12 июня 1893 год. Лондон

В угловом кабинете Форин-офиса, окнами на Сент-Джеймсский парк, шторы были плотно задернуты. Да и окна плотно закрыты, дабы затруднить всякое внешнее наблюдение.

На столе лежали газеты.

Много.

Разные.

И русские, и германские, и французские, и австрийские. И что примечательно — даже английские, что здесь случалось нечасто. Этот кабинет довольно редко интересовала «внутренняя кухня».

А еще на столе лежала папка серого картона. С вида непримечательная и даже совершенно обычная, только пухлая.

Лорд Розбери, министр иностранных дел ее величества, сидел во главе стола и вертел в пальцах карандаш. По правую руку от него расположился сэр Филипп Карри — постоянный заместите. По левую — Томас Сандерсон, старший клерк, перед которым и располагалась серая папка. Чуть дальше — полковник из разведывательного управления военного министерства, представленный просто как «полковник Мэйсон». И двое приглашенных эксперта: сэр Ричард Дуглас Пауэлл, врач, светило по грудным болезням, пользующий и королевский дом, и мистер Фредерик Майерс — филолог, инспектор школ и, что существенней в контексте предстоящей беседы, один из столпов Общества психических исследований.

Последнего приглашали через третьи руки и с большой неохотой.

Но приглашали.

— Джентльмены, — произнес лорд Розбери, откладывая карандаш. — Начнем с того, чего нет в бумагах. Неделю назад я имел беседу с ее величеством. Она соизволила прочесть перевод интервью, которое злые языки приписывают русскому великому князю Георгию Александровичу. Анонимно, разумеется. И пожелала узнать «что происходит?»

Тишина.

Только муха билась о стекло. Глупая, как вся эта история.

— На вопрос королевы надлежит ответить. Письменно. И желательно так, чтобы ответ не выглядел бредом. А при поверхностном знакомстве с ситуацией именно бредом там все и выглядит. Поэтому я собрал вас, чтобы разобраться. — продолжил Розбери. — Мистер Сандерсон, прошу. С самого начала. Что мы знаем.

Тот открыл папку.

И начал читать.

— Георгий Александрович Романов. Родился двадцать седьмого апреля тысяча восемьсот семьдесят первого года. Третий ребенок и второй из выживших сыновей императора Александра Третьего. Карл Хис, подданный Ее величества, был его воспитателем. С его слов составлен самый детальный портрет его знаний и личных качеств. Английскими, французским и немецким языками овладел свободно, датским на разговорном уровне. Хорошо освоил общую гимназическую программу за вычетом латыни с греческим и мировой литературы. Благодаря влиянию Карла Хиса в основном изучал английскую литературу. Притом глубоко. Довольно глубокие астрономии. Хорошая физическая подготовка, обычная для аристократа: верховая езда, гребля, гимнастика, стрельба из винтовки. Все на приличном уровне, но без особых успехов. Имел некоторую подготовку в боксе и фехтовании. Получил общую подготовку как морской офицер. Дополнительно изучал минное дело. Рос озорным ребенком. Отличался хорошей памятью. Был физически крепче Николая и Михаила, но Карл отмечает с детства слабую грудь.

— Легкие? — спросил сэр Ричард.

— Полагаю, что да. Он отмечается, что тот часто болел простудами. Что еще? Имел способность к подражанию. Он умел изображать окружающих настолько удачно, что смешил всю компанию. Хорошо рисовал предметы, особенно животных: лошадей и собак. Любил пошутить, но проявлял это в закрытом кругу. Внимателен к деталям и наблюдателен. Любимец матери. В одна тысяча восемьсот девяностом году отправился с наследником цесаревичем в плавание на Восток. В Бомбее у него случился приступ чахотки. Был списан с корабля и возвращен в Россию. С весны девяносто первого — находился на излечении в Аббас-Туман, горной станции, что в Закавказье. Врачи полагали дело безнадежным и расходились лишь в сроках.

— Иными словами, — вставил Карри, — до осени девяносто первого это был приятный и образованный молодой человек, который тихо умирал, никому не мешая.

— Совершенно верно, сэр Филипп.

— Дальше.

— Первое ноября тысяча восемьсот девяносто первого года, — Сандерсон перевернул лист. — Здесь у нас единственный подробный источник — отставленный ныне от двора лейб-медик. Человек словоохотливый, обиженный и оттого вдвойне словоохотливый. По его показаниям, в тот день больной во время прогулки оступился на косогоре, упал и покатился вниз, ударившись при падении головой об муравейник. Далее… — Сандерсон позволил себе паузу. — Далее больной вскочил и побежал с криками, не узнавая никого из окружающих. Прислуга и врачи бросились его ловить. Больной, весьма успешно уклоняясь от них, попробовал убежать, но случайно наступил на садовые грабли и был ими же… гм… остановлен. Ударом в лоб.

— Это входит в официальный отчет? — мрачно уточнил полковник Мэйсон.

— Это входит в рассказ доктора, которому мы заплатили за детали, — сухо ответил Сандерсон. — Официального отчета не существует. Существует бюллетень о «благотворном действии горного воздуха и чудесном исцелении».

— А другие свидетели? — спросил Карри. — При нем ведь были врачи, прислуга, охрана. Не один же этот обиженный эскулап.

— В том-то и дело, сэр Филипп, прочие источники молчат. Мы смогли опросить прислугу в Аббас-Тумани, которая дала сбивчивые, противоречивые показания. Второй врач, Айканов, до сих пор остается при великом князе. Деньги ему предлагались трижды, через разных людей. Не взял. Не возмутился, заметьте, что было бы естественно, а именно не взял и посмеялся. Казаки личного конвоя — те вообще стена. Прислуга подобрана заново. Вся. Старая отослана в глубинку с пенсионом. Даже из Аббас-Тумани. Нам пришлось отдельных людей по удаленным горным поселениям разыскивать.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил у окружающих Карри.

— Это значит, — медленно сказал Мэйсон, — что мальчишка где-то за год выстроил вокруг себя то, что не всякий монарх выстраивает за все свое правление. Круг людей, которые либо вовсе не продаются, либо это сделать будет очень непросто.

— Кроме того, многие в его окружении вооружены, — заметил Сандерс. — И сам великий князь, и его личный конвой, не расстаются с оружием. Да и вообще — ведут себя так, словно готовятся к покушению.

— Продолжайте.

— Сутки после инцидента Георгий лежал без сознания. Затем пришел в себя. И с этого момента, джентльмены, начинается то, ради чего мы здесь. Кризис чахотки миновал. Врачи просто не находили ее симптомов. Больной «здоров до неприличия», как отмечал лейб-медик. И начал много стрелять, заниматься гимнастикой и ездить верхом. А чуть погодя и упражняться цирковыми гирями, заведя подспудно местную любовницу. Жизнь из него била ключом во всех смыслах этого слова.

— Так не бывает, — ровно сказал Пауэлл.

— Мы знаем, сэр Ричард. Потому вы и здесь. Позвольте, я сперва закончу опись. — Сандерсон перевернул еще лист. — Изменения, засвидетельствованные разными и независимыми источниками. Первое. Речь. Прежний Георгий говорил, как все молодые люди его круга. Может быть, только живее и артистичней. Обновленный предпочитает общаться холодно и практично. Широко употребляет короткие фразы, порой афористичные. Много непонятных оговорок и речевых артефактов. Часть выражений не удалось возвести ни к одному из известных языков — похоже на солдатские или морские идиомы, но ни один из наших людей таких не слышал. Часть терминов незнакомы или употреблены не привычно. Второе. Навыки. Формально упражнялся полгода, однако, уровень его владения револьвером неестественно высок, почти на уровне циркового фокусника. Отлично стреляет из винтовки. Учителей стрельбы при нем в Аббас-Тумани не отмечено. Он сам учил своих казаков и весьма успешно, хотя и неясно как. Сжег там какое-то немыслимое количество патронов. Сейчас у него свое стрельбище на заднем дворе дворца, которое сводит с ума всю округу — там идет постоянная пальба. В салоне Владимира Александровича он показал фокусы с картами, которые слушаются его как заговоренные. Третье. Познания. И вот тут, джентльмены, я вынужден просить особого внимания.

Сандерсон вынул отдельную стопку листов.

— За неполные два года этот молодой человек подал по адмиралтейству массу инициатив. Они все провалились из-за его личного конфликта с генерал-адмиралом, но контр-адмирал Макаров их оценил высоко.

— Зато морские эксперты в Европе их высмеяли, — заметил сэр Филипп Карри.

— Он добился начала в России введения всеобщей пенсии. Да, по германскому образцу, но он сумел убедить отца буквально на ровном месте. Спровоцировал стрельбы, которые посрамили военное министерство.

— Эксперты в Европе и их уже высмеяли, — снова влез Карри. — Указав на то, что русские генералы слишком увлекаются воровством и совсем уже наплевали на подготовку солдат. И если бы Георгий такие стрельбы провел в Париже или Лондоне, то едва ли смог бы кого-то посрамить.

— И все же. Что еще? Запустил производство улучшенной им модели русского револьвера.

— По сути, переделав его под наш Webley, — пояснил Карри.

— Создал компанию по помолу русского зерна, чтобы вывозить уже муку. Вовлек в нее своего дядю — влиятельного Владимира Александровича. Он же с его подачи начал строительство завода для выпуска малокалиберных учебных патронов. Кроме того, имел десятки активностей самого разного толка — от самодвижущихся экипажей до лекарств. Последнее особенно интересно — сейчас идут испытания нового препарата от чахотки. И вроде бы успешные. Человек поистине неутомимой энергии.

— Охота, — лорд Розбери усмехнулся без всякого веселья. — Расскажите о ней. Для сэра Ричарда и мистера Майерса.

— Великий князь ввел в Петербурге моду: по ночам он с казаками объезжает трущобы, провоцируя нападения грабителей. Нападавших… — Сандерсон сверился с листом, — стреляют или рубят. Мода подхвачена гвардейскими офицерами. Полиция закрывает глаза. Общество в восторге. Раненых, что характерно, почти не бывает.

— Очаровательный юноша, — пробормотал Пауэлл с явным сарказмом.

— О да, — криво улыбнулся Сандерсон, — но количество уличных преступлений в Петербурге упало вчетверо. Лейб-гвардии гусары и кирасиры Ее императорского величества уже совершили два налета на бандитские притоны. Несколько офицеров погибло. Однако притоны оказались вырублены начисто. Включая нескольких чиновников, которых там застали. Их оформили как жертв преступников, но все всё поняли. На взятые трофеи кавалеристы пышно проводили своих боевых товарищей, а потом месяц гуляли.

— А так что, можно было? — удивился сэр Ричард.

— Очевидно, да, — улыбнулся Карри. — Но все отчего-то стеснялись.

— Четвертое, — невозмутимо продолжил Сандерсон. — Поведение Георгия. Публичный адюльтер с поэтессой, которую он не стесняется забирать прямо у мужа из-под ручки. Роман с дамой, что руководит кружком социалистов. Полное равнодушие к неудовольствию родителей. Полное равнодушие к мнению света, который он скорее дразнит своими выходками. И, наконец, пятое. Явные способности к манипуляциям и ярким провокациям. В том числе проявленные, через его интервью.

Он положил ладонь на газеты.

— Георгий провоцирует, высмеивает и стравливает врагов престола. В первую очередь, либералов и социалистов. Мы проанализировали газету, в которой были даны эти интервью и пришли к выводу, что по меньшей мере сорок три новости и заметки также имеют некоторую причастность к нему. Они все укладываются в общий стиль, имеют общий смысл, не имея аналогов до начала сотрудничества Георгия Александровича с газетой. Кроме того, имеется фельетон, подписанный очевидным псевдонимом, который довольно умно и жестко мешает с помоями декаданс в русском искусстве. Именно после него великий князь сцепился языками с Зинаидой Гиппиус — неформальным лидером этого направления. Много часов подряд ломал ее риторику, а потом увез к себе, где всю ночь… — Сандерс сделал неопределенный жест, — имея своей целью выразить свое отношение к упадничеству.

— Однако! — воскликнул мистер Майерс.

— Она в итоге стала его любовницей, отказавшись от своих взглядов. Ту социалистку он тоже, судя по всему, повез к себе с аналогичной целью.

— На мой взгляд — это перебор, — заметил мистер Майерс.

— Гвардейские гусары столицы теперь прохода не дают поэтессам и революционеркам. Они восприняли это как вызов.

— Ужас! — хохотнул сэр Ричардс.

— Может и ужас, — заметил Сандерсон, — но активность русского декаданса изрядно упала. По революционеркам пока ничего неясно, но, есть основания полагать, что им просто не хватало мужского внимания.

— Мда… — покачал головой Карри.

— Это вполне действенный метод, — заметил сэр Ричардс. — Многие гинекологи и терапевты рекомендуют лечить женские истерики соитием. Есть даже вполне обычная процедура, называется тазовый массаж[1].

— Вы серьезно? — удивился Карри.

— Да. Я слышал — метод весьма и весьма продуктивен, хоть и осуждается церковью всецело.

В зале раздались нервные смешки, но все быстро взяли себя в руки.

— И наконец, самая для нас неприятная вещь, — произнес Сандерсон. — Последнее интервью Георгия посвящено революциям как явлению. Оно анонимно, но ни у кого нет сомнений в авторстве великого князя.

— Я читал, — хмуро произнес мистер Майерс.

— Автор этого интервью, — все же продолжил Сандерс. — берет революции и разбирает их через вопрос «cui prodest». И выводит раз за разом Англию, как страну, что стоит за практически всеми смутами Европы последних двух веков.

— Полагаю, это читали все, — тихо произнес лорд Розбери, покривившись. — Статью напечатали у нас. Мерзавцы.

— Не только в Англии. Переводы в тридцати изданиях на континенте. «Фигаро» вышло с комментарием, который я предпочту не цитировать. Господа с Кэ д’Орсе довольны так, что почти не скрывают этого. Берлин молчит. У Бисмарка, говорят, чуть удар не случился… от смеха. По слухам он хохотал, как одержимый.

— Благодарю, мистер Сандерсон. — лорд Розбери обвел взглядом собравшихся. — Теперь вы все понимаете объем. И королева задала не просто так свой вопрос о том: кто этот человек и что происходит? Итак. Начнем с простого. Полковник, версия подмены.

Мэйсон качнул головой.

— Отработана и закрыта, милорд. Рост, приметы, шрамы детства, воспоминания — все это осталось неизменным. Почти. Часть памяти он потерял, но фрагментарно и все еще помнит отдельные детали, которые, по словам самой императрицы, никогда не было в дневниках. Он их просто в те годы еще не вел. Родная мать не выказывает ни малейших сомнений. Императрица Мария Федоровна — дама наблюдательная и сына любящая. Обмануть ее двойником, живущим при дворе безотлучно два года… Нет.

— Прекрасно. То есть скверно, — лорд Розбери повернулся к врачу. — Сэр Ричард. Ваш выход. Объясните нам это медициной, и мы разойдемся по домам к обеду.

Пауэлл неторопливо снял пенсне, протер его и водрузил обратно.

— Не объясню, милорд. Начнем с чахотки. Спонтанные ремиссии туберкулеза известны. Горный воздух, покой, усиленное питание — все это дает улучшения, порой значительные. Но! — он поднял палец. — Ремиссия — это отступление болезни, а не ее отмена. Человек с явными признаками чахотки едва ли через пару недель после ее отступления смог бы серьезно упражняться в атлетике. И через год. И через десять лет. Он навсегда остается выздоравливающим. Здесь же, если верить источникам, мы имеем не ремиссию, а… — Пауэлл поискал слово, — замену. Словно больные легкие вынули и вставили здоровые.

— Могли врачи ошибиться в первоначальном диагнозе?

— Могли. Врачи ошибаются чаще, чем принято думать. Допустим, чахотки не было вовсе. Допустим. Тогда выздоровление объяснимо. Странно, ибо внезапно, но объяснимо. Однако оно не дает ответов на все остальное. Характер мог поменяться от удара головой — такое допустимо. Но знания и компетенции? Несмотря на критику экспертов, он очень активен и, судя по всему, здраво активен. В том числе в сферах, которыми ранее не занимался. Я читал его статью о дрейфе материков. Весьма и весьма занятная.

— Я слышал, что после удара по голове порой «вспоминают» язык, который не знали. — подал голос Карри.

— Газетные случаи, сэр Филипп, — поморщился Пауэлл. — Травма отнимает. Травма не дает. После падения с косогора человек может забыть французский язык, но никак не выучить его. Характер портится — факт. Таких случаев масса. Но не более.

— А безумие? — спросил Розбери. — Бывает же… мания. Больной уверен, что он Наполеон, и ведет себя с наполеоновской повадкой.

— Бывает, — кивнул сэр Ричард. — Но это навязчивые идеи, которые преследуют человека. Они не дают знаний. Они дают веру в то, что они что-то знают сверх обычного. Я закончил. Медицина разводит руками. Могу лишь добавить, как врач, тридцать лет пользующий чахоточных: если бы мне показали эти два анамнеза — до и после — не называя имени, я бы сказал, что это два разных человека.

Стало тихо.

Даже муха у окна успокоилась и чистила жопку лапками.

— Два разных человека, — повторил лорд Розбери. — В одном теле. Благодарю, сэр Ричард, вы подвели нас к самому краю. А теперь, джентльмены, мы сделаем шаг, который я предпочел бы не делать. Но королева требует ответа, и я обязан рассмотреть все гипотезы, которые будут выдвинуты… кем бы то ни было. Мистер Майерс. Ваше Общество занимается явлениями, которые наука объяснить не берется. Что скажете вы?

Майерс подался вперед. Глаза у него блестели — нехорошо, увлеченно.

— Скажу, милорд, что случай изумительный. Изумительный! Мы каталогизировали сотни свидетельств, но такой полноты картины… Позвольте по порядку. Первое, что просится на язык — одержимость.

— Мистер Майерс, — страдальчески произнес Карри.

— Ее мы отбрасываем сразу. Одержимость всегда дает картину распада, чего нет. Идем дальше. Коснемся того, что спириты зовут вселением или подменой души. Тело на пороге смерти покидается прежним жильцом — и занимается иным. В Америке описан известный случай Лоранси Веннум, так называемое «уотсекское чудо»: девочка после болезни объявила себя другой, умершей, девушкой и обнаруживала знание ее жизни.

— Вы это серьезно? — с ноткой страдания в голосе спросил лорд Розбери.

— Я излагаю гипотезы, милорд, как вы и просили. Теософы, та же госпожа Блаватская из России, также много писала о переселении душ. Обратите внимание на восточный маршрут великого князя. Я слышал, что ему стало плохо именно в Индии. В стране, где переселение душ — основа мировосприятия. Человек суеверный сказал бы, что он привез оттуда не только чахотку.

— А человек несуеверный? — страдальчески спросил сэр Филипп.

— Он бы не стал интересоваться такими вопросами, — произнес мистер Майерс, вежливо улыбнувшись. — Впрочем, пойдем дальше. Четвертое…

— Довольно, — лорд Розбери поднял руку. — Джентльмены. Давайте зафиксируем положение, в котором мы очутились. Гипотеза подмены двойником отвергнута. Гипотеза медицинского преображения — отвергнута. Остаются гипотезы мистера Майерса, которые, впрочем, я не могу подавать ее величеству. Она меня в лучшем случае отправит в отставку. А в худшем — отправит в госпиталь Бетлем, просвещаться духовно.

— Однако написать, что объяснения нет, мы тоже не можем, — негромко заметил Карри.

— Не можем.

— Значит, надобно проверять. — Карри пожевал губами. — Раз мы не можем объяснить, давайте хотя бы измерим. Как проверяют — такое?

— Язык часто выдает человека лучше всяких признаний. — произнес Сандерс. — Надо посмотреть, как изменился его язык, его словарный запас и манера речи. Это может получить ключ к пониманию изменений.

— Разумно, — кивнул лорд Розбери. — Дальше.

— Семья, — сказал Карри. — Самое надежное. Датский двор. Осенью августейшая родня по обыкновению съезжается во Фреденсборг…

— Если приедет, — сказал Сандерсон. — Он слишком занят. И в минувшем году не ездил.

— Что еще? — спросил лорд Розбери.

Все молчали.

Думали.

Мистер Майерс неприятно улыбался, но не лез со своими идеями.

— Ладно, ладно. — недовольно скривился министр иностранных дел, глядя на него. — Завтра к обеду предоставьте мне методы проверок ваших гипотез. Быстрых. Времени у нас нет. И вообще подумайте — что еще может быть. Только, пожалуйста, без всей этой чертовщине. Я не могу ее величеству докладывать о том, что ее родственник теперь не человек, а какой-нибудь фейри или, упаси Господь, джинн.

— Заметьте, не я это предложил, — хохотнул мистер Майерс.

— Ой все! — воскликнул лорд. — Завтра в это же время повторная встреча. Прошу всех подумать. Очень внимательно подумать над ситуацией. Королева ждет результата.

[1] Про тазовый массаж автор не выдумывал ничего — такова была медицинская практика тех лет. Т. е. получается, что Георгий «прописал» декаденткам и революционерка «тазовый массаж».