили щепкой. Глубину пропитки я контролировал Созиданием, воску место в верхних слоях, до сердцевины с каналами и узлом ему добираться незачем.

Смысл у вощения экранный, воск у нас штатный изолятор Основы, вся оплетка кабелей из него же, и лист под таким покрытием не наберется фона в дороге, хоть год его вези. Место под будущую печать закрыли на это время плоской щепкой-маской, и оно осталось чистым.

Дальше дело за малым. На свежий жирнючий узел я вывел самую шикарную руну-поглотитель, какую только смог, с запасом по контуру и без единой дрожи в линиях. Сверху легла пара капель воска, и Корш вдавил в них оттиск значком особого дознавателя. Лист сложили вдвое, текстом наружу, подписью и невидимым посланием внутрь, руна тоже внутри, а печать скрепляет половинки намертво.

Любой проверяющий прочтет всё, что ему надо, легко заглянет внутрь и увидит только подпись. Король ломает печать, раскрывает письмо по-нормальному, считай, подписал увольнение, а заодно оголяется руна, начинает качать Основу из воздуха и разгонять по листу, и сок уже сам знает, что делать.

Финальный тест устроили на последнем бракованном кусочке, снарядили его по полной программе, от невидимых строк до печати.

— Ну, давай представим, что ты король, — протянул я запечатанное письмо Коршу, отступил на шаг и делано поклонился. — Ваша светлость, прошу.

— Величество, — процедил он сквозь зубы, но сдержался и даже меня не ударил.

Письмо он взял небрежно, двумя пальцами, и печать сорвал одним коротким движением, не глядя, доводилось, видимо, наблюдать, как вскрывает почту король. Воск отошел неровно, зато большая часть руны оголилась разом и тут же сверкнула.

Мелкие злые искры прокатились по листу и погасли в толще. Первые буквы налились слабым светом изнутри, помедлили мгновение и начали темнеть одна за другой, текст проявлялся так, словно пишется прямо сейчас, сам собой, у нас на глазах.

А под восковой рубашкой буйно заходила Основа, покатилась ровной волной от угла с печатью до дальней кромки, и с каждым ее проходом невидимая половина письма проступала все увереннее, свежие темные строки поверх скучного прошения.

— Ну что? Достаточно эффектно? — усмехнулся я, а Корш еще некоторое время стоял и разглядывал чудо, которое держит в руках.

— Должно сработать, — заключил он наконец. — Давай писать чистовой вариант.

Чистовик съел остаток дня. Видимую часть Корш переписывал дважды, тут всё должно быть безупречным до последней завитушки, невидимую писал еще дольше, а мы с волосяном страховали каждый свое. Потом лист навощили по отработанной схеме, добавили руну с печатью, и только ближе к вечеру письмо было готово. Дознаватель спрятал его в открытый конверт, и теперь остается лишь ждать, поедет оно с каретой, дальше по официальным каналам, а когда это случится, не знает даже он сам.

Солнце помаленьку сползало к верхушкам елей. Корш занялся сопроводительными бумагами, заполнял какие-то ведомости и ставил на них свою печать, у дознания, оказывается, и на собственное увольнение положена отчетность. Ну а я от нечего делать баловался с узлами в чистом листе, гонял их туда-сюда, тренировка лишней не бывает, да и расход по мелочи терпимый.

— О, кстати. А ты же увольняешься по-настоящему, да? — оторвался я от своего занятия.

— Вариантов не вижу, — вздохнул Корш, не поднимая головы от бумаг.

— И что получается, нашел уже, куда устраиваться будешь?

— Эмм… — дознаватель отложил перо. — В смысле?

— Да просто возраст у тебя уже, сам понимаешь, на работу особо не берут. — развел я руками.

— По поводу нового места службы у меня имелись вполне конкретные мысли. Но твои вопросы ставят меня в тупик, — прищурился он.

— Не, ну если были мысли, то хорошо, ладно, — кивнул я. — Если что, я слышал, служивых охотно в охранники берут. В магазинах.

Корш смерил меня долгим дознавательским взглядом, что-то по своей методе взвесил и вернулся к ведомостям.

— Ну ладно, ты думай, конечно, дело твое, — не стал я давить.

А меня дела ждать больше не собирались, вечер уже наступал на пятки, и к Эдвину я двинулся почти бегом. По пути придержал шаг у шалаша и бросил Сурику, высунувшемуся на топот:

— Готовь всё для фермы! Доски возьми с лесопилки, гвозди у Дагны. Вернусь, будем мастерить.

Гриб на бегу ткнулся в ребра, и я прибавил ходу. Потерпи, дружок, сегодня у тебя новоселье, осталось только узнать у одного бородатого специалиста, как тебя правильно заселять. И желательно успеть до того, как старик потребует половину товара в счет консультации, гриб у меня один, и делить его я не подписывался.

* * *

Вельт уложил у обочины очередной пристрелочный камень, приметный, чуть светлее дорожной серости, и повозил его в пыли, пока тот не устроился по-хозяйски, вроде отродясь здесь и валялся. Отступил, глянул на дело рук с обеих сторон и вернулся на лежку проверить, как отметина читается с места. Камень отсюда виден сразу, а в глаза при этом не лезет, вот и триста шагов, дальше по движущейся мишени уже не попасть. Тут же он мысленно уточнил, не попасть выйдет по цели меньше медной монеты, а всё, что крупнее, можно спокойно отстреливать и дальше.

Такая метка у него здесь не первая, весь отрезок дороги давно размечен, где камень, где сухая ветка, а пятно глины на стволе у поворота тоже появилось не само. Со стороны поглядеть, обочина и обочина, для него же готовая линейка дистанций.

Работа предстоит на обратном пути, а торчит он здесь уже сейчас, и устроено это просто. Засаду на выезд не построишь, не посчитав конвой на въезде, сколько в нем клинков и сколько практиков. Заодно надо поглядеть, каким порядком эти люди ходят, ведь от счета зависит, откуда бить и куда уходить. Вдобавок расписания у кареты нет, дорога одна, и кто проспал приезд, тот запросто проспит и отъезд.

Уселся в лежке поглубже, выдохнул и, как обычно перед делом, занялся перебором стрел. Какая-то часть у него теперь особые, из бухляка, и лежат они наперечет. Ради них он даже перешил колчан, приладил сверху крышку, чтобы внутрь не пробралась влага, эти неженки воды боятся больше, чем врагов.

Прошелся пальцами по древкам, проверяя каждое на сухость, по привычке прикинул ветер по верхушкам и одернул себя, особым такая забота ни к чему. Они легкие, да и оперение из врана глушит любое дуновение.

Перебрал, остался доволен, убрал особые под крышку и посидел так, а после от нечего делать вытащил плитку козинака и откусил. Удобная штука, староста теперь выдает такие охотникам на задания, по штуке на нос, чтобы Основа восстанавливалась быстрее и не приходилось отвлекаться на поиски еды. Вельт бы, положим, назначил по две, но с подобными предложениями к начальству лучше подходить после работы.

Пока жевал, дошел черед и до приказа. Новых распоряжений от старосты не поступало, значит всё в силе, и добавить к этому нечего. Эти люди заслужили смерть, а пережевывать решенное по второму кругу он не стал, хватит с него козинака.

Отдельно вспомнился черный туман, теперь-то известно, что умеет главарь. Вот только здесь оно вору не поможет, ехать ему предстоит в деревянной коробке по одной-единственной дороге, и туман не спасет, даже если его изловчатся выпустить. Коробку маревом не спрячешь, деваться ей с дороги некуда, а стрелам всё равно.

Просидел он так до самого вечера, разок сходил к ручью, набрал во фляжку холодной воды, по пути спугнул с малинника дрозда и вернулся на место. Дорога лежит пустая, пылит помаленьку, тени от елей переползают на другую обочину, и только муравьи отыскали козинаковые крошки и тянут к ним целый обоз. Вельт отхлебнул из фляжки, понаблюдал за этой суетой и мысленно похвалил, старается народ, без продыху таскает.

И как раз когда начало темнеть, вдали над дорогой поднялся столп пыли. Вельт подобрался, перепроверил взглядом метки, все на местах, но стрелу доставать пока не стал, до работы еще далеко. Сумерки его глазам давно не указ, так что гостей он рассмотрел во всех подробностях.

Ждал он арестантскую карету с ее невеликой охраной, а по дороге идет целый состав. Впереди катится карета, за ней вторая, господская, с блестящими боками, вокруг держатся верховые в чужих цветах, и железо на них дорогое, такое в захолустье не возят. Гербов этих Вельт не знает, да и знать не нанимался.

Дальше он по-рабочему взялся считать, клинки отдельно, практики отдельно, и арифметика вышла невеселая, стрел на такую процессию не хватит, хоть весь колчан вытряси. Впрочем, нужны они только арестантам, остальных нельзя трогать ни в коем случае, и легче от этого не становится, чем больше людей, тем сложнее по ним не попасть.

На повороте поезд развернулся боком, и у передней кареты мелькнула на заднем окне частая решетка. Значит, всё-таки за ними. Правда, за вором столько господ не ездит, выходит, едут не только за вором, а зачем еще, уже не его забота, его работа начнется на обратном пути.

Один всадник в свите одет слугой, а в седле сидит как боец, и Вельт молча записал его первым в список будущих проблем.

Процессия тем временем втягивается в размеченный отрезок, головные верховые минуют дальний камень, и ни одна душа в этой процессии о том не догадывается. Вельт ухмыльнулся, поправил под крышкой стрелы и прикинул, что скоро придется заказывать у Рея свежую партию. Интересно, сколько мастер теперь за них заломит…