Дверь за мной затворилась, и разговор за столом оборвался сам собой, а головы одна за другой повернулись в мою сторону. В наступившей тишине скрип половицы под моим сапогом прозвучал громче, чем хотелось бы, так что от порога я пока не отходил, стоял и ждал, чего будет дальше. Гундар вошел следом и молча занял место у меня за плечом.

Пока меня разглядывали, я тоже времени зря не терял, осматривался. Комната у старосты просторная все-таки, сюда и побольше народу набивалось. Стол выскоблен добела, вдоль стен тянутся широкие лавки, печь с утра протоплена, всё указывает на то, что гостей здесь ждали.

Во главе стола сидит хозяин, и по его лицу ничего не прочитаешь, хоть час гляди. За его спиной стоит Герда, положив мужу ладонь на плечо, смотрит на гостей приветливо и не отрываясь, чтобы, надо думать, вовремя заметить опустевшую кружку. Она одна и встретила меня короткой улыбкой.

По правую руку от старосты восседает Бертольд, полы синего кафтана разложены по лавке, а нарядная накидка так и осталась на плечах, то ли забыл про нее, то ли не рискнул расставаться. За ним смирно держатся двое гильдейских, перед каждым дощечка и стопка бумаг, взгляды в записях, и по всему видно, что решать здесь они не собираются ничего. Гостям налили отвара, писари к нему уже приложились, а Бертольд свою кружку отодвинул подальше, от греха. Посреди стола лежит моя грамота, ее снова свернули в трубочку, изучили, стало быть, и отложили.

Больше никого, гляжу, не звали, и с языка так и рвалось что-нибудь про чаепитие в узком семейном кругу, но вслух прикалываться я не стал. Гундар вон просил быть посерьезнее и лишнего не рассказывать, а раз ему или старосте это важно, то мне и несложно.

Ну а про суп я и без напоминаний распространяться не собирался, рано еще рецептами делиться. Больше скажу, подробно расписывать рецепт я не стану даже своим, ни к чему, слишком там много тонкостей и подводных камней, которые я и сам в прошлый раз учел не до конца.

Хотя ради справедливости отмечу, то, что должно было получиться, не снесло бы даже мою кладку у реки, а она и без взрывов собиралась развалиться. Просто результат превзошел все ожидания, вот и всё. Во-первых, бахнуть вообще не должно было, а во-вторых, если бы и бахнуло, то раз в сто слабее. Что-то пошло не так, тут спорить не буду, и система меня тогда действительно спасла.

Опять же, четвертая ступень у меня теперь, на минуточку. Это совсем другие ощущения, и ранить меня стало значительно сложнее.

— Это… точно он? — нарушил наконец тишину Бертольд.

За своими мыслями я и не заметил, что молчим мы всей комнатой уже минуты две, и все это время знатный гость изучал меня от макушки до лаптей, изредка сворачивая взглядом к хозяину дома.

— Он, — коротко кивнул староста. — Можете познакомиться, это мастер Рей. Грамоту вы изучили, а выдали ее, как видите, не за красивые глаза.

— Так а почему он фиолетовый? — гость всё еще отказывался верить.

— Потому что мыло у нас хорошее, — просветил я его. — Без мыла был бы черным.

Младший гильдейский склонился над дощечкой, царапнул по ней, но под взглядом старшего товарища затих. Ну да, не сдержался я, открыл рот, но, между прочим, вполне вежливо, а дальше добавил еще вежливее.

— Прошу прощения, конечно, но меня ведь позвали с какой-то целью? Работы у меня невпроворот, и хотелось бы закончить поскорее.

— Терпение, Рей, — остудил меня староста. — Господа приехали с инспекцией. Надо показать им объекты из заказа лорда, а тебе заодно пройти аттестацию.

— Так вон же, грамота есть уже, — пожал я плечами. — Пусть поставят закорючку, мол, ознакомились, и всё. А приемку может и Хорг провести, у него всяко лучше выйдет.

— Хах! — расхохотался вдруг Бертольд, и такому повороту удивился, кажется, даже староста. — Забавный… Ничего, вид ему простить можно, он же не знал, с кем ему предстоит встретиться.

— Да я не то чтобы, мне просто глубоко наср… — договорить не вышло, в бок мне прилетел локоть Гундара. — Ну, вот так, да, попачкался немножко, ага, — замялся я.

Не пойму только одного, чего так себя ведут? Это я про наших, а не про гостей. Ну приехала важная шишка, и что теперь? Его, вон, ночью в деревню не впустили, а сегодня чуть ли не лебезят.

Хотя, если посмотреть с другой стороны, не впустили-то строго по протоколу, солдат мы тоже внутрь не пускаем, и это нормально. Народу в деревне набилось сверх всякой меры, и если открывать всем подряд, когда им вздумается, заведется еще шайки три вроде той, что прибилась с беженцами. Тогда ладно, время было такое, а теперь можно думать не только о других, но и о себе.

Знатного же лишний раз не задевают по простой причине, тронь его, и он потом будет бухтеть, а кому это надо? Даже мне ни к чему, а старосте и подавно. Вот он и терпит, кивает в нужных местах, а пока открытой наглости нет, просто молчит. Тоже разумно, не трогай говно, оно и вонять не будет.

— Не, ну если надо, милости прошу, — вернулся я к делу. — Могу провести, рассказать, как строили, если интересно. Если староста разрешит, то вообще всё покажу.

— А почему староста должен запретить нам что-то осматривать? — прищурился Вильмар.

— Потому что некоторые объекты за деревней могут представлять опасность, в том числе материальную, — пояснил староста. — Та же яма для уничтожения отходов. — Слово «уничтожение» он выделил голосом, хотя между собой мы зовем эту яму переработкой. — Она пока недостроена, и если подойти ближе, легко испачкать, а то и вовсе испортить одежду.

— А, ну хорошо, да, молодцы, что предупредили, — Бертольд невольно погладил свою драгоценную накидку, а затем приосанился и повысил голос. — Так, ладно, значит, поступим так. Достопочтенные господа, представители гильдии строителей, проведут освидетельствование, и если ты достоин носить высокое звание мастера, а я почти уверен, что достоин, тебе оформят настоящую грамоту мастера!

— Так эта чем плоха? — я кивнул на свиток, все так же сиротливо лежащий посреди стола. Ну да, смотрится он скромнее гильдейских бумаг, зато документ официальный, с печатью.

— Это не грамота, а деревенская писулька, — усмехнулся Вильмар и, опершись локтями на стол, подался вперед. — Ты совсем юн и многого пока не понимаешь, но это простительно… Настоящая грамота мастера открывает настоящие возможности. Подряды на восстановление севера, деньги, каких тут никогда не видели! А там, глядишь, и столица на горизонте замаячит, кто знает… Если работать правильно, конечно, — подмигнул он.

Вот врать не буду, слушать такое приятно, предложение-то дельное. Пройду их аттестацию, чем бы она ни оказалась, получу бумажку посолиднее, а с ней, чем черт не шутит, и ресурсов на мои проекты прибавится. Разве лишнее?

— А вот насчет заказов, — на всякий случай зашел я с практической стороны, уж им-то виднее, как оно устроено на самом деле. — Лорд ведь уже заказал мне склад и канализацию, и отсутствие городской бумажки ему не помешало.

— Такое допустимо, — не стал спорить Бертольд. — Но, к примеру, средства короны он бы так выделить не смог. Платят только мастеру, утвержденному коллегией гильдии, человеку со стороны такое не положено. Тонкостей много, но ты же не дурак, понимаешь, кому попало казна не открывается.

— А документы об образовании? — раз пошла такая беседа, докопаюсь до самого дна. — Чтобы получить ваше свидетельство, мне не надо где-нибудь отучиться? Просто на разъезды у меня времени нет совсем…

— Образование желательно, конечно, без него высокой категории не дадут. Но дело наживное, главное, чтобы было желание! — заверил Бертольд и заулыбался так широко, хоть портрет лучшего друга с него пиши. Старается, во всяком случае, на совесть, и отвечает любезно, и голосом теплеет с каждым моим вопросом.

— Вы вот обмолвились, работать надо правильно, — зацепилось у меня в голове словечко из его же речи. — А что оно по-вашему значит, это «правильно»?

Вопрос, между прочим, не пустой, правильность у каждого своя, она и у двух похожих людей разойдется, а уж мы с ним похожи меньше некуда. Ему за сорок, пузатый, а я шкет, да еще и фиолетовый, и это только снаружи. Про взгляды на жизнь даже начинать не стоит.

Отвечал он обстоятельно и с видимым удовольствием, и чем дальше, тем яснее вырисовывалась картина. «Правильно» в его понимании означает не «хорошо», а именно «правильно».

Стройка обязана до последнего гвоздя соответствовать стандартам гильдии, возводить дозволено только по утвержденным чертежам. Каждый чих проходит через гору согласований, приемы строительства берутся из официального реестра, и никак иначе. Даже материалы положено закупать в определенных местах у одобренных гильдией торговцев, и к каждой телеге дров прилагается сопроводительная бумага. Наш бетон, я не поленился уточнить, в реестре не значится.

— Сейчас… — старший гильдейский зашуршал листами, сверился и для верности перепроверил. — Не значится. Это что? Вроде южной заливки?

Полдеревни, получается, стоит на несуществующем материале, а про руны вообще лучше не заикаться. Использовать дозволено только утвержденные гильдией, наносить их велено в строго отведенных местах, а не там, где проходит узел, и выходит чистое украшение, толку от которого никакого. Я-то узелок могу подтащить куда прикажут, другой вопрос, надо ли оно мне.

— Это порядок, Рей, так правильно, — Бертольд прихлопнул ладонями по столу, подводя итог. — Так выглядит цивилизованное строительство, и оно надежнее, чем лепить из подручного.

И ведь не скажешь, что это бред, рациональное зерно тут имеется. В моем мире, чтобы построить хоть будку, тоже требовалось пройти все круги ада. Материалы бери с документами, а не у дяди Волосяна на рынке, иначе несущие стены однажды сложатся и погребут под собой ни в чем не повинных людей. Специалистов учат, методы проверяют временем, и звучит это всё здраво. Вот только мы живем в средневековье, и здешние правила составляли люди, мягко говоря, не образованнее меня.

Проблема в другом, мне предлагают из инженера переквалифицироваться обратно в исполнителя по чужим альбомам, и я за это счастье должен еще и постараться. Нужна ли мне теперь такая бумажка? Может, и без королевских траншей перебьюсь? Король всё равно заплатит, никуда не денется, просто государственные деньги пойдут на мыло и бумагу, а мешки золота мне ни к чему.

Впрочем, без бумажки ты какашка, а с бумажкой человек. Так почему бы и не пройти это их освидетельствование, но сделаю это все равно по своему.

— Итак, — очнулся наконец старший гильдейский и вытянул из своей стопки потрепанные листы с вопросами. Откашлялся немного, молодой пододвинул к себе чистую дощечку под протокол, а Бертольд отодвинулся от стола, привалился спиной к стене и вытянул ноги, лицо его разгладилось, ради этой части он сюда, видимо, и ехал.

— Начнем с главного, с раствора, — старик сверился с записями и поднял на меня выцветшие глаза. — Из чего кладешь? И сколько лет зрело твое известковое тесто? Что-то раствор у тебя, я смотрю, больно темный.

— Да нисколько оно не зрело, — таиться я не стал, вопрос-то простой. — Утром погасили, вечером пустили в замес.

Старика с лавки подбросило, и такой прыти от его почтенных лет я, признаться, не ожидал.

— Ну⁈ Я же говорил! — он развернулся к Бертольду, тыча в мою сторону, а торжества в нем плескалось на троих. — Вот оно! Самоучка, азов не знает! Незрелая известь — это отстреленная штукатурка и рухнувший карниз, я такое своими глазами видел, самолично людей из-под обломков вытаскивал! — тут он обмяк и рукой махнул, ставя на мне окончательный крест.

У молодого над дощечкой опустились плечи, грифель завис в воздухе, записывать такое парню откровенно расхотелось. Он ведь, подозреваю, ехал сюда смотреть на чудо-мастера, про меня в городе уже наверняка судачат вовсю, а чудо-мастер взял и посыпался на первом же вопросе.

Самое смешное, что подвоха в вопросе нет, и старик по-своему кругом прав. Известь в городе жгут в напольных печах на дровах, жар там гуляет как вздумается, и в тесте остаются недожженные комки. Такой комок догасится уже в стене, разбухнет и отстрелит кусок кладки, оттого городское тесто и выдерживают в ямах годами, пока вся дрянь не отлежится.

Страховка от неровного огня, ничего больше. У нас же этой страховки не требуется, уголь из железного дерева доводит дело до конца и сырого в тесте не оставляет. Разница в технологиях, только и всего, но объяснять ее придется, похоже, с самых азов.

— Мы обжигаем по-другому, — пояснил я вслух, в подробности пока не влезая. — Комков после наших ям не бывает, дозревать нечему.

— Ага, по-другому он обжигает, — старик даже не разозлился, а устало прикрыл глаза, на этакую глупость у него, видно, и злости не находилось. — Что ж у вас за горны такие невиданные? Получше городских, что ли?

— Горнов нет, у нас ямы, — чего есть, то есть. — Зато у нас имеется вон тот лес, — я качнул подбородком в сторону севера. — А в лесу железное дерево, и уголь из него получается что надо, жар держит ровно и подолгу, никакому древесному такое не снилось. Известь прожигается насквозь, и пока у нас, заметьте, ничего не отстрелило и не рухнуло.

— Железное, значит… — прожевал он это слово с явным недоверием. — Слышать про него слышал. Только железное дерево топором не возьмешь, малец, какой из него уголь? Ты мне сказки-то не рассказывай.

— Рубится оно, если знать как! — с готовностью встряли со стороны окна. — Больд вон охапками таскает!

Обернулся я на подсказку и полюбовался картиной, окно со стороны улицы света больше не пропускало, в него набилось голов шесть, а по шевелению за ними угадывался второй ряд, если не третий. Закрытая аттестация, узкий семейный круг, всё как договаривались. Староста покосился на это безобразие, однако разгонять никого не послал, и правильно, эти и через ставни дослушают.

Комиссии от народной поддержки легче не сделалось. Старик помолчал, смерил окно тяжелым взглядом и повернулся к напарнику.

— Пиши. Известь незрелая, обжиг не по уставу. Так и заноси.

— А темный-то он отчего, раствор твой? — вспомнил он, уже отворачиваясь. — Золу мешаете?

— Загорел. — буркнул я, — Мы целыми днями на солнце, вот и он вместе с нами.

За окном отчетливо хрюкнули, старик же устало посмотрел на меня, решив, видимо, поберечь сердце для следующих вопросов. Про кирпичную муку в замесе я, понятно, промолчал, пусть будет загар.

Вопросы после этого пошли градом, и по гильдейским бумагам я выходил двоечником по всем статьям.

— В какие месяцы дозволена кладка?

— Пока раствор не замерз, — сообщил я чистую правду. — А замерз, значит, плохо грели.

— Кладка ведется с поздней весны по раннюю осень! — За сердце он схватился картинно, зато от души. — Всё остальное запрещено уставом! За-пре-ще-но!

И ведь тут запрет святой, городской раствор на морозе не твердеет вообще, хоть пляши вокруг него с бубном. Мне бы позлорадствовать, да своя заноза сидит глубже некуда, лить-то в мороз этой зимой предстоит мне самому, стены против пустых сами себя не поднимут. Прогрев у меня расписан пока только на словах, шатры с печками да поташ из золы, а в деле это хозяйство никто не проверял, и веселого в таком раскладе мало.

— Сколько дней положено держать кружало под сводом? — он добрался до следующего вопроса из бумажки.

— Пока раствор прочность не наберет, — ответ у меня один что для гильдии, что для себя. — А это уж смотря какая погода и какой замес, бывает неделя, бывает и месяц. Это если ничего туда не колдовать, конечно.

— Сорок дней! — он пристукнул ладонью по столу. — По уставу сорок, и ни днем меньше!

— А если дождь зарядил? — усмехнулся я.

— Всё равно сорок. Регламент есть регламент!

— То есть на сорок первый день под ливнем кружало снимаем, я правильно понимаю? — едва сдержал хохот, представив, как уставом подпирают разрушающуюся кладку.

Он открыл рот, заглянул в свои листы, а помощи там не нашлось.

— Не зли меня, малец, — буркнул он. — Пиши, сроков выдержки не признает.

— Какова мертвая доля в замесе? — вычитал он из следующего листа.

— Чья доля? — не понял я.

— Мертвая! — он взглянул на меня почти с жалостью. — Четверть замеса, которую положено выбраковывать до полудня!

— А-а. У нас вся доля живая, — развел я руками. — Раствор денег стоит, выбраковывать его жирно будет.

Молодой строчил без продыху, старший мрачнел с каждым моим ответом, и грехов на дощечке накопилось уже на приличный костер.

Герда неслышно обошла стол и долила гостям отвара, старик рассеянно поблагодарил, не отрываясь от листов, а Бертольд заскучал и занялся собственными перстнями. Ну а я, пока комиссия шуршала бумагами в поисках новых прегрешений, спокойно разложил у себя в голове услышанное по полочкам.

Про то, как строят в городе, я ведь узнавал, и не из праздного любопытства. Расспрашивал беженцев, разговорился как-то с солдатами из лагеря, народ они бывалый, полкоролевства прошагали, есть с чем сравнивать.

Центр города сложен из бута и тесаного камня, у богатых обожженный кирпич, и всё это сидит на извести с песком, безо всяких добавок. Воздушная известь, обычное дело, и технология сама по себе рабочая, со своими оговорками. Твердеет она медленно, только в тепле и на воздухе, а каждый ливень для нее беда.

Отсюда и растет весь их устав, тот же, по которому меня сейчас гоняют. Стены выводят в три обхвата толщиной, лишь бы запас покрыл любой огрех, стройка растягивается на поколения, и это не дурость, а костыли, просто ходить без них город пока не научился.

С южными мастерами история отдельная, про их жидкий камень мне еще Хорг рассказывал, с придыханием, как о чуде. Весь север сходится на том, что есть у южан особая добавка, а вот какая, сплошной туман и слухи, цех закрытый, чужих туда не пускают.

Я же почти уверен, что никакого чуда там нет, ребята попросту нашли себе вулкан и тихонько его грызут, готовый отвердитель, копай да подмешивай. В моем мире таким промышляли римляне, а порошок звали пуццоланой, по имени городка у сгрызенной ими горы.

У нас в Пороге фокус по химии тот же, только вулкан нам заменяет битый кирпич. Обожженная глина с известью дружат намертво, смелешь черепки в муку, и вяжущее делается гидравлическим, ему и под дождем твердеть не лень. Сверху песок со щебенкой для тела, ну и главный козырь, раствор у нас насыщается Основой и зреет за ночь. Но есть ли смысл рассказывать о таком?

— Господа, а чего мы в духоте-то сидим? — Бертольд поднялся, кряхтя и потягиваясь, жесткая лавка доконала его быстрее моих ответов. — Мастера надо смотреть в деле! Пройдитесь с ним, мастер Ролт, гляньте, что он тут понастроил, вопросы позадавайте практические. А мы со старостой пока потолкуем о своем, нам ведь есть о чем, так? — он наградил хозяина дома долгим многозначительным взглядом.

По лицу старосты было понятно, что общих тем у них не имелось вовсе, однако он лишь повел ладонью, дом, мол, в вашем распоряжении. Мне на секунду даже захотелось остаться и послушать, о чем эти двое будут молчать.

На крыльцо мы вышли под солнце и общий гул. Народ от окон отхлынул, перестроился и незаметно обратился в сопровождение, шагов через двадцать за комиссией тянулся целый хвост зевак, и с каждым перекрестком он подрастал.

Гундар пристроился следом молча, по своему обыкновению, черные у дознавательской кареты повернули головы нам вслед, но с места не сдвинулись, у них служба. Из задних рядов летели советы, что показать господам первым делом, мнения разошлись от пчелиной башни до новой канализации, а какой-то смельчак предложил начать с ямы, и на него зашикали сразу с трех сторон.

— Ну, показывай, мастер, — Ролт остановился посреди улицы и огляделся без всякой приязни. — Начнем с простого. Как устроен отвод воды от фундаментов? Скажем, хотя бы, у этой избы. Или нет, у того дома!

А вот с этим вопросом он промахнулся, дренаж моя любимая, выстраданная тема, так что меня наконец прорвало. Следующие минут десять я водил комиссию вдоль канав и рассказывал, как собирается вода с крыш и дворов, куда какой уклон смотрит и отчего всё это хозяйство течет само, без единого ведра и черпака. Говорил я, для разнообразия, серьезно и обстоятельно, даже сам себя зауважал.

— Это мы копали! — гордо поддакивали сзади. — Вон тот поворот весь мой!

Молодой к середине рассказа не выдержал, сполз с дощечкой к самому откосу и приложил к нему ладонь, следом в ход пошел прутик, а закончил парень тем, что улегся щекой на мостки, выцеливая уклон на глаз.

— Само течет… — доложил он снизу с восторгом. — Мастер Ролт, тут на десять шагов падение в полпальца, и ровное же везде!

— Учили тебя, учили… — проворчал тот, однако в протокол на сей раз не продиктовал ни слова.

Следом по программе случился обстрел, в готовом отрезке канавы, где до дождей пока сухо, засела местная детвора, как гарнизон в крепости, и увлеченно лупила друг по другу шишками. Подошли мы не вовремя, чей-то снаряд ушел выше бруствера, свистнул над улицей и щелкнул старшего экзаменатора точнехонько в лоб.

— Эм-м… — только и выдавил я.

Канава уже опустела, гарнизон сыпанул под мостки и растворился в переулках так чисто, что и искать без толку, лишь одинокая шишка покачивалась на дне.

— Зато отметьте, — нашелся я, — дренаж у нас еще и обороноспособный.

Улица грохнула в полсотни глоток, молодой прыснул, уткнувшись в записи, и даже Гундар за моей спиной издал звук, отдаленно похожий на смешок. Ролт побагровел, потер лоб, но в протокол шишка так и не попала, нет у них, видать, для такого графы.

— Сколько у вас вообще этих канав? — отдышавшись, он окинул улицу заново, уже с прицелом на подсчет. — На такое население по регламенту положена одна сточная, и ее за глаза хватает.

— Одна? — не понял я. — А в распутицу вы как?

— Сапоги надеваем! — отрезал он, но без огонька, у самого, поди, что-то всплыло из городской весны.

— Ну вот чтобы сапог не надевать, у нас их и побольше. И кстати, дождевые со сточными нигде не пересекаются, можете проверить.

— Проверим… Выход сточной где? Выше деревни по течению или ниже?

— А она в реку не выходит, — огорошил я его.

— То есть как это не выходит? — он опешил всерьез и даже листы опустил. — А куда же всё девается?

— Туда, куда староста ходить запретил, — пожал я плечами, пересказав действующее распоряжение дословно. — В реку, словом, не льем, чтобы самим не потравиться, а подробности вам знать пока рано.

В протокол уехала еще пара черточек, но допытываться господа не рискнули, Гундар в эту минуту выразительно изучал их обоих, и под этим изучением вопросы кончились сами собой.

Мимо плотницкой мастерской я прошел не глядя, дом и дом, зато комиссия застряла. Перед входом высился переложенный рейками штабель свежих досок, изнутри летел частый стук, подмастерья Ольда колотили кровати для бараков, заказ у них сейчас горячий. Ролт вытянул верхнюю доску, понюхал, поскреб ногтем и брезгливо вернул ее в штабель.

— Фи… Сырая же насквозь! Лес положено валить зимой и сушить два года. Два! А у вас гниль на выходе получится, не доска.

— Так-то оно так, — возражать тут нечего, по науке дед прав. — Только двух лет у нас нет, рама пилит каждый день. Доска идет тонкая, в штабеле на ветерке за три недели до дела дойдет.

— Какая еще рама? — насторожился он, но тут же тряхнул головой, отгоняя лишнее. — Ладно, запиши пока, сушка не по уставу. Впрочем, про теорию господин Вильмар уже высказался, нечего тут и спрашивать. Переходим к практическому заданию.

— Кирпич класть? — хмыкнул я. — Это могу. Но сразу предупреждаю, впустую материал переводить не дам, кирпич у нас особый, с Основой, за каждый расплатитесь по счету.

— Обойдемся без кирпича, насмотрелся, — он помотал головой и зашагал к пустырю за мастерской. — Вот тебе вводная, мастер. Нужен временный амбар под зерно, до первого снега, на сотню мешков, бригада не больше десяти человек. Как строить станешь? Набросай чертеж, составь смету по материалу, прикинь сроки. Вот, чем настоящий мастер должен заниматься, а не только кирпич класть. Ну так что, какой материал для стен выберешь?

— Доску, — тут и прикидывать нечего, каркасник собирается быстрее любой другой коробки.

— Ха! — Ролт расцвел на глазах. — Из доски! А доску ты где возьмешь, любезный? Ты смету себе представляешь хотя бы примерно? Настоящий мастер обязан понимать, что пускать такой материал на амбар чистое преступление! Может, заодно пугало в шубу нарядим⁈

— Да что не так со сметой? — возмутился я. — Вон лесопилка, слышите? Я ее зря, что ли, строил? Досок у нас хоть жопой жуй, а не хватит, поставим вторую лесопилку.

Повисла немая сцена, молодой застыл с поднятым грифелем, зеваки затаили дыхание, наслаждаясь даром, а Ролт зашевелил губами, гоняя в уме городские цены, и лицо его сползало куда-то вниз вместе с итогами.

— Доска по полтора серебряка… — бормотал он. — Три сотни досок, да еще брус… Это же годовой оброк целой деревни! На временный амбар! Нет, бредишь ты, мальчишка, заговариваешься.

— Ага, вам в городе, конечно, виднее, — я присел на корточки, подобрал подходящую веточку и пустил ее чертить по земле. — Вы пока считайте, а я порисую. Амбар шесть на десять метров, стоит на сваях. Досок уйдет и правда сотни три и десятка четыре бруса, у Ольда в штабелях лежит немногим меньше. Теперь главное, на каждую сваю сверху каменная шляпка, грибом, полями вниз, хоть керамическая, хоть бетонная. Мышь по столбу подняться поднимется, а шляпку кругом не обойдет, и запасы ваши целехоньки. От земли зазор в локоть, доска не гниет, подпол продувается, зерну сухо.

— Ну, допустим… — Ролт скривился, но взгляд от чертежа не отвел. — Допустим, выкрутился. Хотя смета твоя всё равно…

— Это еще не всё, — я дочерчивал на ходу, и амбар обрастал подробностями. — Кровля легкая, под коньком продухи, зерно дышит и не преет. С торца пандус, телега заходит под погрузку сама. И собирается всё на врубках и клиньях, амбар же временный, снег сошел, разобрали и перенесли, куда прикажете.

Оглянулся, а молодой уже стоит рядом на коленях и перерисовывает мое художество к себе на дощечку, от усердия даже высунув язык.

— Не по протоколу! — фыркнул Ролт, отступив от чертежа на шаг. — В гильдейском реестре таких амбаров не значится!

— Так у нас в лесу лабазы испокон веку на ножках ставят! — гулко возразили из толпы, по голосу кто-то из охотников. — От зверья! Дед мой так ставил, и прадед ставил!

Этот довод пробил старика сильнее всех моих новшеств. Про дедов он понимал, уважение к их способам в него, чувствуется, вбили еще в подмастерьях, и дальше он ворчал уже вполсилы, для порядка.

— Ладно… Поставь ему галочку, — велел он молодому и, не давая мне перевести дух, поманил всех за собой. — Тогда другой вопрос, и уже не про амбар.

Вел он меня к складу, благо серые стенки его видны прямо с пустыря. Из земли они поднимаются пока в пояс, поверх торчит опалубка будущей секции, но в отсутствие керамзитбетона пока стройку этажей продолжать не стали. Хотя изначально же камышбетон класть планировали, может так и поступим.

— Вот это у тебя что? — Ролт остановился у стенки и ткнул в нее пальцем.

— Склад. Как амбар, только больше и толще, а еще в нем можно всей деревней отсидеться во время штурма.

— Это я понял, рассказывали уже, — поморщился он. — Я тебя про материал спрашиваю! Жидкий камень льют южные мастера, одни на весь свет, секретов не раскрывают, зато их постройки веками стоят, проверено! А ты, стало быть, сам, догадками балуешься. И как твой известковый поведет себя через год? А через три? То-то же, молчишь, — он подозрительно сузил глаза и понизил голос. — Что хоть подмешиваешь? Золу? Землю какую?

— Щепотку терпения, — не удержался я, а про себя отметил, что дед почти угадал, копает только не с той стороны. Засопел он в ответ до того обиженно, что пришлось сжалиться.

— А сколько он простоит без рун, врать не стану, не знаю, — юлить дальше смысла не имело, и я перешел на серьезный тон. — Только в моем бетоне стоят руны гидрофобизации и восстановления, с ними срок службы неограничен. Сам же бетон с годами лишь крепчает, если молодым его не разморозить.

Свежая заливка, тут я ничего не приукрасил, штука нежная, вода в ней еще не встала в камень, и мороз рвет ее в рыхлую крошку. Зрелому же бетону стужа безразлична, набрал прочность, и хоть зимуй на нем.

— Руны⁈ — старика подбросило второй раз за день, и повыше первого. — В несущем материале⁈ Руны украшение! Они не ра-бо-та-ют, это каждый подмастерье знает! Не по протоколу!

Работают, дед, еще как работают, вон башни надвратные стоят и теплом в лицо отдают, ты же утром мимо них ехал. А молодой пусть строчит, бумаги не жалко, у чужаков без Основы из этих записей всё равно ничего не взойдет, я это еще на солдатской стройке понял.

— Руны у него, как же… — остывал Ролт долго, ворчал под нос, а потом отыскал новый заход и наставил на меня палец. — Ну хорошо. А не станет тебя, кто их обновлять будет, руны твои? Дом должен стоять и без мастера!

— На мой век хватит, — углубляться я поленился. — А там разберемся.

Вопрос, к слову, первый за день, под которым я подписался бы и сам, только ответ у меня давно готов, восстановление в моих связках ухаживает за собой без всякого мастера, а гильдии я про это не докладчик.

— Мастер Ролт, — молодой вдруг поднял руку.

— М?

— А может, это… сходим глянем на лесопилку-то? Если доска и правда такая дешевая, то может, и амбары из нее… ну… можно?

— Вот ты-то куда лезешь⁈ — огрызнулся старший, но пар из него уже вышел. Он побуравил парня взглядом, да настоящей грозы не получилось, и, потоптавшись, старик сдался. — Ладно, пойдем, правда. Самому интересно, что вы там за раму выдумали, а то сказок я нынче наслушался на год вперед.

Производство показывать староста не запрещал, и двинулись мы к реке всем табором, а дорога эта вышла отдельным представлением. Бабка с лотком перехватила нас на полпути и всучила комиссии по пирожку, Ролт заупирался, подношения ему, надо полагать, устав не велит, но пирожок пах сильнее устава.

Лесопилка встретила нас в полный голос, рама ходила вверх и вниз, с хрустом вгрызаясь в бревно, опилки летели по сторонам мелкой крупой, а из-за штабелей громыхал голос Ольда, распекавшего кого-то за смазку. Свежие доски сходили с рельсов одна за другой, весь белый от стружки подручный принимал их и перекладывал рейками.

Ролт встал и замолчал, помятый и давно забытый протокол так и торчал у него под мышкой, грифель у молодого не скрипел, и оба смотрели, как бревно само собой подается на блестящие полотна.

— И сколько же вы… — старик прочистил горло, голос у него отчего-то сел. — Сколько досок в день выходит?

И глаза у него на этом вопросе загорелись впервые за день, у молодого такой огонь с самых канав не гас, а свой Ролт, выходит, лет тридцать продержал под протоколом. Но ведь и правда, такое сподручнее показывать, чем рассказывать. И ведь это далеко не всё, чем мы можем похвастать…