До лазарета от нашего участка ходу всего ничего, но и этого хватило, чтобы заняться моральной подготовкой. Сморчок пригрелся за пазухой и о серьезности момента не подозревал, а зря, нам предстоял торг.

Эдвин бесплатно не подскажет даже дорогу, значит, продумать надо всё заранее. Ладно если бы хоть деньгами брал, но нет же, оплата всегда разная, от унижения и до самых неожиданных запросов.

Хотя, может на совесть надавить? Мол, еда для всей деревни, дело святое, тут любой бы проникся. Представил старика с горстью навоза наизготовку и передумал. Совесть и Эдвин понятия из разных миров, и если первая когда-то к нему и стучалась, то ей попросту не открыли.

По всей логике старик затребует половину гриба, с него станется, а такое я отдать не могу никак. В прошлой жизни под подобные разговоры собирали целые совещания, готовили позиции сторон и запасные предложения, а тут вся моя переговорная стратегия умещается в два пункта, не отдать добычу и вовремя пригнуться.

Ладно, в крайнем случае пойду к старосте, пусть объясняется с ним уже на своем языке, у него это выходит на удивление доходчиво. Ну или договоримся по-хорошему, пообещаю построить ему что-нибудь потом. Ага, мне бы прежние посулы закрыть для начала, одна коптилка для Торба чего стоит, она в моей голове с каждой отсрочкой только разрастается.

Деревня к вечеру и не думала затихать, от дальнего конца улицы брели уставшие и довольные собой мужики с лопатами, и было отчего. Канавы, если оглядеться, уже сведены в сеть, некоторые даже подключены, и осталось совсем немного, объединить их нормально, снять опалубку и перегородки, и получится полная канализационная система, о какой тут еще летом никто и мечтать не смел.

К центральным, что идут вдоль улицы, тянутся ответвления от дворов, и копают их хозяева сами, без всякого распоряжения, никому ведь не хочется таскать помои через полдеревни, когда у соседа они утекают прямо от крыльца. Уклоны, к слову, выдержаны, я на глаз проверил пару отрезков, вода отсюда уже сейчас идет сама. Народ в эту самотечную магию сперва не верил, пока не увидел ее в деле, зато теперь каждый второй растолковывает соседу, отчего вода идет именно так, и по голосу выходит, что он это сам и придумал.

Готовые отрезки тем временем облюбовала детвора, для нее будущая канализация лучше любой крепости, сидят внутри в засадах и обстреливают друг друга шишками, а выгонять их оттуда без толку, проверено. Ничего, пустим по дну настоящие стоки, сами выскочат.

Дворы за последнее время тоже переменились, а заметил я это только сейчас. То тут, то там у заборов белеют свежие доски, где штабелек, где пара штук под навесом, а ведь раньше каждая такая на подворье была событием, ее берегли и показывали гостям, а к делу пристраивали годами. Теперь же лежит себе и лежит, товар как товар, дошло до того, что доброго тесу стали одалживать по-соседски и без залога, хотя полгода назад за него просили бы услугу, да не одну. Гвоздь, правда, пока держит цену, но и это ненадолго. Лесопилка работает не зря, и по хозяйствам это видно лучше, чем по любым отчетам.

Мастерская Ольда гремит на всю улицу, и работает там уже никак не пара подмастерьев, плотник набрал целую бригаду, а вся эта орава сколачивает кровати для бараков, заказ массовый, стука столько, что собственных мыслей не слышно. Во дворе рядком вдоль забора выстроились новенькие бочки, а подле них целая гора железных колец, Дагна с такого потока уже взвыла, к бабке не ходи.

Из ворот как раз выплыла готовая кровать, несли ее двое, а третий шагал рядом и руководил заносом.

— Да не части ты! — пыхтел задний. — Сейчас углом в столб впишемся.

— А я говорил, вперед ногами надо было, — рассудил руководитель, и по тону понятно, что нести он не станет ни за какие деньги.

Ольд же восседает у верстака над очередной баллистой, доводит конструкцию и снимает стружку, а весь остальной мир проходит у него сейчас по разряду помех. На то, что я миновал мастерскую, он не отреагировал никак, и это, пожалуй, высшая форма уважения между мастерами, не дергать человека, когда у него получается.

Траншеи вон ждут своего часа, закрывать их пора плитами, и думать тут нечего, зима быстро покажет разницу между открытым лотком и закрытым. Вот только производство бетона никак не догоняет наши потребности, нужен он теперь везде, от купола над ямой до фундаментов.

А если староста после всех этих новостей скажет строить стены, станет совсем печально, придется наращивать выпуск в разы, самое меньшее, и успеть надо до холодов, по морозу с раствором уже не поработаешь. Прогревы и присадки мы, положим, прикидывали, только то был разговор про один купол, а тут заливки на месяцы, никакими шатрами не отделаешься.

Ведь если Основа перестанет помогать кладке, восстановители отключатся первыми, и тогда частокола попросту не хватит, прогрызут же, сволочи. Кирпич еще куда ни шло, но его на такую длину надо горы. А вот бетон решение идеальное, ему до чужого голода дела нет. Пусть долбятся хоть лбами, стены наши останутся гладкими и неприступными.

В этих задумчивых мыслях я и прошел деревню почти насквозь, а у лазарета меня встретила невиданная картина, очереди нет, совсем, ни одного страдальца на крыльце. Всех, выходит, вылечили, и после недавней пыльцовой бани я этому не удивлен.

Заглянул внутрь, а там негусто, чистота держится прежняя, по стенам рядами сохнут веники, снизу греет гипокауст, и тянет остаться полежать хотя бы в профилактических целях. На дальних койках двое, судя по кашлю и красным носам, простуда, а у одного, может, и воспаление легких прихватило, лежат смирно, дышат паром над кружками.

Между ними ходят две тетушки в чистых фартуках и платках, и ухаживают они, прямо скажем, не за всеми поровну. Главная их забота сидит под бревном, перемотанная с ног до головы, но живая и даже посвежевшая, только лицо недовольное. И прямо сейчас здоровяк ведет безнадежную войну за еду.

— Ну мяса дайте, хоть кусочек, — причитал Котел, отодвигаясь от угощения. — Я же с вашей травы раньше помру, чем от ран.

— Эдвин сказал отвар, значит отвар, — не сдавались тетушки и совали черпачок под самый нос.

— Да я этим отваром уже наскрозь пропах, меня в лесу теперь любой зверь за куст держать будет! Ну или хоть бульону тогда плесните, — сбавил он напор. — Бульон же не мясо, он почти что отвар.

— Вот отвар и пей, — отрезала первая тетушка и вложила черпачок ему прямо в руку.

Вторая тем временем зашла с тыла, взбила подушку и подоткнула одеяло, и по лицу егеря стало видно, что забота добивает его вернее любых ран. Вот и пойми этих здоровяков, пустых мужик пережил, а тут сдается без боя. Хотя оно и понятно, против тетушек приемов не существует, их просто никто еще не придумал.

Простуженные следят за сражением молча, но оба явно болеют за егеря всей душой, их наверняка потчуют из того же котелка. Время, впрочем, поджимало, у меня за пазухой стратегический ресурс доживает последние сутки.

— Прошу прощения, — окликнул я наконец от двери.

— О! Фиолетовый! — просиял Котел и тут же воспользовался заминкой, отвел тетушкину руку подальше от лица. — А я тебя рассмотреть-то толком не успел, всё бревно ваше загораживало.

— А ты, кстати, знаешь, почему я фиолетовым стал? — подмигнул я ему.

— Вот всё хотел спросить, — оживился егерь. — Перепачкался в чем?

— Какой там, — делано вздохнул я. — Отвар этот. Штука полезная, слов нет, только кожа от него потом цвет меняет, — и развел руками, мол, сам видишь, наука бессильна. — Ну да ладно, ты главное лечись. А я вообще-то Эдвина ищу, он не тут прячется?

Тетушки разом замахали руками, и дело прояснилось, рыкнул старик на всех, что надоели, и ушел, а куда, не докладывался, он вообще не докладывается.

— Не, ты погоди! — заверещал за спиной Котел, и на этот раз всерьез. — В смысле от отвара? Какой цвет? Да куда ж ты, стой!

— Да ты не переживай, — помахал я ему уже от порога. — Главное — здоровье.

Дверь я за собой прикрыл аккуратно, больным положен покой, а причитания за ней стали только громче, и тетушкиных голосов в них было уже не разобрать.

Так, ну раз Эдвин не в лазарете, значит дома. Логично? Логично. Туда и направился.

По дороге в который раз подумалось, до чего странно вышло тогда со штурмом. Разнесли ведь добрую четверть деревни, а то и треть, дома в щепки, заборы в труху, а халупу друида никто и пальцем не тронул. Видимо, воняет там до того крепко, что пусть Жилы и держали зверье в узде, загнать его сюда не смогли бы никакие приказы.

Зверь, он не дурак, лучше уж на баллисту пойдет. Вблизи это только подтвердилось, духан вокруг стоит такой, что глаза начинают слезиться еще от поворота. Интересно, он уже достал пиявку из-под матраса, или не заметил? Судя по запаху, так и сохнет она там, а благоухать не перестала.

Дома, однако, оказалось пусто, на стук не отозвались, и обход домишки кругом ничего не дал, даже ворчания из-за стены я не дождался.

— Да чавой-та ты орешь, полоумный? — грянуло с другой стороны улицы, и из-за плетня показалась маленькая, но голосистая бабка. — Нетуть его! Он в лазарете теперь живет, дурак старый, совсем умом тронулся, к болящим перебрался, а дом бросил, стоит вон, воняет без хозяина.

Про то, что с хозяином тут дышится не легче, я благоразумно промолчал.

— Точно не заходил? — переспросил я для порядка. — Просто в лазарете его нет.

— Говорю нет, значит нет! — бабка уперла руки в бока, набирая высоту. — Чаво пристал, шальной? Иди отседова! Ишь какой!

Спорить с ней себе дороже, так что ретировался я от греха подальше, такая и без Эдвина навоз найдет.

Дальше пошла уже не прогулка, а полноценные поиски, и для начала я перебрал варианты. Может, к пчелам в башню залез и сидит там, общается? В его духе, но едва ли, чистоплотные медоноски такого гостя дальше карниза не пропустят. Хотя в их интересах с Эдвином дружить, старик, если захочет, обеспечит их цветами круглый год, тут любая принцесса подвинется.

Где еще? У старосты? Так туда он ходит только браниться, а на сегодня, если верить тетушкам, уже отбранился. Сидит небось на своей делянке, беседует с каким-нибудь одуванчиком, или вовсе ушел в лес.

Шагал я, крутил головой и в какой-то момент зацепился за странность. По пути мне то и дело попадаются грустные жители. У плетня тетка комкает передник и смотрит в никуда, чуть дальше мужик глядит в землю, не поднимая глаз.

А почему человек вечером грустит? Правильно, потому что его недавно обругали. Один такой это случайность, а трое подряд на одну улицу уже система, тут и счетовод не нужен. Вот вам и след, которого не возьмет даже Вельт со своим нюхом, а я возьму, искать надо по обиде, чем она свежее, тем теплее.

Первого пострадавшего я нашел у его же калитки, мужик стоял над ведром и двигал его то левее, то правее, а после каждой поправки отступал на шаг и оценивал. На вопрос он ответил не сразу, сперва высказал ведру всё накипевшее.

— Туда пошел, — мотнул он подбородком вдоль улицы, не отрываясь от своего занятия. — И ведро мое ему, видите ли, не так стоит. Двадцать лет так стоит!

Посудина в итоге вернулась ровно на прежнее место, а хозяин еще и притоптал вокруг землю, чтобы, значит, стояла тверже, назло всем друидам этого мира.

Через два двора маршрут уточнила старушка у колодца, перехватила коромысло поудобнее и поджала губы так, что они побелели.

— Я ему по-соседски, мол, куда на ночь глядя, застудишься же, — она помолчала, собираясь с духом. — Мне-то он сказал, куда пойти. Только тебе туда не надо.

Представил, как Эдвин выслушивает заботу о своем здоровье, и мысленно порадовался, что отделалась она так легко. Раскланялся я со всей вежливостью, а уточнять адрес не стал, направление и без того вырисовывалось.

У поворота отыскался пацан с телегой, и обида на нем висела свежее некуда, нос шмыгает, уши пунцовые, рявкнули на него, судя по всему, только что. Держал он ее за оглобли и не решался сдвинуть, колесо скрипело немилосердно, за это и прилетело.

— Дедушка этот… сердитый, туда пошагал, — доложил он и бочком отодвинулся подальше, я не я и телега не моя.

— Ступицу дегтем промажь, и никто больше не рявкнет, — посоветовал я, и пацан заметно приободрился. Теплее, почти горячо.

Последний указатель обнаружился на выходе из деревни, где стражник сидел на чурбаке, прилаживал ремешок на копье и на меня даже не взглянул, дело ему не в новинку.

— За ворота пошел, к деревьям. Он всегда туда, когда его люди доведут, — буднично сообщил он, откусил лишний конец ремешка и только после этого поднял глаза. — Ты, кстати, шестой, кто его сегодня ищет. Хотя нет… — боец что-то подсчитал в уме, — Ну, значит, седьмым будешь послан.

— Обнадеживает, — оценил я и вышел наружу.

След повел через солдатский лагерь. Там в целом ничего не меняется, все так же дымят котлы, тянет вареным луком, у палаток штопают и точат, а кто-то режется во что-то азартное на щелбаны, и на фиолетового не оборачивается ни одна душа, притерпелись.

Правда грустных хватает и здесь, только поди разбери, кто тут от Эдвина, а кто просто от службы. У дальних костров выстроилась очередь с мисками, кашевар машет половником и умудряется переругиваться сразу с тремя голодными, не сбиваясь с ритма.

Стройка вокруг башни кипит даже в такой час, кирпич ложится как договаривались, с окошками под будущую засыпку, наверху перекликаются каменщики, снизу им подают раствор. Причем стоит отметить, что передают не по лесам, а при помощи настоящего подъемного крана. Сделали по аналогии, как я уже строил подъемник у южных ворот, чтобы вагонетки загружать, и пользуются технологией полиспаста во всю.

Блоки вымахали уже метров на пять, и по нынешней громадине не угадаешь, что начиналось всё с колечка вокруг старого столба. Коробка, считай, готова, осталась облицовка, следом кровля, и жилье у пчел на зиму есть. А у меня нет, так и ночую на свинье, зато она теплая.

Заметил и другое, ночи стоят прохладные, мягко говоря, а вокруг башенки по-прежнему полно цветов, самых разных, и медоноски снуют от бутона к бутону, а про осень им, похоже, никто не объявлял. Вот у кого с дисциплиной полный порядок, без всяких старост и десятников.

У крайнего поста, почти у леса, меня ждал самый горячий экземпляр.

— Да я вообще часовой, лицо неприкосновенное! — Солдат стоял аж красный от злобы и бессилия, и копье в его руках ходило ходуном. — Да чтобы вот так, я ведь ему приказал! Стой, говорю.

— Успокойся уже, пора привыкнуть, — философски заметил его напарник, ковыряя землю носком сапога.

— Но это же нападение на часового!

— Он просто дал тебе подзатыльник. В этих краях так, насколько я понял, здороваются некоторые.

— Я на посту стоял! — часовой рубанул воздух ладонью.

— Вот и постоишь еще, дело нехитрое, — зевнул тот в ответ. — А приказывать ему без толку, он тут жил, когда нас с тобой и в планах не было.

Соваться в этот спор я не стал, служивому сейчас лучше выговориться, а вот направление его негодующего взгляда запомнил и побрел дальше уже как по компасу.

Собственно, далеко старик не ушел, хотя про него и рассказывают, что в лесу он может пропасть с концами, и даже охотники не отыщут. Эдвин добрел до ближайшей опушки, устроился между корней молодой березы и сидит теперь, обнявшись со стволом, глаза лишь слегка прикрыты. Сперва подумал, что он тут спит, а пригляделся, нет, просто думает. Береза над ним легонько шевелит листьями, хотя ветра не чувствуется, и вникать в подробности их отношений я не рискнул.

Впрочем, понять его несложно, старик действительно вымотался, я ведь видел, как он над егерем колдовал, срывал со стенок пучки трав и пропускал по ним свою Основу. Выложился тогда и я хорошенько, но, если честно, до сих пор не возьмусь сказать, насколько сложно было вытащить того бедолагу. С моей стороны всё выглядело просто, подтянул проводки к бревну да щелкнул выключателем, а какую часть работы взял на себя друид, могу лишь догадываться по отдельным кадрам.

— А, Рей, — старик повернул голову в мою сторону. — Ну садись, раз приперся.

От удивления я так и сел куда указали, на соседний корень, и уставился на деда. Готовился к торгу и ругани, а тут приглашают, будто в гости ждали.

Посидели, помолчали, в деревне глухо постукивают топоры, лес отвечает им редкими вечерними голосами, а Эдвин дышит ровно и никуда не спешит. Поерзал я, устроился поудобнее и решил не подгонять, а то торопыг он не жалует.

— Так чего пришел-то? — очнулся старик минут через пять и оторвался от обнимания ствола.

— А егерь тот, — не удержался я, правда ведь интересно, — с ним совсем всё плохо было?

— Совсем, — согласился он. — Но теперь не совсем. Нашими стараниями. Напомнить надо будет, стрясти с него что-нибудь, а то давно я так не выкладывался…

Обычно счет он предъявляет сразу, а тут откладывает на потом, невиданное дело. Дед потянулся обратно к своей березе, а я спохватился, что пришел-то не за этим.

— Так а чего ты тут-то сидишь? — поинтересовался я, — Основу качаешь?

— Тихо тут, — он даже глаз не открыл. — В деревне галдят все… Ты тоже галдеть пришел?

— Не, я как раз по делу, — полез я за пазуху и вытащил сморчок на свет. — Вот. Хочу разводить, ферма выкопана, осталось узнать, как их правильно размножать.

Насчет полной готовности я, положим, забежал вперед, но там осталось всего ничего, так что дело можно считать сделанным.

Эдвин приоткрыл один глаз, оглядел сморчок, потом меня, и в этом взгляде читалась вся глубина человеческой глупости разом. Внутренне я уже сжался в ожидании разбора, кто я после этого и куда мне с такими вопросами, но старик даже голоса не поднял.

— Жди. Рассыпется в труху — труха и есть семена. Тогда и засеивай.

— Эмм… — протянул я, переваривая услышанное. Точнее не информацию, а реакцию, всё-таки действительно неожиданно как-то.

Это что же получается, смерть гриба, которой я два дня боялся как огня, и есть посев? Не умирал он под рубахой, оказывается, а созревал, делал там свою грибную работу, пока хозяин носился по деревне и мысленно его хоронил. Стыдновато, конечно, целый мастер, а панику развел на ровном месте, хотя сам же рассуждал, что споры разлетаются по лесу и садятся где придется. Знал ведь, а к собственной добыче приложить забыл.

— Понял. Благодарю, — поблагодарил я от души, поднялся и развернулся уходить, пока он не вспомнил про плату.

— Да погоди ты, — остановил меня старик. — Чего сразу бежать-то, а?

Ну вот, началось, сейчас затребует свою долю, так что замялся я и решил сыграть на опережение.

— Слушай, половину я не отдам. — сразу предупредил его, — Это же не бухляк, это еда. На всю деревню еда, понимаешь…

— Какой заплатить, идиотина, — Эдвин даже не разозлился. — Я тебе о другом толкую. Он в пыль разойдется, и от любого пука эта пыль улетит. Не хочешь засеять всю деревню и половину леса заодно — укрой от ветра.

— А. Ну да, разумно… — пробормотал я и по инерции попробовал еще разок. — Может, козинаков тебе занесу? Или должок запишем, скажешь потом, чего построить…

— Про пустоту я тоже слышал, — отмахнулся он от меня, как от мошкары. — Какая тут оплата…

Возразить оказалось нечего, и пару мгновений я простоял с открытым ртом. Про новости из леса ему, стало быть, уже донесли, а может, сам всё понял еще над койкой егеря, такую пустоту в человеке ни с чем не перепутаешь.

— А скажи… — у меня в голове щелкнуло уже про другое, — а новые, когда выращу, тоже через два дня в труху пойдут?

— Ага, — лениво подтвердил Эдвин. — Не убьешь его, так и будет.

— Так почему тогда его в воду не сунуть? Развалится, и никуда не разлетится, потом полью эту водичку со спорами и дело с концом, — пожал я плечами.

— Утопнет, — буркнул он. — Не любит он это дело, капризный, грибочек-то.

И действительно, та еще сволочь, как оказалось…

— Тогда нам по идее нужен только кусочек, а потом уже грибницей будем размножать, — заключил я, это звучит куда логичнее. Разведем в корыте грибницу, и будем ее потом просто подмешивать в субстрат.

— Наивный, однако, — тихо усмехнулся старик, — Как питание кончится, так и отсохнет она, грибница твоя!

Выходит, урожай придется съедать свежим, никаких тебе запасов на зиму. Хотя, споры-то можно ссыпать в мешочки, сухие они долежат хоть до весны, а понадобилось, взял и засеял очередную грядку. Только толку в этом немного, из готовой грибницы они и так полезут, знай подкармливай Основой и удобрениями. Задачка, короче говоря, имеется, но решаемая, конвейеру это только на руку, когда продукция не залеживается.

— А убить его сложно? — спохватился я напоследок. — Прирезать ведь явно недостаточно.

По глазам вижу, старик хочет выругаться. Должен выругаться, обязан, у него на лице все положенные слова уже выстроились в очередь. Но почему-то опять сдержался, и хочу сказать, странные дела тут сегодня творятся.

— Свари его. Или высуши, — Эдвин закрыл глаза обратно. — Да хоть пожарь, коли дров не жалко. И будет лежать.

Кивнул я, вернул сморчок за пазуху и уже сделал пару шагов к деревне, когда в спину догнало беззлобное стариковское ворчание.

— Стучать соберешься — стучи подальше от лазарета, раненым сон нужен. И корми пустяка получше, удобрения лей, полезное подмешивай. Хоть мяса подложи, они всё сожрут и не поперхнутся.

— О, грибы со вкусом мяса! — обрадовался я.

— Ага, со вкусом, — хмыкнул Эдвин. — Весь вкус они убивают, ничего у тебя не выйдет. Но полезные свойства втянут.

На этом он окончательно переключился на общение с деревом и реагировать на меня перестал, хоть пляши тут.

Обратно я шагал в густеющих сумерках, придерживая пазуху ладонью, пусть дозревает спокойно. В лагере вовсю стучали ложками, в деревне зажигались первые огоньки, а у ворот мне понимающе кивнули, седьмой, дескать, вернулся, и целый.

Только думал я по пути совсем не об этом. Торг, к которому я так готовился, не состоялся вовсе, и радоваться бы, а не радуется. Старик сегодня впервые на моей памяти не взял половину, и почему-то от этого тревожнее, чем от любых новостей.

На участке ферма чернела провалом, вокруг кучи грунта и досок. Яма заглублена в землю в полный рост, стенки и пол литые, углы выведены ровно, а вниз уходит сколоченный из обрезков трап. Сошел по нему, поднял факел повыше. Темно, сыро, стены после заливки так и не просохли, для любого другого жильца тут приговор, а нашему новоселу лучше и не придумаешь.

Снаружи к ферме подходит траншея, упирается торцом прямо в бетон, и по дну ее уже лежит кабель. Уложить уложили, а подключать пока некуда, на стене ни руны, ни вывода. Тянули его когда-то к волосяночному пруду, длины хватило с запасом, так что в самом конце дожидается скрученный моток, причем кольцо к кольцу, сматывал кто-то дотошный.

Основу для грядок я собирался качать из деревенской сети, условия прорастания в анализе расписаны ясно, свободной побольше и питание пожирнее, за спасибо этот гриб не растет.

А вот дальше начинается печаль, крыши нет вовсе, сверху наша ферма это открытая бетонная ванна, на дне блестит лужица от поливки, и в ней отражается половина небосвода. Картина хоть куда, только грибу от нее ни холодно ни жарко, ему нужна глухая земляная темнота и чтобы ни сквозняка.

У ямы меня дожидался Сурик, рядом с ним гора свежих досок и целый мешочек гвоздей от Дагны. Ну и бригада мужиков, все до единого рвутся в работу, хотя собрались здесь после отработанной смены.

— А накрыть? — я кивнул на это богатство. — Доски вот они, гвозди вот они. Чего добро без дела лежит?

— Так приказа не было, — Сурик и не подумал смутиться. — Сказано было копать и лить. Выкопали, залили.

И ведь ни капли ехидства, чистая правда без всякой подкладки. Самодеятельность в грибном вопросе никто на себя брать не захотел, и по-своему они правы, я бы первый ворчал, если бы накрыли не так, как мне надо. Деревня выучила главное правило обращения с мастером, не знаешь, как делать, не делай, стой рядом и жди указаний.

Ну а раз так, вариантов нет, осыпаться гриб может уже к утру, значит, кровлю лепим сегодня, ночью, жжем костры и работаем. Понятно, что если он развалится раньше срока, это не конец света, какая-то часть все равно уцелеет. Но ведь лучше, когда у тебя все споры до последней пылинки, верно? А бежать к Эдвину второй раз и дожимать уставшего старика вопросами я не собираюсь. Вдруг он сил набрался и ответит в своем прежнем репертуаре, и что-нибудь в меня обязательно полетит.

— Сурик, ты еще тут? — я все-таки не забыл свое обещание, данное его матери. — Домой, без разговоров. А вы, мужики, кто хочет поработать по двойному человекодню?

— Но Рей! — возмутился мальчуган и от обиды подскочил. — Это ж грибная ферма! Я сюда, может, тоже душу вложил!

— Вложил, кто спорит, дома и расскажешь, чего мы тут затеяли, — я развернул его за плечи и подтолкнул, и спорить дальше парень не рискнул, побрел к воротам, оглядываясь через каждые три шага.

А работягам предстояло хорошенько попахать до самого рассвета, только их таким не расстроишь, заулыбались, двойная плата на дороге не валяется. Часть народу укатила с тачками за инструментом, остальные обступили меня и приготовились слушать.

Первая мысль, она же самая логичная, быстрая пологая двускатка. Лесопилка под боком, вон, стучит даже ночью, досок гора, знай кидай стропила да зашивай скаты. Так и начали, костры разгорелись по обе стороны ямы, каркас собрали в четыре топора, и я уже мысленно похвалил себя за скорость.

Пакость вылезла на обшивке, как раз там, где я ее и ждал. Доска-то у нас свежая, прямо из-под рамы, такую положишь, и поведет, но хуже другое, щели. Сырое дерево вплотную не сгонишь, где волна по кромке, где винтом вывернуло, и стыки зияют по всей длине ската.

Может, пока сойдет и так? Посеем, а гидроизоляцию с доводкой отложим, позже переделаю по уму… Знаю я цену этому «позже», у меня половина деревни на таких обещаниях стоит, так что решил устроить наглядную проверку, чтобы не гадать.

Спустился внутрь с лампой и горстью остывшей золы, она у нас сегодня работает спорами. Сыпанул, хлопнул ладонями, и потянуло сквозняком, из каждого стыка наружу засочились серые струйки, а стоило запрокинуть голову, и вся крыша в светящихся нитках, костры высветили каждую щелку. Первая попытка, стало быть, комом, такая кровля не споры удержит, а разве что дождь удивит.

— Дымит! — ахнул кто-то наверху. — Мужики, горим же!

— Не горим, а проверяемся, — успокоил я, выбираясь по трапу на свет. — Хотя по итогам, считай, погорели.

Дальше по старой схеме, работаем, пока не добьемся нужного результата. Скаты дошили вторым слоем, внахлест, как чешую, верхняя доска перекрывает стык двух нижних, и просветов сразу поубавилось, огонь сквозь такое уже не пробивается, сифонит разве что по углам.

Доски наверх подавали цепочкой, и шла эта работа под непрерывную перебранку.

— Крайнюю придержи! — покрикивал сверху старший. — Съедет же, по хребту мне и съедет!

— Да держу я, держу, — пыхтел снизу напарник. — Ты гвозди изо рта вынь, а то сглотнешь, и будет в тебе звенеть до весны.

Между делом мужики вполголоса решали и куда более интересный вопрос, что же мы такое строим.

— Погреб это, — рассуждал один, придерживая доску коленом. — Под суп. Рыбный который. Сварит Рей котел на всех, а хранить где? То-то же.

— Какой погреб, голова садовая, — возражал ему сосед со ската. — Баня это. Для свиньи. Она у мастера заслуженная, ей по чину положено.

— А я слыхал, он сам сюда жить переедет, — поделился третий от штабеля. — Ну а чего, стены толстые, тепло. Заживет наконец по-людски.

Ну вообще, версия про баню мне понравилась, свинья бы оценила.

Стыки и углы законопатили мхом, надрали его у реки, народ забивал пазы щепками, а я шел следом и проверял ладонью, где еще тянет.

Настоящее решение пришло, когда я в очередной раз оглядел стройку с гребня. Чем вообще накрывать, чтобы не сквозило и держалось годами? Рогозом? Снопы продуваются насквозь, да и рогоз нынче уходит гнилоходу на настилы. Береста? Как вариант, но сверху бы тоже чем-то прикрыть. Обмазать глиной? По сырой доске она растрескается за неделю и посыплется вниз, прямо на грядки. А ферма у нас и так закопана по самые уши, вот пусть и крыша будет как у землянки, поверх досок пласты дерна, да потолще.

И чем дольше кручу эту мысль, тем больше она мне нравится. Земля своим весом прижмет доски, закроет оставшиеся щели, а заодно даст грибнице ровную температуру и влажность, зимой не выстудит, летом не пересушит. Дерн, правда, на крутом скате долго не живет, сползает, ему пологое подавай, но здесь наша спешка сыграла за нас, скаты мы с самого начала завалили низко, а чем ниже скат, тем меньше уходит досок и времени. Ну и довод для души, гриб живет в земле, значит, и крыша ему полагается из земли.

— Все сюда! — объявил я, спрыгнув с гребня. — Сверху кладем дерн. Режьте пласты потолще и тащите тачками.

— Вот это дело! — оживился мужик с лопатой. — А то доски, гвозди, тьфу. Землю мы завсегда.

Копать здесь умеет каждый второй, а любит каждый первый, так что дерн пошел веселее досок. Резали его на пустыре за навесами, пластами в две ладони толщиной, укладывали снизу вверх, с перекрытием швов. Работяги перемазались так, что в темноте их от самого дерна уже не отличить, зато скаты на глазах превращались из дощатых в земляные, и постройка все охотнее прикидывалась обычным холмиком. Доска нынче товар, за нее деньги плачены, а дерн пока бесплатный, бери да режь, и душа моя строительная от такой экономии только пела.

Торцы забрали досками и обмазали глиной, на входе поставили низкую дверцу, а за ней сени в два шага, тамбур с парой занавесей из грубой ткани. Порядок, правда, пришлось объяснять отдельно, первый же работяга с ведром проскочил сквозь оба полотнища разом, лишь хлопнуло вслед.

— Куда⁈ — рявкнул я ему вслед. — Открыл один, закрой за собой, потом только за второй берись!

— Так быстрее же…

— Быстрее он. — помотал я головой, — Сквозняк тоже так умеет, для него и придумано.

Нет, понятно, что сейчас сквозняк нам совершенно не мешает и можно открывать хоть нараспашку. Но привычка дело серьезное, пусть лучше сразу все запомнят, как правильно заходить в здание грибной фермы.

Оставалась самая вредная загвоздка, наглухо ферму закатывать нельзя, грибнице надо дышать, без свежего воздуха она не жилец. С дырками тоже нежелательно, каждая такая отдушина это выход для спор, и как минимум на время засева лучше чтобы помещение было герметичным. Вилка та еще, и разгибал я ее по частям, на входе тамбур уже стоит, а у конька пробили пару продухов с заслонками, внутрь каждого вбили тряпичный фильтр. Через ткань дышится, а пыль наружу не выходит, захотел, прикрыл, захотел, открыл.

Второй тест устроили уже глубокой ночью. Повторил всё в точности, горсть на ладонь и хлопок, а дальше приготовился к подвоху, только зола повисла и осела там же, где взлетела, к стыкам не потянуло ни струйки, а костры сквозь глухую земляную кровлю больше не проглядывают.

Выбрался наверх, а внутри уже сколачивали грядки-короба и засыпали их грунтом, отчего из ямы потянуло настоящим погребом, прелью пополам с сыростью.

— Ну что, всё засеивать будем? — раздалось над ухом, и Сурик, обнаружившийся рядом, чуть не приплясывал от нетерпения.

— В смысле? — я аж выпрямился. — А ты откуда здесь взялся?

— Да я отпросился, — беспечно махнул он рукой. — Хочешь, сам к матушке сходи, я ей рассказал, что мы грибы растить будем, она и отпустила!

— Ну если так, разве что… — вздохнул я. — Но нет, все корыта засеивать мы не будем, — достал гриб, повернул к свету, а тот уже мягкий-мягкий, пальцем тронь, и поплывет. До посева рукой подать, а у нас еще самое важное не сделано.

— Пока коробами занимайтесь, — распорядился я. — Таскайте туда опилки, да побольше, чтоб почти до краев. И стружку покрупнее кладите тоже, набивайте хорошенько.

Сурик тут же полез вниз командовать, и утрамбовку, слышно было, он не доверил никому.

А я вернулся мыслями к тому, что выпытал у Эдвина на опушке, и главное дошло до меня только сейчас. Всякий вкус эта зараза перерабатывает подчистую, всякий, не только хороший, но и дурной, а у меня как раз имеется на примете продукт, у которого с пользой все замечательно, а со вкусом беда.

— Значит, слушай сюда, — окликнул я Сурика. — Неси тогда ведро жижи после гнилохода.

— Это я принес уже, — высунулся тот и указал на пару ведер у трапа, а в голосе прозвучала нескрываемая гордость.

— Молодец. Но самое-то важное ты забыл. Луковый сок неси! На складе лежит, по бочкам, скорее всего.

— А можно не надо? — взмолился кто-то из работяг, и по одной тоске я узнал ветерана нашего лукового похода.

— Надо, еще как надо. Там же сплошная польза, — ухмыльнулся я.

— И слезы!

Мужики разошлись кто куда, но не все, и стройка продолжилась полным ходом. Я же занялся самой тонкой частью, слез в траншею, размотал край кабеля и начертил на бетоне руну поглощения. Жилы подвел к самому центру, капля клея, капля Основы, и по стене вокруг руны разбежались янтарные искорки, магистраль приняла нового потребителя без возражений.

Дальше пошла возня с монолитом, узлы я стягивал к точке врезки и вел в толще потихоньку, с равным усилием, по две единички за каждый переезд, за свои обновки система дерет исправно. Развел линии по всей площади, протянул соединители к местам, где встанут корыта с питательным субстратом и грибницей. Схема простая, поглотитель у входа уже висит, дальше по стенам накопители. Сверху добавил пару восстановителей, а кровле досталась гидрофобизация. Мудрить ни к чему, от этой постройки требуется всего ничего, Основа должна реветь в корытах, а потолок не должен сгнить. Ну и бетону желаю долгой жизни, на этом список закрывается.

[Путь Созидания IV: 2% → 5%]

Система, гляжу, оценила. А откуда два?.. помню, за взрыв разрушения немного отхватил, созидания не было.

Точно, тайнопись же, хотя уведомления как сейчас не получил. Или за перемещение узлов? В любом случае, теперь она расщедрилась, тут ведь всего-то крыша из дерна над ямой, и расценки у нее не поймешь какие, но дареному в зубы не смотрят, дом для гриба готов, осталось вселить жильца.

Посреди возни от деревни докатился шум, голоса, у ворот замелькали факелы. Следом со склада примчался мужик с тачкой инструмента, и новости он вез поверх лопат.

— Войско приехало! — выпалил он еще на подходе. — Кареты, кони, железо блестит!

— Какое войско, купцы это, — не согласился подкативший следом напарник. — Богатые, вон карета какая.

— А я говорю, за Реем приехали, — крикнул третий, который тащил на плече бочку сока. — Довыделывался, выходит.

— Так я им сейчас повыделываюсь, сразу уедут. — Ближний мужик перехватил молоток поудобнее и шагнул к воротам.

— Стой, куда собрался, — придержал я его за плечо. — У нас тут гриб на подходе, а корыта пустые. Давайте лучше разливать. Вот в это гнилоходову жижу, сюда только сок, а в третье кусок мяса положим и сверху всё смешаем, посмотрим, как оно. И еще в три корыта такую же смесь, будем замерять, где рост выше.

Про карету, которую заждался Корш, я, понятно, подумал первым делом, только войском ее пока никто не называл, а гадать без толку. Ворота закрыты, стража на месте, да и разбираться с приезжими работа старосты, не моя, вот закончу посев, тогда и узнаю, кого там принесло среди ночи. Ну, или если им не откроют северные ворота и они пойдут через южные, сам смогу увидеть тогда, дорога-то мимо идет как раз.

Мясо нашлось у костра, ночной смене приносили ужин, так что ломоть пожертвовали науке и провожали его в корыто скорбными взглядами. Ничего, вернется он к ним же, только в виде грибов, о чем я милосердно промолчал.

Луковую бочку вскрыли последней, и по глазам резануло на пять шагов вокруг, мужики отворачивались, ругались сквозь зубы, но черпали и лили куда велено. Из темноты на знакомый дух приковылял заспанный пятачок, сок наша Тележка распробовала еще в роще, и пришлось приставлять к бочке отдельного караульного. Свинка нарезала круги, тот поворачивался за ней с черпаком наперевес, и кто кого стережет, поди разбери.

Ну а я рассыпал и замешивал эту гадость дальше, слезы текли ручьем, и со стороны, наверное, казалось, что мастер прощается с чем-то дорогим. А мастер, между прочим, только начинает.

* * *

Карета мягко покачивалась на рессорах, и Бертольд Вильмар, прикрыв глаза, снова проговаривал про себя завтрашнее. Сперва выход из кареты и полшага вперед, потом пауза, чтобы деревенские успели разглядеть, кто перед ними. Потом рука к вороту, там серебряная башенка, тронуть ее полагается будто бы невзначай, взгляд поверх голов, и лишь после этого первая фраза. Фразу он отделывал третий день и довел до блеска, в ней и министерство поминалось к месту, и забота рода о северных землях, а лишних слов не осталось ни одного.

Герб на дверце он и с закрытыми глазами видел во всех подробностях, башня с зубцами и молот поверх. Про этот молот в роду любят рассказывать младшим, Вильмары, мол, не воюют, Вильмары строят, а ежели кто встанет между родом и стройкой, молот у нас, как видите, повернут в нужную сторону.

Знак этот знают в любом углу королевства, где хоть раз клали камень на камень, и стоит показать башенку на вороте, у трактирщика находится лучшая комната, а у стражника пропадают вопросы. Уважение к роду приходит само, деньги тоже, и особенно хорошо это работает в глуши, где ничего крупнее каких-нибудь посыльных сроду не видали.

Правда, у большого рода имеется и обратная сторона, и зовется она распределением мест. Род огромен, ветвей у него больше, чем у старого дуба, и каждый, в ком течет хоть капля вильмаровской крови, по заведенному порядку получает должность под гербом.

Только должности бывают разные, и мест под гербом, если разобраться, куда больше, чем крови, которая хоть что-то решает. Ближней родне достается столица с ее дворцами и подряды юга, где серебро течет само, знай себе, подставляй ладони. А дальней ветви вроде него кидают объедки со стола, представительство в Северане, север, самый край обжитых земель, где за целый год из событий случается два, снег лег и снег сошел.

Десять лет он здесь, и слово «гниет» подобрал давно и точно. Нет, дом у него лучший в городе, и кланяются ему на улицах исправно, только кланяются-то башенке, а не ему, и в столице о Бертольде Вильмаре вспоминают, лишь когда требуется подпись под очередной ведомостью по лесу. Десять лет он ставил подписи и ждал, сам уже не зная чего.

И вот из этой дыры сама собой всплыла удача. Бумаги с севера шли через его дом, а у него ничто не проходит мимо, слуги не просто бесшумные, они еще и грамотные, и вычитал он в тех бумагах много занятного.

Столичный дознаватель накопал у Порога такую кучу, что до столицы она докатится с грохотом, и среди всего этого вороха нашлась одна неприятная строчка. О ней Бертольд думал аккуратно даже наедине с собой, строчка касалась одного молодого человека из своих, а таким строчкам в бумагах не место. Он сделал, что полагается, доложил наверх в тот же час, а дальше не его забота, наверху умеют поправлять бумаги, на то он и род.

Зато вторая находка была его собственная, и ею он любовался всю дорогу. В бумагах вскользь поминался деревенский мастер, и выходит по написанному, что лепит он у Порога постройки, каких дознаватель не видел и в столице. А слухи добавляют, что и рунологией он овладел сам, без гильдии и учителей.

Слухов же в Северане за последний месяц ходило столько, что и верить не хотелось, беженцы у каждого костра рассказывали про стены, которые сами затягивают трещины, и про ворота, которые плюются шипами, а командует всем этим какой-то мальчишка. Бертольд слушал вполуха, деревенские слухи стоят дешево. Но когда то же самое, пусть и осторожнее, написал человек с печатью особого дознания, у слов появился вес.

Род такого человека не упустит, тут и гадать не о чем. Рунолог-самоучка, который строит без гильдии, для рода либо угроза, либо приобретение, а превращать угрозы в приобретения Вильмары умеют не первое поколение. И привезет его роду не кто-нибудь из ближних, а он, Бертольд. Пусть тогда попробуют не заметить.

План у него двухходовый, и Бертольд любовался им, как хорошей стопкой монет. Сперва пряник, комиссия гильдии строителей, настоящая грамота мастера вместо деревенской писульки со старостиной печатью, подряды на восстановление севера, деньги, каких в деревне не видели, а там, глядишь, и столица.

От такого не отказываются, деревенский парень вцепится в предложение обеими руками. А ежели вдруг заупрямится, что ж, пряник умеет превращаться в кнут, не меняя вида. Гильдия ходит под родом, комиссия грамоту попросту не подтвердит, а без грамоты мастер никто, ни один приличный заказчик с ним и разговаривать не станет, и останется ему до старости лепить в своей деревне горшки. Ну или что он там лепит.

Повод же для поездки безупречен, к нему не придерется и сам дознаватель. Север надо отстраивать, это признают все, комиссия гильдии выезжает освидетельствовать местных мастеров и постройки, возглавляет ее представитель рода, а в шкатулке под сиденьем лежит бумага с полномочиями от министерства, и всё чин по чину, каждая печать на месте.

Двое гильдейских, которых он прихватил с собой, дремали сейчас в седлах позади кареты и так и не поняли, ради чего их подняли из теплых домов. Ничего, им понимать не положено, им положено подписать заключение.

Об арестантах он думал коротко и без чувств, груз и груз. Их везут в столицу, и доехать они не должны, лишние языки роду ни к чему. Один из них, впрочем, другое дело. У главаря по описанию имеется редкий путь, и такому найдется служба, род умеет быть убедительным, а обязанный роду жизнью человек с даром окупится сторицей, это вложение, а не арестант.

Исполнитель у него свой, едет в свите под видом слуги, и Бертольд на него не смотрел даже мысленно, о таких людях лучше не думать, пусть себе едет.

По арестантской карете он скользнул взглядом, когда та вползала на пригорок впереди, и решетка на заднем окне блеснула в закатном свете. На козлах рядом с кучером сидел помощник дознавателя, молчаливый молодой человек по имени Лоран, с которым они делили в Северане один дом и, судя по всему, одно понимание жизни. За всю дорогу он не проронил и десятка слов и смотрел только вперед. Полезный человек, отметил про себя Бертольд, и что приятно, недорогой.

К реке подъехали на закате. Дорога свернула к воде, передняя карета встала, кучер с козел заорал что-то в сторону берега, свита начала спешиваться, и Бертольд, выглянув в окошко, обнаружил причину. Назвать ее мостом можно разве что из жалости, бревна прогнили насквозь, настил провис, перила держатся на двух гвоздях и честном слове, а между досками зияют щели в ладонь.

Речушка под ним мелкая и на вид безобидная, но карета с гербом смотрелась бы в ней неуместно, и старший свиты распорядился переправляться по одной, лошадей вести в поводу, а господам изволить пешком.

Изволить пешком Бертольду не хотелось, но и купаться нет никакого желания. Он сошел, поморщился на пыль, которая тут же легла на сапоги, и двинулся по настилу, ступая между щелями. Бревна под ногами покряхтывали, у арестантской кареты кто-то из стражи выругался, когда доска ушла из-под каблука, а мост стоял.

Сколько можно взять за такой ремонт? В строительном деле он не силен, пусть род им и кормится. Нет, бревно от бруса он, положим, отличит, а дальше начинаются подробности, для которых у гильдии есть люди.

Люди эти всегда рады подсказать, особенно когда подсказка идет для такого важного человека как Бертольд. Поднять документы, узнать, что за постройка и чья, и прикинуть, нельзя ли обойтись косметическим ремонтом, сменить настил да подпереть опоры, а в смете написать полную перестройку. Разницу никто считать не станет, цены на севере сейчас можно винтить как угодно, казна на восстановление уже выделена, и кто первым подаст бумагу, тот и получит.

И заодно отправить к лорду кого-нибудь потолковее, напомнить, что и через Кальву мост никто не чинил, север на одной переправе долго не проживет. Лорд человек занятой, ему не до мостов, а тут готовое предложение с печатью гильдии. Глава рода оценит старания, такое замечают.

Пустая карета перебралась через речушку последней, кучер вел четверку в поводу и уговаривал ее вполголоса, настил под колесами застонал, но обошлось, и Бертольд с облегчением забрался обратно на подушки. За рекой дорога пошла лесом, ели подступили к обочинам вплотную, на улице давно и окончательно стемнело.

И вроде бы красиво вокруг, но мужчина прикрыл глаза и позволил себе помечтать. Вот карета выкатывается к деревне, вот на частоколе замечают герб, и начинается беготня. Засуетятся, откроют ворота настежь, старосту вытряхнут из постели прямо в исподнем, и тот прибежит кланяться, застегиваясь на ходу.

В такой глуши господскую карету видят раз в поколение, а с гербом Вильмаров и вовсе впервые, будет о чем рассказывать внукам. Неприятно, конечно, находиться в подобных местах, грязь да простонародье, но что-то в этом всё же есть, здесь ты не дальняя ветвь, а сам род во плоти.

Посреди этой мысли карета остановилась, и Бертольд, не открывая глаз, подождал, мало ли, колесо или лошадь, а то и ворота вот-вот отопрут. Снаружи переговаривались, но негромко, лошади переступали, кто-то из свиты откашлялся, и никаких отпираемых ворот не слышалось. Прошло какое-то время, и стало ясно, что движение продолжаться не собирается.

— Чего там? — раздраженно рявкнул он в переднюю стенку.

— Так ворота закрыты, господин… — замялся кучер.

— Ну так пусть открывают!

Рык вышел хорош, но остался внутри кареты, за стенкой его никто не расслышал, и пришлось выходить самому. Бертольд толкнул дверцу, спустился на подножку, и картина ему не понравилась.

Он-то полагал, что ворота закрыты по глупости, деревенщина попросту не разглядела в темноте, кто подъезжает, но нет, ворота на удивление мощные, по бокам от них поднимаются настоящие кирпичные башни с бойницами и плоскими площадками наверху, а по стене угадываются какие-то машины на колесах. Наверху торчит с десяток стражников с факелами, свет ложится и на карету, и на герб, и видят они и то и другое прекрасно, вон, один даже перегнулся через парапет и разглядывает.

Слуга уже соскочил на землю, подбежал к воротам и замахнулся ногой на опущенную решетку.

— Именем рода Вильмар! Открывайте!

— Куда лезешь, дебил? — рыкнули из-за прутьев, и просунутая между ними палка с размаху ткнула слугу в живот, откинув назад. — Подойдешь, тебя же на шипы нанизает, придурь ты городская!

Слуга сел в пыль и обиженно уставился на решетку, а та, если присмотреться, и правда не простая, бревна в ней бугристые и сплошь усажены какими-то наростами, которые в темноте лучше не трогать.

— Чего надо-то? — буднично, как про дрова, отозвались сверху.

— Ты глаза разуй! Не видишь, кто прибыл? — заорал слуга, поднимаясь и отряхивая зад, подходить к воротам он, впрочем, передумал. Второго тычка палкой ему не хотелось.

— Вижу. Кареты, — отмахнулся стражник. — Ворота до утра закрыты, порядок такой. Поле вон, вставайте с краю, утром доложим.

Бертольд спрыгнул с подножки, сообразив, что слова слуги здесь весят не больше самого слуги.

— Я Бертольд Вильмар, собственной персоной, — произнес он спокойно и постарался смотреть на башни свысока, хотя смотреть свысока на четыре этажа кирпича задача не из простых. — Вы, видимо, не разглядели герб. Так вот…

Глаз тем временем сам собой цеплялся за кладку. Кирпич ровный, швы тонкие, а на кирпичах, если приглядеться, клейма, и не гильдейские, а какие-то свои, и клейма эти, если он не ошибается, и есть руны. Основа в них течет, это даже отсюда чувствуется, кладка отдает теплом в лицо, такое и с дороги не пропустишь. Выходит, слухи-то не врут…

Наверху затянулась пауза, потом один стражник наклонился ко второму и заговорил вполголоса, но ночь стояла тихая, и обрывки долетали до кареты.

— А чего там? — кто-то высунулся со стены и посветил факелом вниз, на дверцу. — Башня какая-то накалякана… и молоток сверху.

— Да пес их разберет, — фыркнул второй. — Ну башня и башня, мало ли кто себе башню нарисовал. Каменщики, может?

— А что за Вильмар хоть? — встрял третий, судя по голосу, помоложе.

— Это те, которые рыбой торгуют, не?

— А чего башню тогда нарисовали? — не понял молодой.

— Так может, коптят в башне, — предположил четвертый, и на стене уважительно замолчали, объяснение устроило всех.

— Досок на нее ушло, глянь, серебряков на десять, — с сожалением оценил один из стражников после некоторой паузы. — Вместе с лаком. Это ж сколько кроватей бы вышло…

— Да не считай ты кровати, — осадили его. — Ольд такую за утро сколотит и лаком портить не станет.

Орать Бертольд не стал. Отделанная фраза с министерством и заботой о северных землях не годилась для людей, которые считают карету в досках, а другой у него не было. Он молча развернулся, забрался обратно и хлопнул дверцей, и старший свиты, правильно поняв этот жест, повел процессию с дороги в поле.

Правее, на пустыре, ровными рядами белели шатры армейского лагеря, часовые у крайних костров подняли головы на стук колес и снова отвернулись к огню. А рядом, перед лагерем, в свете костров поднималась недостроенная круглая кирпичная башня в лесах, скрипел подъемник, наверху перекликались голоса.

И вот Бертольд сидит в карете посреди темного поля, на самом краю чужого лагеря, заготовленная речь киснет, а свита делает вид, что так и задумано. Слуга прикладывает к животу флягу, гильдейские дремлют в седлах. Помощник дознавателя же так и сидит на козлах арестантской кареты и смотрит на ворота, и не разберешь, удивлен он или ждал именно этого. А из-за стены ровно и спокойно стучат молотки. Кто-то в этой деревне среди ночи строит, и до прибывших ему нет ровным счетом никакого дела.