Открыл глаз, а вокруг сплошная темнота, и первым делом захотелось выпросить у мира еще минуточек пять, всё равно солнце пока не встало. Или уже село? Вот от этого предположения я и подскочил на ноги, да так резко, что чуть не своротил плечом ближнее корыто.

Точно, я же вчера прямо в ферме и уснул прямо среди грядок, а весь минувший вечер сам собой собрался в голове. Ее мы достроили, субстрат рассыпали, даже таблички кое-какие приладили, чтобы потом не гадать, где на чем растет.

В последнем корыте среди стружки и опилок лежит покрошенное мясо, сдобренное удобрением и луковым соком, в соседнем одно удобрение, а в третьем только лук. Дальше стоят еще три, с теми же составами и в тех же пропорциях, но собраны они чуть иначе, к каждому от накопителей подведен волосяночный проводок, а в самих опилках без всякой изоляции замешаны голые нити, подключенные прямо к рунам. Основы там всяко побольше, так что если этот гриб и правда такой обжора, каким его расписывал Вельт, то ему хватит с запасом.

Сунул руку за пазуху проведать свое сокровище, и там меня поджидал сюрприз. Вместо гриба пальцы нащупали какой-то порошок, а следом влезли во что-то склизкое, чему за пазухой быть уж точно не полагалось. Вытащил ладонь на свет тусклой лампы, ну то есть можно сказать на темноту, пригляделся, и от гриба остались одни воспоминания да вот эта горстка трухи.

Паниковать я, впрочем, не стал, Эдвин меня к чему-то похожему и готовил, толковал же на опушке, рассыплется в труху, труха и есть семена. Так что лежало всё в кармане, чтобы не рассыпалось, вот, собственно, всё ценное осталось со мной.

Аккуратно, чтобы не растерять ни пылинки, вытряхнул всё наружу, на подставленную ладонь, хотя что-то там, судя по ощущениям, всё же осело в складках, ну да с этим потом. Изначально-то я собирался часть корыт попридержать, но гриб рассыпался весь до крошки, спорить с ним бесполезно, так что засеваю сразу шесть.

Разделил труху на шесть ровных кучек, по одной на корыто, и пошел развеивать, стараясь раскинуть поровну по всей поверхности. Следом прошелся палкой, перемешал споры с верхним слоем опилок, отряхнулся и осмотрел свою работу с заслуженной гордостью. Посев произведен, а взойдет что или нет, узнаем уже вечером. Но думаю на луке бодрее пойти должно, неспроста ведь Эдвин так намекал на важность именно полезных продуктов, а система при анализе отдельно отметила про сок.

Выбрался я из ямы по трапу, и наверху оказалось не сильно светлее, серый рассвет только-только полез из-за леса, роса легла на всё подряд, а от ночных костров остались одни теплые угли.

Ночная смена досыпала вповалку, кто на досках, кто прямо на куче дерна, намаялись за ночь до полусмерти. Один, правда, еще держался, сидел у затухшего огня и мешал палкой золу.

— Ну как, взошло уже? — зевнул он, завидев меня из ямы.

— За ночь-то? — хмыкнул я в ответ. — Ты бы еще спросил, не окотилось ли.

Мужик пожал плечами, мол, а вдруг, чудес тут в последнее время хватает, и вернулся к своей золе.

Выключатель у нас теперь живет в шалаше Сурика, туда я и направился, а заглянув под навес, наткнулся на картину, за которую и будить рука не поднимется. Парень спит, привалившись к теплому свиному боку, свинка сопит ему в самую макушку, и кто-то заботливый укрыл обоих одной дерюгой поверх, горшок с печатками задвинул поближе к стенке, да и сам шалаш прикрыл, чтобы не надуло. На мое появление эти двое не повели и ухом, Сурик что-то пробормотал во сне, Тележка дернула кучерявым хвостом, и оба засопели дальше.

К контактам я подбирался на цыпочках. Пара волосяночных щеток, которыми мы с двух торцов обжимаем сырой кирпич, пока Сурик выявляет на нем узлы, а в остальное время их теперь положено держать сомкнутыми, чтобы Основа бежала дальше по кабелю на ферму. Питание ей, по счастью, постоянного не требуется, можно и разомкнуть на пару секунд, когда парню приспичит отпечатать очередную партию, никто от этого не помрет.

Свел я щетки вместе, они на секунду чуть не заискрились, кабель под навесом сразу загудел, всполохи Основы по жилам заиграли ярче, и питание пошло, да с такой тягой, что я даже присвистнул.

А это, между прочим, заявка на серьезный разговор в будущем. Двадцать жил в кабеле для эдакой прорвы уже жидковато, придется мотать новые, жил на сто, не меньше, и шнурок тогда выйдет изрядной толщины. Да и вопрос назрел покрупнее, потянет ли наше единственное сердце голема всю эту ораву разом, ведь едоков у него что ни день, то больше.

Ну что, главную задачу на утро можно считать закрытой, а дальше я на сегодня вольная птица. Останется заглянуть под вечер, посмотреть, в каком корыте всходы дружнее и есть ли они вообще. Глядишь, и Эдвин подтянется, оценит их своим друидским глазом да присоветует чего дельного. Хотя рассчитывать на это я бы не стал, вчерашнюю его сговорчивость, когда старик впервые на моей памяти не содрал с меня половину, разумнее считать редкой оказией, а не новым порядком.

Поспать этой ночью вышло часа два, не больше, и добрать уже не судьба, деревня просыпается, а с ней начинается и мой рабочий день.

По дороге с участка навстречу подвернулся мужик с пустой тачкой, из бригады которая спозаранку лепит блоки, производство у нас не замирает ни на день. Вот его я и остановил.

— Слышь, а чего вчера за гвалт стоял? — завел я издалека. — Орали же все, войско какое-то пришло, не то купцы, я и не разобрал толком. А потом тишина, и всё…

Мужик опустил тачку, обтер ладони о фартук и ухмыльнулся, довольный, что знает поболе моего.

— Да вон, у старосты они теперь, — мотнул он подбородком в сторону площади. — С утра только и впустили. Знатный какой-то прикатил, важный, карета с гербом, а следом еще одна, дознавательская. Сидят теперь, разбираются, что да как.

Знатный, значит, да с целым обозом, не последняя, стало быть, птица, раз тащился в этакую глушь под охраной. Только мне-то с того какая печаль? У меня гриб на подходе, за ним нужен глаз да глаз, а пока суд да дело, задач передо мной навалено с горкой.

Керамзит всё еще не готов, а вместо ям под обжиг давно пора ставить нормальные печи, с рунами-то мы разобрались, а ведь это обещало быть самым мудреным.

И что теперь, бросить всё на полпути и потащиться торчать с деревенскими под окнами старосты, ловить обрывки чужого разговора? Нет уж, спасибоньки, обойдусь.

Хотя, если так посудить, что изменят пять минут? По уму ничего. Зато любопытство, зараза, будет зудеть под ложечкой весь день и работать спокойно не даст. Помялся я, потоптался, да и рассудил поступить хитро, глянуть одним глазком, послушать, из-за чего сыр-бор, а после уже с чистой совестью идти заниматься делом. Так оно всяко выйдет продуктивнее.

До деревни я дошел быстрым шагом, и чем ближе к воротам, тем гуще становился попутный поток. Народ стягивался к площади со всех концов, работяги на ходу жевали завтрак, бабы поправляли платки, и лица одинаково деловитые, главное не пропустить самое интересное. Мужик с тачкой, выходит, поторопился со своими «разбираются», разбираться там пока и не начинали.

Вот только площадь у нас не резиновая, кроили ее когда-то под ярмарочные ряды, а не под нынешнее население, так что посмотреть удалось в лучшем случае половине желающих. Навстречу уже тянулись первые отступившие, и разворачивались в основном пришлые, кто приехал в Порог на заработки, ну и переселенцы.

Оно и понятно, места поближе разобраны с рассвета, торчать за чужими затылками радость сомнительная, а работа, в отличие от гостей, сама себя не сделает. Местные же расходиться и не думали, собрались в полном составе, от мала до велика, тут их понять можно, уйди сейчас, и о чем потом судачить долгими вечерами?

В толпу я входил аккуратно, где бочком, где под локоть, и уже на третьем шаге наслушался такого, что хоть записывай.

— За податями приехали, помяните мое слово, — мрачно пророчил дед у самого края, опираясь на клюку, как на копье.

— Скажешь тоже, — отмахнулась от него тетка с корзиной. — С золотом за податями не ездят, для такого дела шлют десяток стражников да писаря позлее.

— А клетка тогда на что? — влез голос из задних рядов.

— Зверя заморского привезли! — оживилась старушка в цветастом платке. — Лорд пожаловал, за заслуги.

— Тебе бы такую клетку, балаболка, — беззлобно огрызнулся дед и перехватил клюку поудобнее. — Зверя им… Дознавательская это карета, ясно? Черных вон видала? То-то же.

— По мастерову душу приехали, — рассудил кто-то по соседству, и на него сразу зашикали, мол, не каркай.

Ближе к середине народ стоял уже плечом к плечу, и там кипел отдельный спор, делили места. Мужик с котомкой напирал на то, что занял здесь еще затемно, сосед крыл его тем, что приволок сюда с вечера чурбак, и он, между прочим, вон, под чужим дедом. Дед сидел крепко и помалкивал.

Меня, что удивительно, пропустили без всякой очереди. По рядам побежало «мастера пропустите, мастера», люди раздвигались, кто-то даже приобнял соседа, освобождая проход, и до первых рядов я доехал на чужой вежливости за минуту. Один лишь мужик с котомкой проворчал вслед про некоторых, которые дрыхнут до полудня, а потом встают вперед всех, но развивать тему не рискнул.

Торговля тем временем идет полным ходом, сквозь толпу с лотком наперевес пробирается бабка, и на полдеревни от нее тянет печеным.

— Пирожки! Пирожки горячие! — выкликала она нараспев, и медяки сыпались ей в передник со всех сторон.

У забора двое мужиков поставили бочку кваса и черпают не разгибаясь. Прием знатного гостя, стало быть, идет по всем деревенским правилам, где собрались двое зевак, там и торговля, а их тут набралось куда больше двух.

Само торжество роскошью не блистало. Староста стоял перед своим домом в обычной своей одежде, в которой ходит и по стройкам, и по деревне, и только катана на поясе намекала, что день всё же не совсем будний. Рядом застыл Гундар и оглядывал толпу так, что от него на всякий случай пятились. Вдоль плетня вытянулась шеренга стражников, копья к ноге, шлемы надраены, и парни таращились строго перед собой, всем видом отрабатывая вложенный в них труд.

Карету с гербом, к слову, впустили как положено, ворота нараспашку, проезд освободили до самого крыльца. Торжественного въезда всё равно не случилось, метров за пятьдесят до места встречи переднее колесо ушло в свежую канаву, экипаж просел набок и сдался. Кучер страдал возле него в одиночестве, дергал вожжи и упирался плечом в задок, лошади косились на хозяина с сочувствием, но впрягаться в его трудности не спешили, и в этом их поддерживала вся деревня. Помогать никто не рвался, зато советами кучера снабжали бесперебойно, и каждый доброхот отходил довольным, дело сделано, свой вклад внесен.

— Ты под колесо подложи чего-нибудь! — надрывались из первых рядов уже, наверное, в десятый раз.

На другом краю площади приткнулась вторая карета, куда скромнее господской, глухой темный ящик, а заднее окошко забрано частой решеткой. Возле нее держались несколько человек в черной строгой форме, эти не суетились вовсе, выстроились цепочкой и спокойно дожидались своей очереди, а в том, что она дойдет, никто из них, судя по лицам, не сомневался.

Ну и сами гости, наконец. Главный угадывался без подсказок, на нем красовался длинный, до середины голени, кафтан плотного синего сукна, ушитый золотом по вороту, а ниже в два ряда шли пуговицы, и каждая начищена так, что пускала зайчиков по передним головам. У горла серебрилась крохотная башенка, с наперсток размером. Двое остальных топтались чуть позади, тоже нарядные, но попроще, зато с дощечками и стопками бумаг под мышками. Герба ни на одном из них не нашлось, этим добром здесь мог похвастаться только он, ну и его карета, на дверце которой я разглядел ту же башню, правда, крупнее и с молотом поверх.

— Пердольд это, — солидно пояснил мне мужик слева, надевший по такому случаю новую рубаху.

— Пердольд? — не понял я. Неудачный родственник нашего плотника что ли?

— Бертольд, — поправил его сосед с бородой во всю грудь. — Точно тебе говорю. Это же этот, как его… в Северане у нас сидит, за стройку отвечает. А род-то как назывался… — бородач умолк и принялся тереть затылок, разогревая память, вот только фамилия наружу вылезать не спешила.

К старосте я лезть не стал, пристроился с мужиками, отсюда и видно, и слышно, да и объяснят всё, спрашивать не надо.

— Приветствую, господин Вильмар, — на наш вопрос ответил сам староста, голоса он не повышал, а слово его долетело до последних рядов. — Ваш визит случился крайне неожиданно…

Гость как раз одолел остаток пути пешком, остановился, оглядел свои сапоги, и по лицу его прокатилась волна отвращения, сначала к пыли, а следом и ко всей нашей деревне вместе взятой.

— Да вот тебе бы повнимательнее присмотреться к своим подданным, — недовольно скривился он, здороваться в ответ не собираясь.

— Что-то не так? — поднял бровь староста.

— Ну так представляешь? — гостя, судя по голосу, прорвало на наболевшем. — Я же еще ночью приехал! А твои стражники меня не узнали, так еще и не пустили! Я, положим, давить на них не стал, но эти идиоты могли бы хоть пойти и сообщить тебе, кто прибыл к вам в глушь!

— Мне сообщили сразу, — ровно отозвался староста. — Но правила у нас одни для всех, ночью без предварительной договоренности никого не впускаем, если в этом нет крайней необходимости или риска для чьей-то жизни.

— В смысле… знал? — гость опешил и завис основательно, секунды на три, взгляд его заметался между старостой и воротами, и что-то в картине мира явно отказывалось сходиться.

Дожидаться, пока у приезжего сойдется, староста не стал, терпения на всю эту церемонию у него отмерено немного, да и расходуется оно на глазах.

— И всё же, чем мы обязаны визиту представителя столь влиятельного рода?

Не нравится мне этот тип, вот что я понял, пока он тут разорялся, и ведь не скажешь сразу, чем именно, просто неправильный он какой-то по всем фронтам, от сапог до интонаций. Да и свита недалеко ушла, и писари эти с бумажками, и даже кучер со своей канавой. Дожил, называется, я окончательно стал деревенским, и городские теперь бесят меня сразу и без разбора? Фыркнул про себя над таким открытием, но взгляд от крыльца не отвел, начиналась основная программа.

— Ну а как я мог остаться в стороне? — развел руками Бертольд, и на этих словах голос его набрал высоту, речь пошла поверх голов, уже не старосте, а всему Порогу разом. — Всякому известно, какие страшные дела творятся на севере! Министерство обеспокоено судьбой северных земель, а род Вильмар тревожится вдвойне, мы тут строим не первое поколение… — пальцы его сами собой поднялись к горлу и тронули серебряную башенку, ненароком вроде бы, между делом. — А тут и оказия подоспела. Гильдии строителей надлежит осмотреть здешние постройки, проверить, как исполняется заказ лорда, и провести освидетельствование нового мастера, о котором нынче столько разговоров. Мы с гильдией идем рука об руку с давних времен, так мог ли я доверить такую поездку чужим ногам? Вдруг и моя скромная помощь тут пригодится. Протянуть северу руку сейчас святой долг, и я его исполню!

Вещал он гладко, фразы катились одна к одной, сразу видно, дорогой репетировал. Толпа замерла, раскрыв рты, бабка с пирожками и та примолкла. Староста же слушал спокойно, кивал в положенных местах, только глаза его нет-нет да и уплывали в сторону ворот, где дожидалась стройка, и понятно, что настоящие дела ждут его именно там, а здесь идет повинность, которую положено отбыть. Впрочем, чего тут гадать, так оно и есть.

— Ага, как же, благодетель хренов, — процедили вполголоса у меня за плечом, с расчетом, чтобы услышали ближние, а не вся площадь. — У него тут в рыцарях родственничек, к нему, видать, и приехал. Полночи, вон, в поле сидели, расшоркивались… И остальные к нему потянулись вон как, все по очереди в карете этой посидели. И чего они там делали, спрашивается? Помощник, ага, как же.

Скосил глаза, мужик как мужик, шапка на затылке да ехидный прищур, и откуда только у людей такая осведомленность в ночное время суток.

Поговорили еще немного, уже без пафоса. Староста поинтересовался дорогой, Бертольд в ответ помянул здешнюю переправу, и по разгону чувствовалось, что темы ему хватит на полчаса, но его мягко направили к крыльцу. На этом официальную часть посчитали исчерпанной, староста повел гостей в дом, следом прошелестели бумагами гильдейские, черные у дальней кареты остались стоять где стояли, а дверь за всеми закрылась, и площадь хором выдохнула.

Народ начал расползаться, и мнения поплыли над головами во все стороны, только успевай слушать.

— А я сразу говорил, по мастерову душу, — важничал сосед в новой рубахе, хотя это, помнится, был не он. — Проверять его будут, испытание устроят.

— А клетка тогда зачем? — не отставала от него тетка с корзиной.

— Ну… — сосед задумался на целый шаг, но выкрутился. — А ну как не сдюжит?

Вокруг заржали, а громче всех сама тетка, которая и спрашивала.

— Пуговицы-то видала? — вздыхала неподалеку одна баба, придерживая другую за рукав. — Чистое золото, на одну корову выменять можно.

— Двух, — со всей уверенностью заявила вторая. — Была б моя воля…

Кучеру под шумок все же помогли, набежали охотники, облепили экипаж и с чавканьем выдернули его из канавы, после чего гордо разошлись, а к вечеру в деревне будет человек десять, вытащивших господскую карету в одиночку.

Бабка выплыла из редеющей толпы как раз мне навстречу, лоток у нее к этому времени изрядно опустел, и я выудил медяк, заслужил.

— С рыбкой, Реюшка, — она выбрала пирожок румянее прочих, сунула прямо в руки, а от платы отмахнулась. — Убери. С тебя не возьму, и не выдумывай даже. Ешь давай, отощал на своих стройках.

Медяк я ей в фартук всё равно опустил, торговля есть торговля. Рыба в начинке попалась знакомая, с ароматом взрывчатки, и того улова деревне хватит еще надолго. Ну и вышло, надо признать, вкусно. Стоял я, значит, жевал и прикидывал, чем бы сегодня заняться.

Луковые пласты лежат без дела, смола томится в бочках на складе и ждет своего часа, а для Тобаса давно крутится шальная мысль, собрать из осиных голов пару-тройку кусачек, жвалы у покойниц самое то, глядишь, и стрижка железного дерева пойдет у него веселее.

Горны опять же просятся, за ними маячит стекло, а еще ткань пора наконец определить, пускать ее на воздушный шар или на что-нибудь более приземленное. Вариантов, словом, целая гора, и главная беда не в том, что их мало, а в том, что их бесконечно много, поди выбери, за какой хвататься первым.

Дожевал, отряхнул ладони, развернулся уже к участку и успел сделать шага два, не больше.

— Рей! Далеко не уходи.

Обернулся, через площадь ко мне направлялся Гундар, и по одной его походке стало ясно, что вольной птицей я побыл ровно до этого момента.

— А тебя что, на совещание не пустили? — усмехнулся я, когда он подошел.

— Я только оттуда, если ты не заметил, — пробурчал он и кивнул на дом старосты. — Попросили найти тебя. Комиссия хочет тебя расспросить и утвердить твое звание мастера.

— Это как это, утвердить? — прищурился я. — А если не утвердят, мне что, всё построенное разбирать?

— Вот у них и уточнишь, — отрезал он и подтолкнул меня в нужную сторону. — И посерьезнее там давай, — пригрозил он пальцем уже на ходу. У самого крыльца Гундар притормозил, покосился на меня и о чем-то задумался, — И это…

— М?

— Про суп ни слова, понял?