22 мая 1893 года. Санкт-Петербург

Я глянул на небо и улыбнулся.

Солнечно.

Ни облачка, но ветерок достаточно свежий, чтобы не сильно пекло.

— Какая погода славная, — радостно протянул Ермолай.

— Хорошо жить, как говорится, — согласился я с ним, а потом добавил: — А хорошо жить еще лучше.

Казак хохотнул.

— Пива бы холодненького. Кружечку другую.

— Так съездим.

— Нельзя, — тяжело вздохнул я. — От меня пахнуть не должно алкоголем. А то весь цирк пойдет мимо кассы.

Казак лишь пожал плечами.

Я же еще раз огляделся, оценивая ситуацию и площадку для предстоящего шоу…

Изначально я многое хотел держать в секрете, но… морское министерство России текло как дуршлаг. Казалось, что даже приватные разговоры каким-то чудом всплывают в Париже, Берлине и Лондоне.

Да быстро как!

Макаров попытался эти течи как-то залатать, но — увы. С тем же успехом можно было вычерпать Балтику полковником. Реформы 1860-х годов ставили своей целью максимальную прозрачность и гласность. И именно при них весь личный состав морского министерства и сложился. А потом начались кривляния во многом бестолковых контрреформ, которые только людей злили, не неся почти ничего содержательного.

Ну и результат — текли в министерстве все.

Вообще все.

Включая самого контр-адмирала, который просто не мог себе отказаться в удовольствии обсудить с сослуживцами совершенно неуместные детали. Да и похвастаться хотелось.

Всем.

Поэтому я решил действовать иначе и прятать все на виду.

Через Зволянского получил кое-какие контакты западных журналистов и начал через них заказывать статьи о «диких русских варварах и их глупостях», высмеивая в них все, что требовалось скрыть. Да не от своего имени заказывая, а от некоего «от адмирала, который пожелал остаться неизвестным».

И потихоньку в Париже, Лондоне и Берлине формировалась целая сеть журналистов, которая могла группой навалиться на любого автора, что начинал хвалить или даже позитивно обсуждать что-то не то. То есть, я действовал также, как в России в 1990-е буквально выжигали все здравое. Обернув против Запада его же оружие.

Не бесплатно.

Но десять-пятнадцать тысяч рублей в год я мог себе позволить…

К мосткам, возведенным плотниками у набережной Биржи, тем временем подкатывали экипажи.

Разные.

И простого народу, и уважаемых людей.

Вон морской министр Чихачев Николай Матвеевич вышел из пролетки, оправдываясь перед знакомыми, дескать, просто катался. И расспрашивал — что же здесь такое происходит, отчего такое скопление?

А у Ростральной колонны остановился начальник Главного штаба Обручев со своим двоюродным братом. И начали с ним чинно набивать трубки, не вылезая покамест из экипажа. Ну а зачем? Из него лучше было все видно.

Макаров заявился на подаренном ему автомобиле, чем породил волну фурора среди зевак. К моим-то старались не подходить — робели от вида вооруженных до зубов «бармалеев». Осторожничали. А тут — пожалуйста.

Из Морского технического комитета прибыла аж целая делегация, пара профессоров из Морской академии и два десятка разного рода корреспондентов. Не только от Суворина. Нет. Я попробовал работать шире и подкармливать альтернативные каналы распространения информации…

— Начнем, пожалуй, — сказал я и кивнул Крылову.

Алексей Николаевич в эти годы подвязался преподавателем Морской академии, и он не успел еще ничем толком прославиться. Пока. Но я-то помнил, что это за человек. Вот и пригласил лично поучаствовать. А он взял и согласился — сказался пытливый, живой ум.

Вон — стоял возле моделей кораблей, довольный как сытый кот.

Первая — точная копия строящейся «Полтавы» в одну десятую натуральной величины. То есть, натурально одиннадцать метров в длину. И все как у большого брата. На вид — классика современного судостроения и гордость Морского технического комитета.

Вторая — та же «Полтава», только нос другой. Клипперный форштевень с изящным наклоном вперед и развал бортов в носовой части. Без тарана. Совсем.

Третья — развитие идеи. Все тот же клипперный нос с развалом бортов, но он удлинен где-то на десять процентов по отношению к корпусу…

— Господа! — произнес я громко. — Прежде чем мы начнем, прошу убедиться: вторая и третья модель не легче первой. Потом замерим и осадку. И установим аккумуляторные батареи с мотором по жребию. Они одинаковые, но дабы устранить сомнения, это необходимо сделать. Прошу добровольцев к весам.

Сразу же наступило легкое оживление.

Жребий — это хорошо.

Ничто так не убеждает скептика, как личное участие в процедуре. Чихачев, разумеется, даже не дернулся — не по чину. А вот профессор Морской академии вполне полез вперед. За ним следом и представитель МТК, всем видом демонстрировавший, что участвует в балагане. И какой-то незнакомый мне морской лейтенант.

Взвесили.

Оценили.

Составили акты осмотра за подписью наблюдателей.

Проверили осадку без груза и с грузом. Тоже описали все и зафиксировали.

Проголосовали отдельно за аккумуляторы, отдельно за моторы. После чего Крылов с двумя механиками скинул верхние крышки моделей и поставил все на свои места. Проверил пуск и ход винтов на весу и текущий заряд аккумуляторов.

И, наконец, он дал отмашку:

— Готово!

Наблюдатели, что следили за его манипуляциями, все подтвердили. И поставили подписи в очередном акте.

— Мерный участок — один кабельтов, — громогласно произнес я. — Он отмерен отсюда до вон той группы якорных буев. На финише в лодках три наблюдателя с хронометрами. Все они вызвавшиеся добровольцы из числа флотских офицеров. Запуск одновременный — по выстрелу.

— А если ветер? — спросил голос кислого господина из МТК.

— Ветер один на всех, — пожал я плечами. — В этом и прелесть одновременного пуска. Мы ведь не скорость в узлах измеряем, а сравниваем обводы.

Он молча кивнул.

Я достал револьвер и произнес, почти выкрикивая:

— На старт! Внимание! Пуск!

И выстрелил в воду. В сторону.

Три корпуса дрогнули и поплыли.

С набережной Биржи это выглядело прям завораживающее. Три маленьких броненосца устремились вперед. Тем более что волна шла хоть и малая, но вполне подходящая для имитации свежего моря. В пропорции к размеру этих моделей.

«Классика» перла как утюг, буквально вспахивая небольшим тараном волну, прорезая ее, а не всходя. Из-за чего постоянно заливало переднюю оконечность: вода то и дело подходила к головной башне главного калибра и иногда ее накрывала. Да и вообще — бурун вокруг него получался знатный, а общее впечатление — корабль явно зарывался носом в воду. Местами прямо опасно.

Вторая модель шла чище. Клиперный нос резал воду, а развал бортов позволял пусть вяло, но всходить на волну. Из-за чего заливало его уже умеренно, а головная башня так ни разу и не была подмочена.

А третья модель…

Она просто шла. Легко и красиво. Завораживающе просто, отрабатывая волну развитой носовой оконечности грамотно и правильно.

— Первой пришла третья! — крикнули с финишного створа. — Второй — вторая! Третьей — первая!

— Случайность, — громко сказал господин из МТК.

Но мы повторили.

И все повторилось.

Еще замер.

Еще.

После четвертого захода поменяли моторы между первой и третьей моделью. Специально для того, чтобы никто не говорил, дескать, моторы бракованные.

После шестого — аккумуляторы.

После восьмого — добровольцев с хронометрами, выбрав им замену из толпы. Из числа офицеров.

Десять заплывов.

И десять раз третья модель стабильно приходила первой, опережая «классику» на десять — пятнадцать процентов. При том что она была тяжелее — удлиненный нос не пушинка и дополнительный вес имел и водоизмещение.

Вторая модель была стабильно второй, выступая очевидной полумерой.

Масштабная же модель «Полтавы» постоянно проигрывала. Более того, вела себя скверно. Зарывалась, заливалась и плохо держала курс рыская. Притом неоспоримо.

Наблюдатели подписали протоколы.

Я поблагодарил участников, и толпа начала медленно расползаясь. Не абы как, а под оживленные разговоры.

Иностранные наблюдатели ходили хмурые. Зволянский очень подсобил, и их постоянно отвлекали, а порой и оттирали от самого берега, не давая толком понаблюдать. Филерам это было в радость — поглумиться-то. А мне… Я понимал, что вряд ли это что-то изменит, но отказать себе в такой мелкой пакости не мог. Как говорится «сделал гадость, на душе радость».

Раскланялись с Чихачевым.

Формально и подчеркнуто вежливо. По его лицу решительно невозможно было понять, что именно он думает. Весьма вероятно — ничего. И в этом заключалась его сильная сторона. Впрочем, разговорить его мне не дал Макаров — потащил к автомобилю — рекламировать.

А я слово за слово оказался с братьями Обручевыми наедине.

Ну как?

Все расходились, а мы «случайно» остались стоять возле Ростральной колонны. Той, что ближе к Адмиралтейству. Рядом с их пролеткой, которую они покинули уже.

Парочка эта была примечательной.

Николай Николаевич Обручев — начальник Главного штаба. Уже не молодой, из-за чего новизна или критика воспринимается трудно. Однако мыслил все еще довольно трезво, ясно и системно. Хороший штабист, который во время войны 1877–1878 годов был «выброшен» с Балкан на Кавказ великим князем Николаем Николаевичем Старшим. За разногласия в плане кампании. На Кавказе же именно Обручев был автором операции, приведшей к разгрому крупной группировки противника и взятию Карса.

Интересный человек.

Без шуток, интересный. Весь недостаток которого упирался в изрядные годы и устаревшие взгляды на многие вопросы.

А вот его двоюродный брат — Владимир Александрович был персонажем особым. Я бы даже сказал — эксклюзивным. Бывший радикал и революционер, прошедший через каторгу и возвращение чинов. Но все это осталось в прошлом — в 1860−1870-е. Сейчас же образцовый государственный служащий, дошедший до полковника по Адмиралтейству. При этом он не стал ни озлобленным реакционером, как многие «раскаявшиеся», ни фрондером. Просто работал. Местами спорно, но честно и много.

И работать было за кого.

Генерал-адмирал делами не занимался вовсе. Он лишь числился и принимал подарки, которые прогуливал в Париже. Морской министр же был человеком мягким, обходительным и совершенно лишенным авторитета. Злые языки даже приписывали ему прозвище «попка». Однако он умел правильно посчитать деньги и не ссориться с кем нужно. За что его и ценили. И генерал-адмирал, и дядя Вова.

Увы и ах, в правительстве Александра III, как и потом у Николая II, такие вот «попки» доминировали безраздельно. Медленно, но верно разрушая державу, нередко без всякого умысла. Они бы, может, и хотели этот самый умысел иметь, да не могли — не по чину. И фуражку носить мешал.

Владимир Александрович Обручев же являлся секретарем этой самой «морской попки». И именно на нем были те дела, которые вообще двигались. Просто ловя момент, он подкладывал Чихачеву нужные бумаги в правильном порядке. Флотские это знали и ходили со своими бедами чаще к нему, а не к министру.

Таким образом, передо мной сейчас стоял, по сути, главный нерв нашей сухопутной армии и флота. Ибо на этих людей технически было замкнуто почти все…

— Занятное представление, Георгий Александрович, — начал Николай Николаевич. — И убедительное.

— Скажите, — осторожно произнес Владимир Александрович, — а какова его цель? Вы хотите вмешаться в проект броненосцев?

— Было бы неплохо, но дядя не даст. Вы же понимаете, что все меняется очень быстро. И нужно строить с опережением, чтобы корабли не принимались в состав флота устаревшими. Прямо со стапелей.

— Это сложно, Георгий Александрович. Очень сложно. Никто не знает, как будет развиваться эволюция боевых кораблей.

— Почему никто? Я знаю. — улыбнулся я по-голивудски.

— Похвально, но едва ли в это кто-то поверит.

— А это не сложно, — улыбнулся. — Есть такой метод — экстраполяция. Смотрите. Что мы наблюдали последние двадцать-тридцать лет? Первое. Увеличение водоизмещения. Второе. Увеличение скорости. Третье. Увеличение могущества артиллерии. Довольно очевидно, что эти тенденции продолжатся. Тем более что их в целом можно спроецировать на период аж с XVII века, когда начали появляться первые регулярные флоты. Да, есть свои нюансы. Например, любовь адмиралтейств к строительству инвалидных колясок.

— Чего, простите?

— Инвалидных колясок, то есть, кораблей за полцены или там броненосца в каком-то искусственном и нелепом ограничении водоизмещения. Но это такое… — сделал я жест пренебрежения. — Попытка получить вымпел на бумаге, от которого никакой пользы. А уж о том, как эти все корабли потом использовать, никто и думает. Потом, в смысле — после устаревания. Они же быстро устаревают, не так ли?

Владимир Александрович задумчиво смотрел на меня и молчал.

Думал.

Вопрос-то я поднял острый и не столько военно-технический, сколько политический.

— Ладно. Это все не важно. — произнес я, тяжело вздохнув. — Тем более меня все равно на пушечный выстрел к проектам этих кораблей не пустят. Вы мне лучше скажите, почему Либава? Зачем ее выбрали нашей главной военно-морской базой и теперь вливают в нее огромные бюджеты.

— Как почему? — растерялся Обручев. — Это же наш незамерзающий порт на Балтике.

— Да, но он расположен менее чем в ста верстах от германской границы. Не прикрытый никакой полноценной крепостью.

— Вы думаете, что мы будем воевать с Германией?

— После заключения франко-русского союза? — улыбнулся я. — Мы обречены на это. Французам нужен реванш, а англичанам — противодействие германской программе Флота Открытого моря. С каждым построенным в Германии броненосцем мы все ближе и ближе к войне. Николай Николаевич, — обратился я к его двоюродному брату, — подскажите, как идет мобилизация у немцев и насколько она опережает нашу?

— По моим расчетам, на десятый — двенадцатый день они могут иметь у нашей границы развернутые корпуса. Если будут какие-то проволочки — на пятнадцатый день.

— А у нас?

— Дней сорок, не меньше. Я бы закладывался даже на полные два месяца.

— И что вы предлагаете? — нервно и с нотками обиды спросил Владимир Александрович, для которого Либава была выстраданным детищем. Да, пришло много где подмазать, показав уважаемым людям, сколько они смогут заработать на этом порту. И… а тут такое. Обидно. Ей богу, обидно.

— Я предлагаю Ригу.

— Ригу? Помилуйте, Георгий Александрович. Там же лед.

— А вот тут начинается самое интересное. Какие толщины того льда в Рижском заливе?

— Поменьше, чем в Кронштадте, но… не помню. Разве это имеет значение?

— Определяющее, Владимир Александрович. Определяющее. Лед в Рижском заливе редко бывает толстым. Обычно пять — десять дюймов в акватории, у самой Риги десять — двадцать[1] из-за меньшей солености. Это не лед. Это корка. И ее отлично ломают малые ледоколы. В том же Гамбурге уже лет двадцать они на службе. И не только. Строго говоря — ледоколы стоят на службе человечества где-то с 1830-х. И чем дальше, тем активнее. Поэтому создание флотилии из двух десятков малых ледоколов полностью решает вопрос Рижского залива.

— Это же какие постоянные расходы!

— А сколько стоит создать порт такого масштаба считай в чистом поле? Тридцать миллионов? Пятьдесят? Сто? И это я не беру в учет воровство и бесхозяйственность. А стоило бы. Потому что на каждый рубль в смете у нас можно смело накидывать шесть.

— Почему? — удивился Владимир Александрович.

— Потому один к одному украдут, а пять к одному просрут по бесхозяйственности и природной глупости. Ибо у нас даже украсть по-человечески не могут — не умеют.

Николай Николаевич закашлялся.

В кулак.

Но так — было видно, что ржет.

Брат на него скосился, скривился, но промолчал. Я же продолжил:

— Строительство нового порта все эти ледоколы будет отбивать веками. А если их еще и как буксиры использовать — и подавно. При этом до германской границы от Риги подальше раза в два. Заблокировать такой порт трудно. Замучаешься мины ставить. А оборонять — легко. Исключая один тридцатикилометровый пролив, все остальное надежно перекрывается батареями. О них можно отдельно поговорить, как сделать так, чтобы защитить их и от десанта, и затруднить их подавление. Но это не к спеху.

— А пролив?

— Простейшая задача. Мощная, многослойная минная банка с донными минами, которую можно пройти только под береговыми батареями. Ее можно даже буйками обозначить для красоты. Все равно их вытралить та еще проблема.

Владимир Александрович молчал.

И по его лицу было видно — думает и считает. Впрочем, в отличие от многих царедворцев он, как я сумел узнать, был человеком достаточно разумным и порядочным.

— Предположим, — наконец произнес он, — в ваших словах есть резон. Я даже допускаю, что высокую комиссию можно поколебать, несмотря на циркуляр Алексея Александровича. Особенно если Николай Николаевич поддержит по сухопутной части. Но, Георгий Александрович, Рига — город немецкий. А вокруг него живут латыши — весьма беспокойный народец. Либаву среди прочего и задумали, чтобы уйти от проблем с населением.

— А вокруг Либавы не латыши живут?

— Живут. Но в самом городе нет сильных позиций остзейских немцев, с которыми надо считаться. А поверьте — там все очень непросто. Тем более что многие из них исправно служат по многим ведомствам.

— Боже, — покачал я головой с улыбкой. — И из-за этого такая суета? Владимир Александрович, вы никогда не слышали оборот: «уволить на повышение»?

— Как-как? — переспросили два брата. — Нет.

— Вся эта проблема не стоит и выеденного яйца, — еще шире улыбнулся я. — Утверждается план реставрации города. Под него попадают дома, которые в руках проблемных персон. Им предлагается компенсация в Одессе, Севастополе, Новороссийские и так далее. Земля и денежная компенсация под строительство. Но площадью в два-три раза больше. И все. Почти никто бухтеть не станет. Одесса-то сильно лучше Риге по климату и там интереснее торговля. Сколько там в Риге населения?

— Около двухсот пятидесяти тысяч, — почти на автомате озвучил Николай Николаевич.

— Многовато. Да. Но ничего. Это в любом случае радикально дешевле, чем строить новый порт. Можно хоть всю Ригу так переселить. А вместо старых горожан заселить выходцев из Питера, Москвы, Твери, Владимира, Ярославля и прочих подобных мест. С крестьянами из округи поступать так же. Их же мало. И можно нарезать наделы в хороших местах на юге.

— Не поедут, — покачал головой Владимир Александрович.

— Там налоговые каникулы на пять лет. Здесь — принудительное взыскание недоимок и тотальная ревизия.

— Жестоко, — улыбнулся Николай Николаевич.

— Слишком жестоко, — недовольно покачал Владимир Александрович. — И я отказываюсь в этом участвовать. Государство не должно так насиловать свое население.

— А это и не насилие.

— Как не насилие? Вы же срываете людей с насиженных мест и отправляете черт знает куда!

— В случае тяжелого потрясения наши окраины могут полыхнуть. Так?

— Не могу знать. — уклонился от ответа Обручев.

— Полыхнут. И придется вводить войска. И стрелять, резать, вешать. Много. А теперь ответьте мне как на духу — что лучше. Подавлять восстания и бунты или в качестве профилактики иссекать нарыв, давая гною выйти?

— Вы говорите о людях!

— Я говорю о социальных процессах. Или скажете, что по существу я не прав?

— Не скажу, но… это звучит ужасно.

— Нельзя допускать компактного проживания протестного населения. — грустно улыбнулся я. — Это потенциальные нарывы, которыми обязательно воспользуются наши враги.

— И сколько будет стоить это переселение?

— Сильно дороже строительство нового порта такого масштаба. Я думаю, что двадцать миллионов можно вполне уложиться. Рига не Санкт-Петербург. Я не думаю, что там есть хотя бы один жилой дом, который бы можно было оценить в миллион. Если выбьем хребет — лобби остзейских немцев, то с остальными будет попроще. Ну что вы так на меня смотрите? Ни англичане, ни французы никогда не брезговали такими мерами. Почему же там стеснятся?

— Может быть, потому что мы лучше?

— Лучше в чем? В неспособности распорядиться своей собственной землей? Хочу напомнить вам, Владимир Александрович, что Рига и вся Прибалтика были куплены Петром Алексеевичем у шведской короны. Вы же рассуждаете так, словно эта земля принадлежит тем людям, что на ней проживают. Мы и так были слишком добры к ним. А что взамен? Для местного населения мы враги. Все, кто их колотил, был любим. Мы же — враги.

Он промолчал.

Нахмурился, но промолчал, хотя было видно — в нем все еще гуляют идеи 1860-х. В том числе связанные с национально-освободительными идеями.

— Не желаете ли прокатиться? — указал я на автомобили. — И вы, Николай Николаевич…

[1] 5–10 дюймов это 12,7–25,4 см. 10–20 дюймов это 25,4–50,8 см.