Обратную дорогу нам разглаживал покойник, вернее туша лишайного буйвола, которую Больд волочил перед колонной, ухватив за рог. Здоровяк за день отоспался так основательно, что теперь клевал носом прямо на ходу, шагал мерно и посапывал в такт, а ноша его не беспокоила нисколько.

Я ведь поначалу даже переживал, вдруг окажется тяжеловато и наш тягач спросонья слегка взбесится, но Кейн успокоил, мол, не та нагрузка все-таки, да и сонный слишком. А плуг из рогатого вышел знатный, ползет по земле широким брюхом, подминает кочки с корягами, и позади Больда остается укатанная полоса, хоть шаром кати.

Мужики с тележками пристроились следом гуськом и топали без единого слова, за целые сутки народ набегался и наревелся на неделю вперед, так что молчание никого не смущало. Стемнело к этому времени окончательно, однако факелов никто не доставал, на такой глади спотыкаться не обо что.

Сам я шел рядом с Тележкой, забраться в прицеп так и не удалось, он и без меня забит доверху. Какие-то ягоды, шишки, две бочки с луковым соком, поверх легли инструменты, а в середине вольготно устроились грибы.

Вот тут, кстати, мысленно снимаю шляпу, которой у меня нет. Пока мы возились со сборами, а каждый второй в бригаде гадал, что же стало с буйволом, свинка занималась делом, каталась с прицепом по округе и таскала грибы. Догадки, к слову, ходили одна другой краше, от заблудившегося голема до вернувшихся ос, но Тележка в это обсуждение не лезла, у нее смена не закончена.

Какая часть улова доехала до запасов, вопрос открытый, подозреваю, что меньшая, основная доля усвоилась прямо на месте. Но что-то же в прицеп попало, и уже за одно это ей полагается премия, жмыхом, разумеется.

Лежат в куче грибы самые разные, при погрузке Кейн поворошил верхний слой, один понюхал, другой покрутил в пальцах и добрую половину признал съедобной, остальное съедобно условно. То есть свинье такое наверное можно уже сейчас, а человеку сперва придется повозиться с готовкой, вымачивать да отваривать, и все равно потом весь вечер прислушиваться к себе.

Впрочем, не исключено, что все устроено хитрее, и я присмотрелся к свинке повнимательнее, а та идет себе и идет, копытца постукивают, ее не тревожит ни темнота, ни груз за спиной. Вполне может быть, что она понимает, кому в итоге достанется вся эта условная половина, и людям в ее схеме отведена скромная должность поваров.

Разбирать ее закрома, само собой, никто не стал, не до того. Луковых пластов мы наскребли столько, что все не влезло в тележки, но за оставшимся потом отправят бригады сборщиков, роща никуда не денется. Чернил набрали с запасом, а кусков осиного гнезда хватит на все документы королевства, три корзины забиты битком, хоть деньги печатай. Мысль эту я, правда, додумывал молча и с невинным лицом, Корш в двух шагах, а статью за подделку монет он помнит наизусть, с номером и наказанием.

Груз, спасибо свинье и тележкам, разошелся по колесам, оттого идти оказалось относительно легко даже мне, пусть Основа моя и показала дно еще у папоротников. Так что ноги я теперь переставляю поочередно и исключительно назло природе.

На одном из пригорков дорогу обступила незнакомая травка, низенькие кустики с пушистыми метелками. Когда мимо проехал буйвол, все они склонились ему вслед, будто их выставили проводить покойного в последний путь, а стоило мне помахать ближайшей рукой, и она послушно потянулась за ладонью. Названия не знаю, ломать тишину ради ботаники жалко, так что окрестил ее про себя провожайкой.

С виду бесполезнее растения не придумаешь, не еда и не дрова, даже бараны такое, пожалуй, выплюнут. А если подумать, это же готовый сторож, высади его вдоль тропы, закрепи сигнальные шнуры, и по наклону метелок любой дозорный без всякой собаки скажет, кто прошел и в какую сторону. Дешевле частокола, и поливать не просит.

Не устаю поражаться здешней флоре с фауной, а ведь охотники наши, можно сказать, гуляют по самому краешку леса. Вглубь суются только по крайней нужде, а странности тем не менее цепляют глаз даже здесь, в паре десятков километров от опушки.

Разнообразие видов бесконечное, у половины растений свойства с наскока не разберешь, взять хоть чернильный папоротник, хоть жрун-траву, а гнилоход вообще отдельная песня. И каждое из них можно приспособить к делу, не все же деревья пускать на дрова, а траву на корм баранам. Что в таком случае водится в чаще подальше, я даже загадывать боюсь, и не факт, что оно там сидит смирно.

Работает это, понятно, и наоборот, чем ближе к окраинам, тем жиже в воздухе Основа и тем скромнее зелень. Рогоз у деревни вон растет самый обыкновенный, а ведь до леса оттуда всего ничего, около километра. Ивняк на берегу тоже без сюрпризов, да и березы попадаются что там, что тут, и в лесу они ведут себя вполне прилично.

Ничего, до каждого вида рано или поздно доберемся и всем найдем справедливое применение, тут сомнений нет. Протянем туда дороги с охраной, и добывай что душе угодно. Понадобится, и метро проложим. А потом переселимся на север и отстроим там поселение, которому позавидует сама столица… Тут я себя одернул, планы подобного размаха лучше всего строятся на пустой желудок и пустую Основу, проверено.

— А где Рей, кстати? — поинтересовался вдруг мужик, шагавший справа от меня.

— Да, кстати, рядом же шел, — отозвался второй и завертел головой.

— Прикалываетесь, сволочи? — усмехнулся я, и обоих качнуло назад от неожиданности.

— А чего ты черный-то весь⁈ — опешил первый, наклонившись поближе. — Нормальный же был, а теперь только зубы в темноте и сверкают!

— Это что, луковый сок так? Или нет? Я же не покрасился? Меня же жена дома закопает, если перепачкаюсь!

— Мужики, гляньте, я тоже теперь на нечисть похож? — запаниковал кто-то еще.

Мужики продолжили обсуждать мою смену цвета, а я и так заметил, уже часа два как руки начали постепенно приобретать нездоровый цвет. На самочувствии это никак не отразилось, так что паниковать смысла нет, ну а краску смою потом.

А вот вопрос насчет зубов, между прочим, любопытный, с чего бы им вообще сверкать. Средневековье на дворе, зубной пасты нет, щеток нет, вместо них распушенная веточка, и той пользуешься больше ради приличия. Видимо, с бациллами здесь воюет Основа, оттого беззубых в деревне куда меньше, чем ожидаешь от эпохи.

Эдвин вон щеголяет таким ровным рядом, что в моем мире заподозрили бы вставную челюсть, ну или виниры. Хотя с его характером удивляет другое, почему все их до сих пор не выбили. Хотя может кто и пытался, просто ничего у него не вышло.

В этих путаных мыслях я и не заметил, как мы дотопали до деревни. Больд со своим плугом остался снаружи, в проем добыча не проходила даже по диагонали, так что пошли будить Торба и пока назначили ночевку под стеной, и утащить ее целиком оттуда все равно никому не по силам.

А вот меня местные встретили настороженно, и понять их несложно, одежда, кожа, да и весь я целиком растворяюсь в ночи без остатка, такую фигуру не разглядит вплотную к факелу даже самый глазастый стражник. Есть у этого и плюсы, если ясная погода продержится, тепла от солнышка мне будет перепадать заметно больше, черное, оно к лучам жадное.

— Так, бумагу делаем тогда сразу? Что надо подготовить? — Мы едва миновали ворота, а Корш уже вцепился в меня, и по голосу не скажешь, что этот бесконечный день вообще был.

— Да какой сегодня? — застонал я. — Давай уже по светлу, а? Столько пробегали, столько всего сделали, надо бы передохнуть.

— Сегодня точно не выйдет?

— А мы сильно спешим? — Я поискал на его лице подсказку, но с тем же успехом можно читать по кирпичу. — Нет, если дело так горит, то конечно, ни о каком сне речи нет, будем делать, — обреченно вздохнул я. — Но если оно потерпит до утра, я буду очень рад и доволен…

— Не знаю я, сколько времени есть, — мотнул головой Корш, и признание это, судя по паузе, далось ему тяжело. — Ладно, перечисли, что нам с утра понадобится, отсыпайся, и с рассветом приступим.

— Ну, учитывая, что сырье у нас уже почти бумага, процесс пойдет быстро… — задумался я.

А ведь и правда почти, ремесло это обычно начинается с самого нудного, дерево или тряпье надо растрепать до отдельных волокон, и ровно тут заканчиваются все смельчаки, решившие повторить бумагу в сарае.

Нам же эту работу проделали осы, они давно нажевали древесину в тонкую массу и промазали своей слюной. Остается склейку разобрать обратно. Развариваем куски гнезда в щелоке, пока не расползутся, и промываем от грязи. Затем толчем в корыте до однородной кашицы и разводим водой пожиже, чтобы волокно плавало свободно. Ну а потом самое красивое, зачерпываешь эту муть плоской сеткой, вода уходит сквозь щели, а на прутках оседает ровный тонкий слой. Его перекладываешь на ткань, стопку таких отжимаешь прессом, а после сушки получай лист и пиши на здоровье.

— Значит так. Нам понадобится сетка из тонких прутков, перевязанных волосянкой, и лучше не одна. Дальше корыта, любые, лишь бы не текли. Котел у мыловаров займем, заодно и щелок у них же возьмем. Ну и в целом все… — я начал загибать пальцы, сбился и вспомнил. — А, еще доски потолще и попрочнее, к ним скобы и клинья, будем собирать забивной пресс под бумагу. Вот теперь точно всё.

Сетку эту я представляю до смешного ясно, в прошлой жизни почти такая же циновка из бамбуковых палочек лежала у меня на кухне, на ней крутят роллы, а кто-то стелет такие на стол под горячее. Здесь не слыхали ни про то, ни про другое, зато тонких ровных прутков в лесу сколько угодно, а уж волосянки у нас теперь километры.

Корш выслушал список до последнего пункта, и, пока мы переговаривались, ноги сами дотянули нас до склада. Встречные всю дорогу шарахались от меня к заборам, и я их не виню, таких загорелых в этих краях отродясь не видали. Хотя сборщики чернил наверняка тоже возвращались из леса пятнистыми, и ничего, все живы.

Дежурный по складу заметил меня не сразу, а когда наконец сумел, поздоровался и на всякий случай отошел к дальним полкам. Разгрузились быстро, корзины разошлись по стеллажам, туда же укатили обе бочки, только Корш свое добро оставил при себе да прихватил один пузырек чернильного сока, на пробу. У выхода он коротко кивнул мне на прощание и удалился, придерживая лямку так бережно, что даже завидно, а мы с Тележкой побрели на участок.

Прицеп свинка отцепила сама, для чего ей всего-то и понадобилось улечься поудобнее, ну а сверху пристроился уже я. Матрас достался теплый, дышит ровно, пахнет луковой рощей, и грибы заодно остаются под присмотром, целее будут.

Холодно уже, и с этим надо что-то решать, на дворе только начало осени, а дальше точно не потеплеет. Хотя сейчас мерзну я, положим, скорее от нехватки Основы, чем от погоды, пока она течет в жилах, окоченеть не выйдет даже под открытым небом, а к утру наберется свежая.

Засыпал я, по обыкновению, с мыслями о производстве, и уплыли они куда-то в прошлую жизнь, на уроки истории. Начинали ведь не с бумаги. Египтяне резали стебли папируса на полоски и выкладывали их крест-накрест, а после отбивали под грузом, получались гладкие свитки, которые боялись воды и ломались на сгибах.

В Пергаме, рассказывали, соседи однажды перекрыли поставки этого добра, и местные с горя наладили выделку кожи, скоблили ее и растягивали до полупрозрачной тонкости. Пергамент получался вечный, годился и на трактаты, и на барабанные шкуры, вот только на одну толстую книгу уходило целое стадо телят, удовольствие не для всех.

Настоящая бумага случилась у китайцев, каких-то две тысячи лет назад по меркам того мира. Какой-то умный китаец взял кору шелковицы и старое тряпье, вплоть до рваных рыбацких сетей, выварил все это с золой и растолок в кашу, а потом зачерпнул ее ситом из бамбука.

Высохший слой оказался ровным и дешевым до неприличия, и секрет этот империя стерегла веками, продавая листы соседям втридорога. Потом грянула война, пара мастеров угодила в плен, и рецепт ушел на запад, сперва к арабам, у которых в дело пошла льняная ветошь и мельницы, а следом и дальше, по всем землям.

В Европе под это приспособили водяные колеса, молоты сутками месили сырье в чанах, а по городам ходили особые скупщики, выменивая любую ношеную рвань, на ней тамошнее письмо и держалось еще долгие века. Тоньше и прочнее всех выходило у японцев, эти брали длинные волокна коры и черпали лист теми же циновками, доведя ремесло до искусства.

Наш случай, если разобраться, чистой воды азиатский, тряпья в нужных горах мы не наберем, его здесь донашивают до состояния паутины, а мельницу с молотами ради трех корзин никто не поставит. Зато нам сырье уже разжевали, в самом прямом смысле, так что только вари да черпай. Весь путь от древнего китайского мужика до меня уместился в одну свиную повозку, и с этой гордой мыслью я уснул, а снилась мне, кажется, бумага, целые стопки, и все до единой с водяными знаками.

* * *

Проснулся я как-то странно и непривычно, вроде и не холодно, Основа за ночь ожила после вчерашних подвигов, а все равно чего-то не хватает. Утро, если верить серому свету, совсем раннее, на участке уже гремят корытами и что-то ворошат, только дело даже не в грохоте, просто неправильно это, когда матрас уходит из-под тебя раньше, чем ты соизволил проснуться.

Собственно, так оно и вышло, свинка отлучилась, вот я и подскочил. Приподнялся на локтях, а та рядом, копошится носом в прицепе и потихоньку определяет собранные грибы в топку. Причем выборочно, налегает на те, которые Кейн признал полностью съедобными, и сортировку она, выходит, запомнила не хуже меня.

— Завтрак, да? — полюбопытствовал я, зевая. — Подождала бы, тетушки вон опять чего-нибудь натаскают, у них не заржавеет.

Свинка никак не отреагировала и невозмутимо ковырялась дальше.

— Ну ладно, дай тогда и я гляну, чего мы там насобирали… — Полез в кучу со своего края, принялся перебирать, и по руке немедленно прилетело пятаком, ровно в тот момент, когда пальцы нащупали кое-что интересное. — Нет уж, погоди, — отстранил я ее и сунулся снова.

А интересного на самом дне отыскалось всего две штуки, мятые шляпки с рыжеватым отливом, покрупнее сморчков из прошлой жизни. Этот гриб мне когда-то показывал Вельт, под него у меня, между прочим, ферма выкопана, и в каждой вылазке я его специально высматривал. Возможно, изначально их в куче было больше, но свинка добралась до них первой.

Достал один, и в него тут же вцепились зубы, потянули на себя.

— Да тебе-то он зачем? — возмутился я, не разжимая пальцев. — Они же невкусные!

По глазам читался встречный вопрос, а тебе тогда зачем, раз всё с ними так плохо. Хотя не уверен, что она меня вообще понимает, может, я сам себе эти беседы дорисовываю. Минуту-другую мы перетягивали гриб, каждый к себе, потом я сдался и выудил второй, но и его отдавать никто не собирался.

Дальше начался торг, я добавлял по куску жмыха, и гриб в свинячьей иерархии держался повыше, но ненамного, каждая прибавка заметно расшатывала уверенность.

— Ладно, всё, понял тебя, — отпустил я гриб, и свинка от неожиданности плюхнулась на задницу, да так и осталась сидеть, но, к ее чести, добычу есть не бросилась. — Давай тогда так. Я беру у тебя один гриб, вот этот, помельче. А потом отдаю точно такой же, только еще больше. Я их вырастить собираюсь, понимаешь? Много. Тебе до старости хватит.

Свинка молча подгребла оба гриба поближе к пузу и продолжила сидеть. Видимо, живет она сегодняшним днем, лучше здесь и сейчас, но хоть сколько-нибудь, чем завтра и побольше. Знала бы, сколько народу в моем мире погорело на обратной логике.

— Хорошо, два жмыха и гриб, — вернулся я к понятным величинам.

Пятачок отвернулся в сторону реки, стартовая цена, стало быть, оскорбительна.

— Три. Три, вообще-то, много. И три гриба! — решил подорвать ставки до небес, все равно этих грибов пока нет и торговаться можно хоть тоннами.

В общем, после короткого диалога выяснилось, что наценки у свинки серьезные, сошлись только на пяти. Считать она, похоже, умеет, на четырех даже ухо не дрогнуло, а на пятом хвостик пошел вилять. Кучка перешла новой владелице, все добро было придирчиво обнюхано, будто я способен подсунуть фальшивый жмых, и лишь после этого ко мне толкнули копытцем меньший из двух, скукоженный даже на вид. Второй она отодвинула к себе под бок, то ли залог, то ли на память, есть его она тоже не спешила, но ведь это уже совсем другое дело.

Гриб перекочевал за пазуху, и жизнь начала налаживаться. Один добыт, осталось решить, куда с ним первым делом, прямиком на ферму и прикопать или сперва к Эдвину, уточнить насчет размножения. Знаю я про эти грибы постыдно мало, и до чего же будет обидно, если плодятся они одной грибницей.

Хотя по логике вряд ли, наверняка имеются и споры, объявляются же они по всему лесу где придется, но лишь там, где сходятся сразу два условия, хватает Основы и питания. Значит, споры летают по воздуху и сами выискивают подходящие углы, а сиди грибница сиднем, на окраинах их не встречали бы вовсе.

Решил все же начать с Эдвина, отвечать на вопросы старик, положим, не любит, зато любит отсыпать себе половину принесенного в счет консультации, с бухляком проходили. Но грибы ведь тоже дело друидов, какая разница, дерево, куст, травинка или вот такой сморчок, для него они все должны быть равны. Главное, держать товар при себе и подальше от его ступки.

Вот только стоило мне сделать шаг в сторону деревни, как передо мной вырос дознаватель с закатанными по локоть рукавами.

— А ты куда собрался? — нахмурился он.

— Э-э… — протянул я, соображая на ходу, куда бы это я мог собраться в такую рань, да еще и не позавтракав.

— Мы ведь бумагу сегодня планировали. Всё готово.

— Но грибы… — замялся я и даже вытащил добычу из-за пазухи. — Вот. А если он развалится? Он умеет, я узнавал.

— Если развалится, то зачем тебе грибы, которые разваливаются? — резонно заметил Корш.

— Затем, что их обрабатывать надо, тогда и лежать будут! Сушить, например…

— Ну так положи сушиться, — он пожал плечами и зашагал к котлу, — и всё с ним будет в порядке.

Спорить тут не о чем, обещал так обещал, у меня с этим строго. Я вон и про коптилку для Торба помню, еще как помню, только с каждой отсрочкой она обрастает в моей голове рунами и исполинскими размерами, недавно вот добавился дымоход с заслонками. Чем дольше обещание лежит, тем ярче его придется закрывать, иначе какой из тебя мастер.

Каждую сворованную курицу или гуся тоже помню, кстати, но за них вполне можно расплатиться грибами. Ну а что, тоже еда ведь… а если грибы еще и копченые будут, так вообще хорошо. Их ведь коптят, верно?

В общем, свой сморчок я уложил на плоский камень, каких под сушку листов у Корша заготовлена внушительная горка, доска отдала бы бумаге ворс, а камню отдавать нечего, ну а грибу и подавно сойдет. Выбрал который повыше и устроился рабочим местом так, чтобы видеть его краем глаза, одна морда неподалеку уже слишком задумчиво принюхивалась. И ведь не выдумал я ничего, какой-нибудь белый гриб, если оставить в земле, отживет свое и осыплется, сорвешь, все равно сгниет, а вот сушеный преспокойно живет годами, и вполне вероятно, что с этим так же.

Ну и раз уж к Эдвину меня не пустили, одну маленькую шалость я себе позволил, единичка ушла на анализ, и ни капли не жалко.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: особый гриб Пустяк]

[Вместимость Основы: средняя]

[Особое свойство: ускоренное питание. При достаточном насыщении Основой многократно ускоряется поглощение питательных веществ из любого вида грунта]

[Особое свойство: накопление. Плодовое тело обладает крайне высокой питательностью. Состав полезных веществ зависит от почвы]

[Срок жизни плодового тела: два дня]

[Размножение: мицелий, споры]

[Условие прорастания: высокая концентрация свободной Основы и питательных веществ]

Нет, ну деревенские его за серьезную еду не держат, ну и пусть не держат, а мы из этого пустяка помаленьку выстроим целое производство. По крайней мере после анализа я в этом теперь полностью уверен.

По всему получалось, что посадка встанет недешево, зато урожай можно снимать раз в два дня, а то и чаще, если засевать грядки по очереди и запустить конвейер. Вкусовые качества сомнительные, только это как раз не беда, перемолоть да замешать в козинаки, сытности там и без того на целый обед, а для вкуса подобрать специи. Не растут здесь, наладим поставки, было бы чем платить, а с этим у нас день ото дня веселее.

Настал черед бумаги, и подготовился Корш, надо признать, с размахом, все, что я вчера перечислял, уже стояло посреди участка, от котла мыловаров со щелоком до корыт и широченных досок с лесопилки, выструганных до идеальной гладкости, с полным крепежом для пресса в довесок.

Обнаружилось и то, чего я не заказывал, прямые и даже сухие палочки на циновку, а ведь высушить их за ночь никто бы не успел, тут явно взяли готовые, и где он их раздобыл, я уточнять не рискнул. Рамки под формовку пахли свежей стружкой, Ольда, видать, разбудили затемно, и плотник пополнил список пострадавших за будущую грамотность. Лоскуты ткани подозрительно смахивали на чью-то разрезанную рубаху, так что гардероб дознавателя, чую, стал на один предмет короче.

Тут же ждала корзина с гнездом, и мало того, куски в ней кто-то заботливо рассортировал.

— Самые белые пока не трогаем? — прикинул я, поворошив верхний слой.

— Не трогаем, — кивнул Корш. — Учиться будем на худшем.

На пробный замес пошла дрань, серые обтрепанные обрывки, которые в гнезде служили не сотам, а утеплителем, и, как мы теперь знаем, сигнализацией.

Потом мы разделились, Корш занялся замачиванием, а я уселся собирать короб для формовки и плести циновку, палочка к палочке, стягивая их волосянкой. Мысли под такую работу текут сами, и думал я о том, что современное производство бумаги от древнего, по большому счету, недалеко ушло, добавились отбеливатель и прочая химия, а суть прежняя. Только белизна нам ни к чему, нам нужна Основа, и где она в этом гнезде прячется, еще предстоит выяснить.

Так вот, в моем современном мире ровно так же как и в древние времена измельчают деревья, отмывают, перемалывают в кашу, разваливают на волокна за счет специальных химикатов. Точно так же размачивают в чане и выливают тонким слоем на сетку. Ну ничего принципиально другого не придумали, так как это попросту самый эффективный метод.

На участке между тем нарисовался Сурик, раньше его сюда в такую пору не заносило, не иначе, почуял, что затевается что-то новенькое. Он сделал круг вокруг нашей кухни, постоял над котлом, где колдовал Корш, и бочком направился к своему шалашу, у него там свои печатные дела.

— Сурик! — поймал я его у самого лаза, не поднимая головы от циновки. — Есть поручение. Сбегай к гнилоходовой яме, набери ведро перегноя и отнеси к ферме.

— Но Эдвин же… — высунулся он обратно, и энтузиазм его заметно подувял.

— Не бойся старика, мыла выдам, отмоешься потом. — махнул я рукой, — Минимум одно ведро на опыты мы заслужили.

Парень сорвался с места, даже печатки в шалаш занести забыл.

Поначалу дрань уперлась, щелок мы развели водой до того состояния, что в него можно спокойно опустить руку и ничего не почувствовать, и в этой теплой водичке она разбухла, а расползаться не пожелала.

— Не берет, — Корш потыкал палочкой непокорный комок.

— Значит, подливаем и греем, — вздохнул я. — Только понемногу. Нам надо, чтобы разварилось, но не разрушилось.

Подливали, грели, снова подливали, и на четвертом заходе склейка поплыла, куски стали расходиться волокнами прямо на глазах. Корш мигом зачеркал по своей дощечке, эти дозировки уже не потеряются и через сто лет.

— А если сразу покрепче и погорячее? — предложил он, не отрываясь от записей. — Быстрее же.

— Быстрее, — согласился я. — Только сдается мне, Основа тут не в стружке, а в осиной слюне, которой промазано все гнездо. Выварим слюну, и получится обычная бумага, а тебе нужна особая.

— Осиная слюна… — повторил дознаватель и записал, судя по движению руки, дословно. Хотел бы я поглядеть, как он зачитывает эту дощечку в приличном столичном обществе.

Обернулся Сурик шустро, прибежал от ям запыхавшийся и довольный собой.

— Сделал! — отчитался он и уже собрался лезть в свой шалаш.

— Так, теперь пару мешков опилок с лесопилки, — перешел я ко второму пункту. — Там уже должно набраться.

— Там у мужиков опять стопор, Ольда ждут, — с ходу доложил Сурик. — Ночью, говорят, заклинило.

— Ну, тем более! Пила стоит, вот и выгребай побольше, туда же снеси.

Рама встает не первый раз, стальной клин за полотно мы так и не выковали, всё некогда, зато сегодня ее простой играет за нас. Хотя может и выковали, я за всем сразу следить не в состоянии. Но в любом случае, исправлять недоработки есть кому, Ольд уже взял негласное шефство над этим объектом и ошивается там куда чаще, чем кто-либо другой. Правда в основном приходит и забирает доски.

— Да, погоди! — окликнул я, когда он уже развернулся бежать. — Найди еще, кто захочет подработать, надо траншею до фермы прокопать, кабель силовой протянуть.

— Так на нем же волосяны сидят… — засомневался Сурик.

— Вот от того места, где сидят, и протянешь. — пожал я плечами.

— Так они же шлепать будут!

— Ну и пусть шлепают, сколько хотят, — отмахнулся я. — И вообще, шалаш твой теперь распределительная будка, оттуда и тяни. Там же оставим размыкание и смыкание контактов, и будет тебе проточная линия, кирпичи засветятся как родные.

— А это дело! — просиял Сурик и отправился искать добровольцев. И чувствую, с его-то силой убеждения эту траншею будет копать вся королевская армия и полдеревни впридачу.

А складывается красиво, к вечеру в одной яме сойдутся оба условия разом, останется только заселить жильца. Ну и кабеля намотать побольше, чтобы распределить отдельные проводки по каждой грядке.

Впрочем, на это еще потребуется время, выкопать траншею не так-то быстро, да и надо подготовить всё необходимое. Корзины, субстрат, да и семена, с ними тоже придется экспериментировать. Но пока подготовкой занимается Сурик, а моя задача делать бумагу…

Следом пошли объемы посерьезнее, но все тем же пробным материалом. Разваренную массу отмыли от щелока с грязью, вывалили в корыто, а хитростей никаких, две толстые палки, и толчешь, как в ступке, пока не пропадут последние сгустки. Под конец долили воды и размешали в мутный кисель, а я к тому моменту как раз доплел циновку и уложил ее в рамку.

С виду процесс простой, циновка ныряет в кисель, легкая встряска, и поднимаешь уже с пленкой будущего листа, рамка знай себе, следит, чтобы ничего не утекало по краям, всё обязано пройти сквозь веточки, иначе кромка выйдет рваной.

Первый черпок, понятно, вышел комом, где густо, а где дыра. Вытряхнул обратно, зачерпнул глубже и с ровным потягом, и на пятом заходе пленка легла без единой прорехи.

— А выглядело просто, — оценил Корш, следивший за моими мучениями.

— Всё выглядит просто, пока черпает кто-то другой, — проворчал я и понес циновку к доскам.

С тканью, на которую по старым правилам перекладывают листы, случился конфуз, ворсистая и рыхлая, она вцепилась в сырую заготовку так, что отдирали по кусочкам вместе с нитками. Лоскуты отправились в отставку, прессуем по одному, прямо между гладких досок. Занятие муторное, но по Коршу не скажешь, что его это хоть капельку смущает, придерживал доску и провожал взглядом каждую ходку до самого пресса.

Перевернули циновку на нижнюю доску, аккуратным перекатом отделили ее от листа, сверху опустилась вторая, стянули скобами и стали потихоньку вбивать клинья, то слева, то справа. Между досок сразу выступили белесые капли, хорошая примета, вода выходит, а волокно остается и сцепляется. Клинья подбивали с перерывами, давая листу отдать лишнее, а Корш то и дело проверял ладонью, не повело ли доски.

К восходу солнца, условному, поскольку небо с ночи затянуло низкими мерзкими тучками и мое черное отопление осталось без заработка, на камне уже отлеживался первый, чуть неровный и сероватый, но лист, самая настоящая бумага.

— Получилось? — Корш присел над листом и осторожно тронул уголок пальцем.

— Пусть сперва досохнет, — осадил я, хотя улыбку уже было не удержать. — Но да, получилось. Дальше только руку набивать.

— Тогда следующий замес ставим из белых, — он выпрямился, и в глазах зажегся служебный огонек. — Сколько листов выйдет с корзины?

— Смотря для чего. Тебе для документов или стены оклеивать?

— Для документов, — отрезал Корш, помолчал и все-таки добавил, — Но посчитай оба варианта.

А самое приятное пряталось по углам листа, там циновка вдавила в бумагу четыре отпечатка, мои подписи. Я ведь не просто так вязал узлы волосянки по хитрой схеме, и не просто так мне всю ночь снились водяные знаки. Теперь каждый лист с этого сита несет автограф еще до всяких чернил, и поди такое подделай, знак качества впечатан в самую толщу намертво.

Подписи, если присмотреться, чуть кривоваты, и это нарочно. Выведи я руну ровно, она попыталась бы заработать, а самые первые мои эксперименты давно показали, что обилие рун конструкции не на пользу, их место на узлах, а накидаешь вразнобой, и всю систему поломаешь. Так что руна на бумаге заведомо нерабочая, зато узнаваемая. Мастеру положено быть узнаваемым, тогда, глядишь, и перемазанного чернилами с головы до пят однажды признают мастером.

* * *

Первый лист досыхал на своем камне, а по отработанной технологии под пресс ушел второй. Клинышки садились на место потихоньку, по два легких удара за заход, ну а всё остальное время мы стояли и молчали, наблюдая, как между досок выдавливаются капли, сползают на землю и впитываются в траву. Интересно, кстати, как бы на такой полив отреагировал Эдвин. Впрочем, щелок мы вымыли еще в корыте, так что вода для травы выходит безвредная, разве что скучная.

— Хотел у тебя уточнить, — обратился в какой-то момент Корш, не отводя глаз от пресса. — Мы ведь сможем сделать так, чтобы на одном листе половина текста была написана видимыми чернилами, а вторая прозрачными? И чтобы прозрачная половина проявилась, только когда письмо доберется до адресата.

— Сможем, наверное… — Я прикинул в уме несколько вариантов, и ни один не выглядел неподъемным. — Но это не точно. А зачем такие ухищрения?

— Потому, — уронил дознаватель, и прозвучало это у него как развернутый и исчерпывающий ответ.

— Хм, ну хорошо. — А чего, собственно, хорошо, знал бы я цели и причины, и способ подобрал бы точнее, под задачу, а не наугад. — Расскажешь? Или как?

— Возможно, но частично, — Корш вернулся к клину, который давно просил внимания. — И не сейчас.

Больше вопросов у меня не нашлось, так что дальше прессовали молча, лист за листом, и раскладывали готовое по камням. Производство, если разобраться, устаканилось и спокойно проживет без меня, какой смысл мне тут караулить, когда Корш и сам знает каждый этап. Позже вообще можно подрядить на это других, мое дело придумать, как запустить процесс, а уже запущенный поддержит кто угодно.

Перед глазами я еще раз покрутил набившие оскомину строчки системы.

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: не выполнено]

И чего тебе надо, спрашивается, ведь что-то надо определенно, есть у этой сволочи на мой счет какие-то собственные планы, и раздражает это с каждым днем всё сильнее. Посмотрел, как на свет рождаются новые листки, как Корш перетаскивает их поближе к огню, чтобы сохли веселее, и отправился глянуть, что там со стройкой у пчел, ведь грибная ферма еще явно не готова принимать жильцов. Меня ведь не было считай день или два, за такой срок тут, чего доброго, и башню могли достроить, хотя вчера она еще готовой не выглядела, но ведь то ночью было.

Собственно, раз решил, сразу пошел, и по пути то и дело от меня шарахались в разные стороны работяги. Кто-то узнавал и начинал хохотать, кто-то на всякий случай сторонился, а то вдруг это заразно. Я же спокойно топал через участок и с нескрываемой улыбкой смотрел на то как тут всё преобразилось буквально за пару месяцев.

Лесопилка снова заработала, рама стучит ровно, а вот Ольд у станины на кого-то ругается, подсунули ему, судя по всему, не тот сорт древесины без дополнительной подстройки. Ну или что-то в этом духе, слов отсюда не разобрать, но по жестам плотника понятно, что чьей-то глупостью он сыт по горло. Не беда, притрутся и выучат норов установки, а досок со временем станет только больше. В планах ведь маячит и вторая лесопилка, река у нас понемногу становится всё уже, течение быстрее, сил в ней хватит на обе.

В деревне взгляд зацепился за склад, повозки проходят через него чуть ли не колоннами. С утра, говорят, пришел обоз, а торговцев в нем оказалось всего двое, стоят теперь на площади со всяким хламом. После ярмарки много они у нас не заработают, местный товар давно качеством получше привозного. Особенно хороши мотки пеньковой веревки, мимо которых народ шагает не поворачивая головы, торговец то и дело поправляет их на прилавке и никак не поймет, отчего так. Пусть распродастся и зайдет к старосте за нашим добром, вот там и узнает, что такое настоящая веревка.

Туша у северных ворот, к слову, исчезла, за ночь ее разобрали подчистую, а место под стеной помыли и подмели, впору столы накрывать. Ушло всё под землю, в те комнатки, где руны консервации выведены погуще, их как раз выделяли под сырое мясо. Накормить такая гора способна всю нашу ораву, правда, лишь на пару дней, так что вопрос с грибами никуда не девается.

Ну и наконец сама башня, старый столб о себе напоминает одним гулом, пчелы вокруг летают беспокойнее обычного, а принцесса, надо полагать, отсиживается в тепле у сердцевины, погода нынче не для прогулок. Камышбетона за эти дни прибавилось изрядно, а кирпичная облицовка тем временем остановилась на отметке в полтора метра и расти дальше не желает.

— О, Рей! Наконец-то! — Стурм вел очередной ряд и косился в мою сторону добрых минут пять, но только теперь сообразил, кто перед ним. Ничего, привыкнут к моему новому цвету. — Ты бы отмылся, что ли?

Он спустился по лесам и широким жестом предъявил промежуточные итоги.

— Вот, всё согласно чертежу. — гордо заявил каменщик.

— Да вижу. — Я оглядел работу снизу доверху. — Только сплошняком кирпичную кладку не продолжайте.

— Да помню я, помню, ты в прошлый раз обмолвился, что хочешь засыпать что-то внутрь, а с большой высоты оно толком не просыплется. Я поэтому и отложил кирпич, посоветоваться хотел.

— А чего тут советоваться? На каждый метр ставь соединители из арматуры, чтобы слои не расходились и не гуляли как им вздумается, — пожал я плечами. — Засыпку мы и правда будем проводить, просто сам процесс заглох.

— Знакомая история, — хмыкнул Стурм. — Процессы, они имеют свойство глохнуть. Но уж когда запускаются, всем сразу становится хорошо.

— Надолго ему глохнуть нельзя, впереди морозы… — вздохнул я, — А работу, чтобы тебя не задерживать, можно продолжать.

— А засыпать как тогда? — озадачился каменщик.

— Оставляй каждые пару метров окошки, кирпич в них клади, но без раствора. Потом его вынем и заполним, что положено, а следом уже закроем намертво. Так и стройка у тебя не замрет, и кровлю будет на что опереть, камышбетону ее доверять нельзя, а кирпич выдержит. Появится керамзит, сделаем отсыпку, и на этом всё.

— Вот это годится, — оживился Стурм. — Тогда кирпич пускаю в дело. А с перемычками что? Я-то думал класть их из кирпича, поперек, и связывать с внутренней стеной.

— Нет, перемычки лучше из арматуры. — помотал я головой, — Причем веди ее под наклоном, чтобы от кирпича она уходила чуть вверх.

Про мостики холода я объяснять не стал, лекция вышла бы длинная. Железное дерево холод наверняка проводит, железа в нем хватает, и промерзший наружный конец однажды встретится с теплым внутренним воздухом, а на этой границе всегда выпадает конденсат.

Ляжет пруток ровно, и вся эта вода тихонько потечет по нему в камыш, набивка отсыреет и сгниет, ну и прочие прелести по списку. Пусть даже не за год и не за два, но случится обязательно, а руны восстановления с консервацией примутся тянуть на борьбу с сыростью лишнюю Основу. И ради чего всё это, когда достаточно другого угла.

— Так это… — Стурм поскреб затылок. — А ничего, что мы кирпич с камышбетоном уже связывали? Перемычками из кирпича.

Я заглянул в проем, кирпичи действительно стоят поперек, раз в полметра, и входят прямиком в блочную кладку.

— Там уже оставляйте, — махнул я рукой.

— Ну а чего, деды еще так клали. — забубнил он.

— Твой дед клал камышбетон? — невольно поднял бровь, неужели мои технологии здесь не новы? — И сэндвич с терморазрывом?

— Мой дед, если бы такие слова услышал, спился бы, — признался Стурм. — Да я и сам не знаю, как до сих пор держусь.

— Держись, на тебя вся надежда. — похлопал его по плечу, — И на Хорга. Он где, кстати?

— Слышал, выходной сегодня взял, — развел тот руками.

— Заболел, что ли… — Странно, на Хорга не похоже. Впрочем, ладно, тут порадоваться надо за человека, что может себе такое позволить. А вот я не могу, у меня всё время стройка. Ну и как брать выходные, когда надо за всем следить постоянно? Взять те же швы, я указал Стурму на зазор в свежем ряду и пошоркал ладонью по стыку. — Швы и изнутри должны быть гладкими.

— Так зачем? Снаружи понятно, а там все равно набивка будет.

— Затем, что керамзиту цепляться должно быть не за что. Шла бы засыпка вровень с кладкой, тогда пожалуйста, а у нас не так, придется равнять.

— Сделаю гладко, понял, — Стурм кивнул и двинулся раздавать указания остальным, ну а я… А что я? У меня гриб за пазухой так и просится нырнуть в благодатную почву. А то если буду так долго ходить, еще во мне прорастет и меня сожрет моя же подушка.

Ай, ладно, всё получится в любом случае. Спокойная жизнь только начинается, деньги текут рекой, рабочих рук предостаточно. Ну и что, что впереди зима? Перезимуем, покатаемся на санках, устроим себе сладкую жизнь, настроим ангары и будем работать под крышей. Всё будет хорошо. Сейчас же пойду, запущу производство безлимитной еды, чтобы никто в округе больше не испытывал голод, протянем новые линии!

С этими мыслями вышагивал через деревню и совсем не обращал внимания на свои темно-фиолетовые руки. Ну а чего на них смотреть? Столько процессов, и все работают, и к каждому я приложил руку. Как же я хорош, как мощны мои лапищи, вот что сейчас буквально кричало в моей голове.

* * *

Полку Хорг тряхнул на совесть, всем весом, так, что на ней подпрыгнули плошки. Выдержала и даже не скрипнула, а иначе и быть не могло, сажал ведь не на одни гвозди, а в паз, гвоздь тут идет довеском, для спокойствия души. Старая косо висела здесь невесть с каких пор на двух ржавых загогулинах, стыдоба, а не полка, и как он ее столько лет терпел, загадка.

— И зачем так над ней измываться? — Мирта наблюдала за проверкой от печки, вытирая ладони передником. — Она же тебе ничего дурного не сделала.

— Порядок такой, — буркнул Хорг и тряхнул еще разок, для верности. — Всё, пользуйся. Хоть чугунки на нее ставь.

— Мастер, — похвалила она и сунула ему пирожок прямо с противня.

Пирожок ушел в два укуса, и Мирта вложила в опустевшую ладонь второй. Отказываться он не стал, с ней это без толку, да и против ее пирожков не выстоит никакая сила воли.

Дом за последний месяц переменился так, что Хорг временами не узнавал его и сам. Печка пышет жаром, тяга выведена по уму. На подоконнике цветы в глиняных горшочках, в воздухе сдоба пополам с сушеными травами, и во всем хозяйстве не осталось угла, до которого не дотянулись бы ее руки. А ведь еще недавно здесь стояла серость, пахло старьем и кислятиной, и прибираться было незачем и не для кого. Теперь же домой тянет с любого конца деревни, бросай инструмент и топай.

К бутылке он больше не притронется, хоть золотом ее облей, тут и решать было нечего, решилось само. Полдеревни до сих пор припоминает ему ночные серенады под ее окнами, ну и на здоровье, свое он отголосил, теперь его напиток морс, а дверь ему открывают и без песен.

Сил прибавилось, в плечах с утра зуд, и главное, вернулось желание, охота горы сворачивать, причем не по праздникам, а каждый день до обеда. Считай, начал с чистого листа, и дальше всё у него пойдет по-другому. А старые страницы память подсовывает все реже, и если уж подкинет, внутри не занимается пожар и грудь не стягивает холодом. Полежит такая страница, полежит и перевернется сама. Дом снова стал домом, да и сам он, если по правде, ожил.

К полудню сели за отвар, меда Мирта не пожалела, и бублики таяли на глазах, не напасешься. Она тихонько напевала себе под нос что-то без слов, и под это пение думалось лучше некуда.

— Куда тебе пятый? — Мирта отодвинула блюдо. — Треснешь же.

— Не тресну, я проверял, — прогудел Хорг и дотянулся все равно.

— Вот и полку так проверяешь.

— Полка выдержала. А я чем хуже?

Она только вздохнула и пододвинула блюдо обратно, и до того всё это мирно, что кажется, так они и прожили целую жизнь, и впереди ее еще столько же, только успевай. Про себя Хорг уже расписал осень наперед, перебрать сени да нарастить крыльцо повыше. К холодам захочется и дверь потяжелее, чтобы тепло не гуляло по щелям, а по весне можно замахнуться на пристройку, сруб позволяет, комнатка выйдет небольшая, зато светлая, окном на восход. Мало ли зачем пригодится, о таком и думать положено вполголоса, чтобы не спугнуть.

День сполз за середину, натопило до духоты, и они выбрались во двор, к огню, благо выходной у Хорга нынче официальный, все чин чином, не грех и посидеть. Деревня, правда, переживала это событие тяжелее самого Хорга.

— Хорг, ты, говорят, выходной взял? — не утерпел прохожий с коромыслом. — Захворал, что ли?

— Отдыхаю! — рыкнул Хорг.

— Во дела… — крякнул прохожий и пошагал своей дорогой, поминутно оглядываясь.

Отвар исходил паром, в углях доходила картошка, и лучшей компании для такого дня не сыскать, а кто ждал от Хорга бутылку, тому ждать еще долго. Мирта вынесла штопку, пристроилась рядом, и молчалось с ней так же ладно, как и говорилось.

Тем временем мимо протопал Рей, фиолетовый по самую макушку, впору за медяк на ярмарке показывать, и довольный до неприличия, это видно даже со спины. Спешил куда-то к себе на участок, и у мелкого на радостях аж уши светятся.

— А ведь он даже не знает, что в мастерстве меня обошел, — проговорил Хорг, глядя ему вслед.

— Ну так скажи ему об этом, — поддела Мирта.

— Ага, сейчас, бегу теряя лапти, — Хорг шумно отхлебнул из кружки. — Пусть и дальше не знает, а то загордится и расслабится. И вообще, может, это я его таким воспитал. Хотя…

Он поскреб лысину, и мысль сама увяла, себе-то врать смысла нет. Подмастерьем мелкий у него ходил, было дело, и грамоту мастера Хорг ему выбил сам, дошел до старосты и стоял над душой, пока на бумагу не легла печать. Только этому не выучишь, хоть двадцать лет бейся, оно в человеке или сидит, или нет, а откуда взялось, вопрос не к Хоргу.

— И тебя это не волнует? — Мирта склонила голову набок. — Ну, что он обошел тебя. С Бьёрном, помнится, ты немного обиделся.

— Да какой там, рад за мелкого, — хмыкнул Хорг. — Но ему не говори, поняла? — погрозил ей пальцем.

— Могила, — пообещала она, а улыбку спрятать не успела.

Угли дышали ровно, допивали уже по второй, и Мирта потянулась подкинуть в огонь пару веток. Но в этот момент по ушам ударил армейский рог, один-единственный чистый сигнал, и рука ее замерла над костром.

Двор смолк, улица за плетнем оборвалась на полуслове, а следом зашлась дребезгом железная пластина набата, и колотили по ней часто и зло, чем под руку попало.

Топор стоял в сенях, и за порог Хорг вылетел прямо с ним.

— В дом! — бросил он Мирте на бегу.

К северным воротам стекалась половина деревни, мужики похватали кто колун, кто вилы, из проулков выныривали все новые, и никто ни о чем не спрашивал, набат объяснил всё разом.

С земли там ничего не разглядишь, кроме спин и затылков, так что Хорг свернул к ближайшему бараку и взлетел наверх.

Стража делала свое дело четко по команде, по рельсам с обоих концов уже катились к северу вагонетки с баллистами, и расчеты вертели катушки не дожидаясь остановки, заряжали прямо на ходу. Стрекотали храповики, тетивы вставали на зубцы, а скоро в сторону леса смотрело десятка два заряженных орудий, с гребня и с обеих привратных башен.

Лагерь внизу поднялся в одну минуту, солдаты оставляли котлы и миски, половина уже строилась лицом к опушке, смыкая щиты, вторая мчалась через поле, и никакого командующего им для этого не потребовалось, каждый знал свое место.

А из леса вывалились люди и побрели к лагерю, двое еле переставляли ноги, третий тащил на плечах четвертого, и отсюда видно, что живого места на них нет, одежда изодрана, под ней чернеет кровь.

Первыми до них добежали караульные с постов, подхватили каждого, и дальше четверых несли на руках.

Егерей Хорг признал еще сверху, что ни год они тут гостили, пока служба не увела отряд в дальние края, Ярга он помнил по имени, остальных в лицо. И одно Хорг знает про них твердо, в чаще они хозяева, оттуда или не выходят вовсе, или выходят своим ходом, целехонькие. Чтобы егеря возвращались вот так, на чужом горбу, такого он не видал ни разу.

Вниз Хорг ссыпался обратно и поспел к воротам вместе с носилками, а там вышла заминка. Солдаты встали перед проемом всем строем, внутрь армейцам хода нет, правило это староста завел с самого их прихода.

Гундар уже был на месте, и хватило ему одного взгляда на серые лица.

— А ну заходите, бегом! — рявкнул он и ткнул рукой, куда нести.

И армейцы впервые вбежали в деревню, а та уже замерла окончательно. Бабы прижимали к себе детей, работяги бросали тачки посреди улицы, и толком никто ничего не понимал.

К лазарету народ стягивался отовсюду, и Хорг шел со всеми, сжимая бесполезный теперь топор. Толпа сама раздалась перед носилками, на них лежал самый крупный из четверых, лицо восковое, наспех намотанные поверх куртки повязки потемнели насквозь. Его унесли за дверь, и та закрылась.

Ярг остался снаружи, осел на землю у входа, затылком к стене. Бледный, в засохшей крови, своей или чужой, не разберешь, он смотрел куда-то перед собой, и взгляд его не цеплялся ни за людей, ни за крыши. Егеря, сколько Хорг их помнит, не выказывают ничего и никогда, что бы вокруг ни творилось, и оттого глядеть на Ярга было тяжелее всего.

— Да кто же их так?.. — выдохнули за плечом, и ответа не нашлось.

Сквозь толпу пробился Рей и остановился напротив. Мрачный, все еще фиолетовый, он молчал, недавнюю его довольность стерло начисто. Следом протиснулся староста, и последний шепот вокруг угас.

Кейн молча опустился рядом с Яргом и положил руку ему на плечо.

— Это что же за хрень так вас потрепала?

— Она идет… — растерянно протянул тот. — Вместе с холодом…