5 июня 1893 года. Самара

Который день стояла жара.

Липкая и тягучая.

Немного спасал ветер, но не сильно. Слабенький он был. Дохленький. Почти ничего не проветривал. Поэтому в комнате Алексея Скляренко на втором этаже над бакалейной лавкой было душно, хотя окна стояли распахнутыми настежь.

Внутри — уже традиционное собрание.

На столе на шахматной доске свежая лежала газета «Новое время». Затертая и чуть грязная, пахнущая колбасой, которую в нее заворачивали. Ее привез с пристани Лалаянц, взяв у знакомого конторщика. В Самаре этот номер расхватали утром первого дня.

— «Интервью молодого офицера», — с отвращением, будто выплевывая, прочитал заголовок Скляренко. — «Революционные батальоны». Каково, а? Ба-таль-о-ны!

— Анонимное! — хохотнул Лалаянц. — Молодой офицер. Сама скромность.

— Да уж. Анонимность потрясающая! — Скривился Скляренко. — Вся Самара, весь Петербург… да вся Россия отлично знает, кто этот «молодой офицер»!

Владимир Ульянов молчал.

Он сидел у окна и смотрел на улицу, разглядывая, как в сгущающейся полутьме дворник Гаврила, кряхтя, вез на тачке какой-то хлам. Несколько колотых кирпичей, обломок черенка старой метлы, рогожку, какие-то корни…

— Володя, ты слушаешь? — спросил Лалаянц.

— Слушаю, — ровно ответил Ульянов, не оборачиваясь. — Читай, Исаак. Я еще утром прочел, а другие только в пересказе слышали.

— Всякая революция, — начал Исаак, — если смотреть на нее не с чувством, а с арифметикой в руках, есть форма войны. Но особенной — чужими руками и на чужой земле. Всегда и везде имеются обиженные, недовольные, да и просто городские сумасшедшие. Их материально поддержать зачастую дешевле и выгоднее, чем оплачивать кампанию пехотной дивизии это же время. Эффект же несоизмерим. Горстка революционеров может порой сделать то, что не могут армии и флоты. Обрушив не фронт, а целую державу.

— Каков стратег! — раздраженно фыркнул Скляренко.

— Дальше, — ровно произнес Ульянов.

— Дальше у него Франция. — скривился Исаак. — Много и мерзко!

— Так и читай. Как товарищи узнают?

— Возьмем революцию французов, ту, большую, конца XVIII века, и зададимся единственным вопросом, который древние римляне полагали началом всякого разбирательства: Cui prodest? Кому это было выгодно? Франция середины восемнадцатого века — первая держава мира. Первый флот, рядом с которым английский выглядел бледно, первая армия, способная драться на два фронта, первая экономика, первая наука, первая культура, первый язык, наконец, на котором и поныне говорят все салоны Европы. И вот — революция. Ее ведь нельзя рассматривать в отрыве от вызванных ею последствий, включая революционные войны, которые завершились лишь в 1815 году. Кто оказался в выигрыше? Рабочие? Нет. Они теряли работу из-за закрывающихся фабрик с заводами и гибли бесчисленно в хаосе революции и последующих войн. Может, крестьяне? И опять нет. Их постигла участь еще более печальная, чем рабочих. Аристократы? Так они во множестве потеряли головы на гильотинах. Буржуазия? И опять нет, ибо Франция утратила многие рынки сбыта. Кто? А я отвечу. От этого ужаса выиграли только люди, живущие на берегах Темзы. Ибо именно тогда Англия стала владычицей морей, когда Франция своими руками уничтожила свой флот.

Лалаянц опустил газету.

В помещении было тихо. Никто не возражал или не восклицал. Все внимательно слушали. Но пауза затягивалась.

— Читай дальше, — произнес Владимир Ульянов.

— Тошно.

— Так дай читать тому, кто не раскис как институтка.

Иссак скривился, но продолжил:

— Ситуацию почти спас Бонапарт. Сначала он утвердил себя как пожизненного консула, прекращая хаос внутренний. А потом и ввел империю, стремясь уже прекратить хаос внешний, ибо на молодую республику сыпались удары одной коалиции за другой с регулярностью почтовых поездов. И цель их была проста и очевидна — не дать Франции восстановиться, и как можно сильнее ее истощить. Бонапарт не задушил революцию. Нет. Он спас ее, направив в созидательное, конструктивное русло. За что и был предан. Но не врагами, их он в основном бил. Своими. И первым из них стоит поставить господина Талейрана, который состоял на жаловании у всех дворов Европы разом.

— Апология корсиканца! — взорвался Скляренко. — В русской газете!

— Правнуку Николая Палкина сие, конечно, простительно. — едко заметил Лалаянц.

— Он не защищает Наполеона, — тихо произнес Ульянов.

— Как не защищает⁈ — ахнул Скляренко.

— А кого же? — спросил Исаак. — Кого он защищает?

— Порядок. Любой порядок. Он говорит обывателю: всякая революция есть нож, воткнутый в спину народа. Просто и доходчиво. Ладно. Читай про двенадцатый год, Исаак. Там у него самое вкусное.

Лалаянц перевернул полосу.

— Кампанию двенадцатого года принято объяснять континентальной блокадой и нежеланием ей следовать со стороны России. Но потрудитесь взглянуть на цифры. Они скучны, зато не лгут. Внешняя торговля России была намертво завязана на Англию: пенька, лес, смола, чугун, хлеб и прочее — все шло на острова, давая прибыток всем — от казны до рядового помещика. Требовать от Петербурга исполнения блокады являлось феерическим бредом. С тем же успехом можно было уговаривать человека повеситься, ссылаясь на пользу для соседа. Дипломатия — это всегда разговор про деньги. Либо о том, как их добыть, либо о том, как их не потерять. И Франция достаточно было предложить Петербургу перекупать товары, идущие в Англию. Да, с убытком в первые годы. Но сей убыток не шел ни в какое сравнение со стоимостью похода. Но господин Талейран, ведавший дипломатией, сей простой мысли до императора не донес. Напротив — всячески доводил ситуацию до точки кипения. В чьих интересах? Догадаться нетрудно. Ибо в войне двенадцатого года хоть и сражались Франция с Россией, а победила Англия.

— Ловко! — воскликнул не удержавшись, сидевший в углу Ванеев-младший, гимназист последнего класса, худой и восторженный. — То есть подло, конечно, но как складно выходит!

— В том и яд, — все также тихо, не повышая голоса, произнес Ульянов. — Исаак, продолжай.

— Дальше он вводить шикарную, я вам скажу, шпильку. — хмыкнул Лалаянц. — Самая же революция французов не с неба свалилась. Это был ответный удар Англии в ответ на организацию французами восстания в ее североамериканских колониях. Выждала. И ударила в самый подходящий момент. Ведь месть — это блюдо, которое сервируют холодным. И англичане как начали ее нарезать тонкими ломтиками под стук гильотины, так и сервировали считай тридцать лет, завершив полным разорением Франции и введением ее в совершенное ничтожество.

— Представляю, как у французских патриотов от этих слов вскипает кровь… — тихо произнес Скляренко. — Умеет чертяка.

— Про сорок восьмой прочти, — ровно произнес Ульянов, скривившись.

— Каскад революций, который прокатился по Европе в сорок восьмом году, — начал Исаак, — тронул по странной случайности все значимые державы Европы, кроме одной — той самой — островной. Но никакого совпадения или случайности в этом нет. Лорд Палмерстон даже не скрывал того, что весь этот парад народного безумия — его рук дело. Он гордился Австрией, которая получила Венгрию в огне, Францию — нырнувшую в новый кровавый переворот, Пруссию с баррикадами в Берлине. Кто от этого выиграл? Кому это было выгодно? Простому народу, который опять резали и терзали, вгоняя в разорение? Едва ли. Просто на берегах Темзы это немного увеличило норму прибыли у отдельных персон…

— Коммуну семьдесят первого года он тоже коснулся? — спросил Венеев-младший.

— А как же! Прямо так и пишет, что если бы в тылу храброй французской армии не вспыхнуло восстание предателей национальных интересов, то поражение не получилось настолько кошмарным. И Германия не грабила бы Францию десять долгих лет, так как удалось сохранить фронт и мирный договор не превратился в капитуляцию.

Лалаянц бросил газету на стол.

— Уф. Дальше не хочу. Дальше мерзость.

— Читай, — сказал Ульянов. — Вслух.

Лалаянц помедлил, покосился на Владимира и поднял газету снова.

— Из сказанного следует вывод для кого-то обидный, но неизбежный. Революция — есть просто «рейд по тылам», которыми обмениваются державы уже пару веков. Получается не у всех. Но такова жизнь. Рыбу тоже не у всех получается ловить. А тут задача намного сложнее. Представьте себе шарлатана, которые предлагает прохожим свою таблетку фуфломицина как средство сразу и от мигрени, и от диареи, и от нежелательной беременности симпатичной соседки. Один преуспеет. Другого на костре сожгут. Сложная работа. Трудный участок. Революционер же либо прямой агент неприятеля — шпион, ведущий осознанную подрывную работу в тылах: саботаж и диверсии, либо опасный для общества городской сумасшедший, либо романтик с горячим сердцем, но пока еще пустой головой. И если первый враг, второй — дурак, то третий — славный малый, которого используют втемную. В этом плане очень показательна история об одном молодом революционере…

Голос Лалаянца сел.

Он кашлянул и продолжил глуше и тише:

— … об одном молодом революционере. Брат его, студент способный и сердцем чистый, наслушался крамольных речей и решился убить императора. Люди, вложившие ему в голову эту мысль, остались по своему обыкновению в стороне и безопасности. А он — провалился и был наказан по законам империи. Справедливо наказан. Он шел убивать и был убит. И нужно быть последним лицемером, чтобы за такой исход ругать. Или братом, которому полоскали мозги те же самые люди. И вот он теперь мстит царю за брата. Примитивная кровная месть. Но несправедливая. За такое по древним обычаям не мстят. Но ему не важно. Его сердце горит. Из-за чего разум не понимает, что брата убил не царь, что брата убили те, кто направил его на рисковое дело, пытаясь руками брата решить свои проблемы… что брат оказался сам себе злобным буратино…

Лалаянц положил газету. Аккуратно, словно она могла взорваться.

Имен в тексте не было.

Имена и не требовались.

Все смотрели на Ульянова.

Он сидел неподвижно, и на скулах его над рыжеватой бородкой, медленно проступали и гасли пятна. Секунду. Другую. Потом он усмехнулся — одними губами.

— Недурно. Не, товарищи, вы оцените. Это ведь как сработано! Это вам не Катков с его охранительным мычанием про устои и хоругви. Тут ни бога, ни престола, ни славянской слезы. Голый расчет. Жесткий и циничный. Он у социалистов украл метод и обратил его против нас. И обыватель: что лавочник, что конторщик, что дворник наш Гаврила — прочтет и поймет ровно то, что ему подают. О том, что все перевернуто с ног на голову и не сообразит. Потому что жизненно. Потому что похоже на правду.

— Похоже⁈ — Скляренко вскочил. — Володя, да это же прямой и публичный донос! Он всех нас записал в английские шпионы! Всех! Это подлость! Это… это… — он начал задыхаться от переполнявших его эмоций.

— Это хуже доноса, Алексей. — Ульянов поднялся и прошелся по комнате. Половицы жалобно поскрипывали. — Донос может сгубить человека. А эта штука — губит дело. Зачем идти на каторгу, если тебе доходчиво объяснили, что ты не герой, а дурак, которого используют враги? Романтик довольно легко может вынести тюрьму, возможно виселицу, но насмешку — нет. Насмешка страшнее Шлиссельбурга.

Он произнес и остановился у окна, отметив, что дворник, наконец, ушел. Было уже темно. Почти ничего не видно, но ему казалось, что там — по улице тихо ходят люди, впрочем, он не видел и не слышал их совершенно.

— Знаете, что особенно погано? — спросил Лалаянц, потирая лоб. — Спорить с этим всем трудно. Вот читаю я и внутренне киваю. Пеньку продавали? А как же. Про Пальмерстона врет? Так даже я знаю — хвастал. Про Талейрана… ну кто ж за Талейрана заступится? И так во всем. Возьми факты по отдельности — почти и уличить не в чем. А собирает не так как мы. И узор другой выходит.

— Именно! — Ульянов резко обернулся и глаза его сузились. — Именно так он это и делает, Исаак. Софизм высочайшей пробы! Он говорит: революции выгодны Англии. Допустим-с. Англия может разве что подуть на уголья. А уж наши-то уголья, самарские, тлеют безо всякого лорда. Съездите в Алакаевку, поглядите, чем там мужик хлеб заедает. Лебедой! Это тоже Пальмерстон распорядился?

— Так напиши это, Володя, — тихо сказал Скляренко. — Вот так как сейчас сказал.

— Справедливости ради, — тихо заметил Лалаянц, — он заявил, что всегда есть обиженные и недовольные. Не указал масштаб, но и не отрицал.

— И так во всем… — процедил Ульянов. — Он словно пытается народу дать прививку от революции. Подавая искаженную ее форму. Что говорит об одном — либо у него есть очень компетентные советники, либо он сам наш… но не наш. Считай провокатор.

— Стало быть, отвечать! Печатно, резко! — воскликнул Скляренко.

— Где? — грустно спросил Ульянов. — В любой российской газете ответ просто не пропустят. В Женеве? Тиражом в триста экземпляров, из которых половина осядет у жандармов? Смешно же. У него, изволите видеть, «Новое время» — ежедневная газета с тиражом в двести тысяч экземпляров. Его читает почти вся грамотная Россия. Пусть не день в день, но через двое-трое рук — обязательно.

— И что же делать? — растерялся Ванеев-младший.

— Ликвидировать его. — холодно и жестко процедил Ульянов. — Значит, нам нужно поступить с ним также, как с его дедом.

— Давайте мы это сейчас обсуждать не станем? — тихо и твердо произнес Скляренко.

— Вы правы, — охотно согласился Ульянов, вынув часы и щелкнув крышкой. — Засиделись. Расходимся. По одному, по двое, с интервалом. Все, все, без прощаний.

Спорить не стали.

С конспирацией в кружке было скверно — собирались почти открыто и самонадеянно. В провинции этого хватало обычно…

Первым выскользнул гимназист Ванеев.

За ним — молчаливый письмоводитель Кузнецов с приятелем.

Потом Лалаянц.

Далее Ульянов, оставляя Алексея Скляренко на его съемном жилье ночевать в одиночестве.

Порядок соблюди, но поспешили. Поэтому невольно столпились во дворе. И только вышли на улицу, как вздрогнули — появились силуэты городовых. Много теней. Белые летние кителя хорошо виднелись на фоне ночной уже темноты.

— Стой! — скомандовал он.

Не своим.

Ульянову со товарищи.

Те сдали назад — во двор, рассчитывая выскочить через другой выход. Но как только побежали — раздался пронзительный свисток и топот. Добежали до калитки. Дернули ее. А там — тоже городовые.

— Донесли, — холодно процедил Ульянов. — Кто?

Его товарищи не ответили — их тоже интересовал этот вопрос.

— Позвольте, — Скляренко шагнул вперед, загораживая остальных, и голос его сделался развязным, почти купеческим. — По какому праву? Мы, изволите видеть, в шахматы-с. Мирная игра, умственная. Вот и доска. Желаете?

— В шахматы, — не стал спорить вышедший вперед офицер. — Знаем-с. Шестеро молодых людей регулярно собираются на этой квартире в шахматы играть. Да-с. Пройдемте в участок, там и доиграете. Ферзями.

— Это произвол! Мы будем жаловаться губернатору!

— Жалуйтесь. — равнодушно пожал плечами офицер.

Дальше все произошло быстро.

Очень быстро.

Гимназист Ванеев не выдержал первым. Он рванул в сторону калитки, откуда уже выступила парочка городовых. И со всего маху обеими руками, толкнул человека, заступившего ему дорогу.

Тот охнул, отшатнувшись. И напоролся спиною на обломанный черенок от лопаты в той злополучной тачке дворника. Острый и прочный. Он вошел ему под ребра в легкие, отчего он забулькал, не в силах ни крикнуть, ни сказать ничего, и рухнул на землю.

Секунду спустя началась стрельба.

Суматошная.

Но в основном в упор — с пяти — десяти шагов.

Ванеева опрокинуло первым — он рухнул изломанной куклой аккурат в калитку.

Кузнецов, письмоводитель, тихий человек, о котором никто в кружке не знал ничего, кроме имени, вдруг оказался с ножом. Им он и ударил ближайшего к себе городового — метя в живот. Мгновение спустя и сам схлопотав пулю. Его приятель упал рядом, так и не сумев атаковать.

Лалаянц бросился назад, к дверям дома. Но не добежал.

Ульянов не побежал.

Он как можно громче рявкнул:

— Я помощник присяжного поверенного! Прекратите ог…

Три пули пришли почти разом.

На выстрелы выбежал Скляренко, слишком резко и поспешно открыв дверь. Ну и получив с ходу свою порцию свинца. На автомате…

Околоточный надзиратель, писавший рапорт о происшествии в ту ночь, пять раз начинал заново. Обычное дело. Просто взять и постращать молодежь, которая увлекалась глупостями, закончилось черт знает чем. А в городском морге образовалось восемь трупов, двое из которых являлись казенные.

Ранним утром квартиру Алексея Скляренко уже сумели обыскать самым тщательным образом. Найдя массу всего интересного, что грозило очень приличным сроком. И это только тут. Наведавшись же на квартиру к Владимиру Ульянову и Лалаяцу удалось еще много что обнаружить. Через что живым фигурантам могла грозить не высылка, а каторга. Самая обычная. Где-нибудь на рудниках. Лет на пять.

Особенно сочными были письма.

— Что у вас там случилось? — зевая, спросил губернатор. — Разбудили ни свет ни заря.

— Накрыли кружок социалистов. Оказали вооруженное сопротивление. Двух городовых убили.

— А что с ними?

— Основной состав — шесть человек. Все погибли в ночной перестрелке. По найденным у них письмам и записям удалось выявить еще семнадцать человек, которые вели два зависимых кружка.

— Убили двух городовых, — медленно повторил губернатор, мрачнея. — А как вы вышли на них? Ранее об этом кружке не докладывали?

— Несколько дней пришлось письмо из столицы. В нем некий «В. И. Ленин» рассказывал о ставшем ему известном кружке. Утверждая, что проезжая через город, столкнулся с навязчивой агитацией. И он счел своим долгом сообщить. Сразу не пришел, так как опасался за свою жизнь…

О том, что это письмо было шуткой Георгия, они, конечно, никогда не узнали. Впрочем, он на такой эффект и не рассчитывал, зная о беззубости методов местной полиции. И совершенно не ожидал такого эффекта. Но история… она порой творит чудеса. Да такие, что в книжке стыдно описывать — подумают, что все выдумал.