27 апреля 1893 года. Гатчина

Я стоял у окна и ехидно улыбался.

Меня не видел никто. Наверное. Впрочем, плевать. Все равно никто не понимал моего настроения сегодня.

День рождения и день рождения.

Мой.

Я только что выпил рюмочку, чокнувшись с зеркалом, и поздравил себя с Днем Победы. А потом расхохотался. Меня накрыло. Потому что я вдруг осознал — день моего рождения и есть День Победы. Если считать по новому стилю.

Вот и стоял довольный, как начищенный золотой. Прикидывая, впрочем, как свалю из Гатчины сразу после официальных мероприятий.

А пока — пора.

Я вышел из своих покоев и направился в зал.

Мой мундир морского лейтенанта был безупречен, но… я не мог оставить этот день без выходки. Никак не мог. Устраивать ее в церкви выглядело глупо. Поэтому принарядился я именно сейчас — к праздничному обеду.

Вместо обычных сапог, положенных по уставу, надел ботфорты начала XVII века. Их для меня сшили по образцам, найденным во Франции. Живым. То есть, музейным. Поверх мундира я накинул накидку с крестами. Вроде той, в которой королевские мушкетеры щеголяли в советской экранизации. На голову взгромоздил широкополую шляпу с пером. На пояс же нацепил клинок. Не реплику. Оригинал. Купил в частной коллекции тяжелую рапиру саксонской гвардии. Да, не то. Но эпоха и статус владельцев примерно совпадали.

Так что, вышел я из своей комнаты неотразимым.

Аж слуги шарахались от неожиданности.

И я их понимал.

Когда еще такое увидишь? Да еще с такой наглой улыбкой в тридцать два зуба.

Прошел по коридору и замер на пороге зала.

Шел-то я громко, и многие повернулись поглядеть — кто это там такой наглый. Повернулись к двери и замерли в растерянности.

Выдержав театральную паузу, я громогласно спросил, с вызовом:

— И как это понимать⁈ Мне сказали, что будет маскарад. А вы неодетые… время же, господа. Время.

Таких растерянных взглядов я давненько не видел. Некоторые же дамы почти сразу перешли в наступление, но не на меня, а на своих мужей. Глазки прищурились, губки поджались и было совершенно ясно — готовились начать припоминать все.

Мария Федоровна невольно улыбнулась. Покраснела от стыда, но улыбнулась. Прикрывая лицо руками. Отец же растерялся, казалось, пуще прочих.

— Ваше императорское высочество, — произнес с мягкой, вежливой улыбкой французский посланник маркиз Монтебелло, — вы позволите мне быть в костюме конца XIX века?

— Конечно, — без малейшего смущения ответил я и направился к родителям. — Судя по всему, у нас все гости будут в костюме конца XIX века. Один я тут века перепутал.

Кто-то из гостей хохотнул.

И зал начал оттаивать.

— Сынок, — тихо спросила императрица. — Зачем?

— Жизнь скучна, если в ней нет подвигов и приключений, — максимально пафосно ответил я.

— Так это шутка? — выдохнул папа, пару раз хохотнул и хлопнул меня по плечу. — Эко, ты учудил! Ну-ка, ну-ка, дай взглянуть. А это у тебя что за железка?

— Выкупил у частного коллекционера. Оригинального клинка мушкетеров времен Людовика XIII не нашел, но он той эпохи, просто саксонский. Думаю, в те годы они несильно отличались.

— Георгий Александрович, вы увлекаетесь эпохой Людовика XIII? — оживился французский посол.

— Не то, что увлекаюсь. Просто это последняя французская эпоха, еще славная и блистательная, но без этих жутких париков и странной моды его преемника одеваться по-женски для мужчин.

— Георгий Александрович, мода порой бывает странной.

— Мода — ветреная девица. За ней нужен глаз да глаз, чтобы чего не учудила.

Императрица едва заметно толкнула мужа, который разглядывал мой костюм. И Александр III громогласно произнес:

— Господа! Тишина господа!

Зал затих, хотя только-только начинал жужжать.

— Мы все сегодня собрались ради того, чтобы чествовать моего сына — Георгия, в день его рождения. И я хотел бы сделать это первым. Сынок, ты знаешь, я стараюсь не выпячивать и попусту не награждать своих детей. Вы все и так чрезвычайно высоко стоите. Однако на тебя пришло представление, и я не смог устоять от соблазна его подписать. За проект Всеобщей пенсии, которую уже претворят в жизнь, жалую тебе орден Святого Владимира четвертой степени.

Я смотрел на него равнодушно.

Да, Владимир как награда был хорош, но четвертая степень — низшая. Ее дают за выслугу и благотворительность, а не отличие. Точнее, и за отличие тоже. Но слишком уж все размыто там.

— Понимаю, — продолжил император, — стоило бы дать третью степень. Но, сынок, это очень важно. Я хочу показать этим, что ты делаешь должное — печешься о благополучии державы и нашего дома. То, чего я, как император, жду от всех членов фамилии. Это не нечто выдающееся. Это то, что и так каждый из нас должен делать.

Вот теперь я удивился.

Прям неподдельно.

Перевел взгляд на маму, которая стояла уже невозмутимой. Что говорило куда больше слов.

Пара секунд растерянности.

И щелкнув сапогами, что в ботфортах оказалось непросто, скорее громыхнув шпорами, я рявкнул:

— Служу империи!

— Не по уставу, — добродушно произнес император, — но сойдет.

И хлопнул меня по плечу.

Дальше — завертелось. Все, кто хотел вручить мне какой-то подарок, подходил и делал это. Больше всего я ждал дядю Лешу — прямо хотелось посмотреть на его лицо. Но, увы, он сказался больным, слегшим с температурой, и не смог приехать. Прислал представителя и подарил какую-то картину французского художника.

Обычная история.

Если бы не наша нарастающая вражда.

Да, могло статься и совпадением, но… осадок все равно остался. И сильный. В особенности у императора, который вот это понять и простить не смог.

Подарки были пустяшные.

Дорогие, да. Но… я их все определил мысленно в ломбард или на помойку. Не привык как-то. Факт. Местные такую муть очень ценили. А я — нет.

Самый ценный и желанный подарок «подогнал», к слову, Владимир Александрович. Он просто протянул мне конверт. Тонкий.

— Что это? — удивился я.

— Имя и адрес проживания художника, которого ты искал. Студента. Учителя не ценят его, так как он не работает с богатой гаммой эмоций. Но под твою задачу подходит безупречно. Старая манера письма. Любит детали.

— И он даже рисовать умеет? А то, понимаешь ли, я всех этих импрессионистов видеть не желаю. Сам-то ничего не употребляю, а на трезвую их работы выглядят так, словно ты еще не накатил.

— Иного бы не предложил. — хохотнул Владимир Алексеевич. — Мы едва ли сойдемся в оценке импрессионистов, но это не важно. Я рад, что ты все погружаешься в мир живописи.

— И скульптуры. — напомнил я.

— Он приедет через три недели, — закатив глаза, произнес дядя. — Да-да, я обещал. Но у него заказ затянулся.

— Вы о чем? — немного напряглась императрица.

— Я хочу свой дворец немного украсить. — пояснил я. — И подыскивал для этого художника со скульптором, обладающих подходящими навыками. В первую очередь не лепят мазни.

Она прищурилась, но промолчала.

Судя по нашей с дядей беседы, я опять что-то затеял, но моя улыбка в тридцать два зуба дала ей понять — не скажу. Сюрприз будет…

Где-то через час дядя Вова опять ко мне подошел, уже с бокалом шампанского. И вроде как невзначай спросил:

— Жорж, до меня доходят слухи, что ты учредил компанию со смешным названием.

— «Трое против ветра»?

— Да, — расплылся в улыбке дядя. — Это, я скажу тебе, странная компания. Два еврея сахарозаводчика и ты.

— Мы нашли удивительное взаимопонимание со Львом Израилевичем, а потом с его братом.

— В самом деле?

— Конечно. Мы сошлись на любви к французам. Внезапно оказалось, что чем больше они нам платят денег, тем больше мы их любим.

Владимир Александрович хохотнул.

— Но они евреи! — парировал дядя. — Ты не боишься, что тебя осудят в Свете?

— Евреи? — максимально наигранно удивился я. — Ничего подобного не слышал. Они занимаются выделкой сахара и торгуют зерном. Мне всегда казалось, что этот народ называют промышленниками и купцами.

— Да, но они евреи.

— Дядя, вот скажи мне, это имеет на самом деле хоть какое-то значение?

— Конечно!

— А я вот думаю, что нет. Если человек живет в местечке и во всем слушается своего раввина, не принося никакой пользы для России — вот это — еврей. А заводчик и купец — считай русский. Ибо польза от него для России немалая.

— Хорошо, иначе спрошу. Купцов, которые торгуют зерном много. Почему ты связался с этими двумя?

— Они мыслили прогрессивно. Лев Израилевич Бродский понял меня буквально с полуслова. Понимаешь, если продавать зерно — это одна цена. А за муку платят совсем другие деньги. Но более половины рынка зерна в России контролируют иностранные компании. Так получилось. И зачем им платить больше нам? Им выгоднее скупать именно зерно и лучше через своих агентов на местах, чтобы дешевле, не так ли? Ну и, если уж говорить по существу, треть нашего рынка держит компания Луи Дрейфуса — французского еврея.

— Ну… — задумчиво протянул дядя. — А им это зачем? Просто надавил, как ты умеешь?

— Дядя-дядя, — покачал я головой. — Курочка, которая приносит золотые яйца, должна делать это весело и с песней, а не из-под палки. Нет. С одной стороны, конечно, мое вхождение в дело сильно облегчило их жизнь. Прям очень. И да — я поставил условие: они работают со мной, а не и со мной тоже. Поэтому в синагогу они ходят. Боже упаси их ограничивать. Но раввина слушают только в духовных вопросах. И если я узнаю, что они советовались с ним по финансовым делам, тем более касающихся меня… это будет концом сотрудничества.

— Звучит как начало остросюжетного бульварного романа, — хохотнул Владимир Александрович. — Что же ты такое им предложил?

— Деньги дядя, деньги, — улыбнулся я. — Ты же знаешь, что в ежедневной газете Суворина по воскресеньям идет розыгрыш «Промышленной лотереи»?

— Да, но это же муть. Там и деньги маленькие, и дела грязные. Что она может дать?

— В какой-то мере я тоже люблю французов. Если они трезвые и не под кокой.

— Да хватит уже ерничать. — отмахнулся он.

— У французов я взял китайскую модель лотереи. Она у них уже лет триста. Забрал и приспособил к нашим реалиям.

А дальше я рассказал Владимиру Александровичу правила Спортлото 6 из 49. Ничуть не погрешив против правды. Корни у нее действительно китайские, и пришла она через французов. Но реализация отличалась.

— Первый тур — ничего. Почти никто ничего не купил. Дюжина билетов разошлась. Но приз-то за первое место фиксированный в тысячу рублей. Пришлось через подставное лицо устраивать выигрыш. Один. А потом в газете про это написать. На второй тур, через неделю, пришло уже несколько тысяч питерцев. Первое место опять пришлось имитировать, но настоящие выигрыши меньшего пошиба уже пошли. С третьего тура помогать не требовало. Сейчас же воскресный номер «Новое время» выходит тиражом в двести пятьдесят тысяч, против двухсот тысяч в обычные дни. И Суворин подумывает, чтобы увеличить тираж до двухсот шестидесяти.

— А лотерея?

— Запустилась. Прогрелась. И теперь исправно работает, расширяя участников. Билет стоит десять копеек при себестоимости его в одну десятую копейки. Продается сейчас около ста — ста двадцати тысяч билетов. Это десять — двенадцать тысяч рублей. Треть мы забираем на нужды лотереи и инвестиции. Остальное пускаем на призовой фонд. Люди видят — выигрыши случаются. Причем большие. Мы же их не обманываем. И вообще — действуем публично и максимально прозрачно, приглашая известных адвокатов заверить розыгрыш. Так что, — развел я руками. — «Промышленная лотерея» предельно чиста, к деньгам ни у кого вопросов нет, и они капают. Сейчас стабильно по десять тысяч в месяц. И сумма растет. Понимаешь? Мы планируем запустить ее в десяти крупнейших городах страны и к концу года дойти до восьмидесяти — ста тысяч ежемесячных инвестиций.

Дядя молча потер лицо.

Было видно, что он невероятно встревожен и взволнован.

— Ну Жорж ты и даешь. — наконец он произнес.

— Как ты понимаешь, Владимир Александрович, я дал им финансирование нашей задумки буквально из воздуха. И они согласились. Никаких банков. Никаких кредитов. Просто немного фокусов. А ручки-то вот они.

— И какая цель?

— Мы хотим постепенно перехватить все южное направление торговли зерном и вывозить только муку. Причем по возможности высшего сорта. Это выгоднее.

— Поэтому вы строите эти странные штуки?

— Дебаркадеры. Да. Судостроительные мощности или заняты, или дороги, поэтому я предложил отливать в два приема дебаркадеры из железобетона. Сначала внешнюю защитную чашу, в которую побольше щебенки сыпать. Потом укладывать толстый слой битумов по грубой ткани. Пропаивая их. И монтировать уже внутренний — основной слой, связанную с внешней частью арматурой. Это оказалось существенно дешевле и проще изготовления таких посудин из железа. Внешняя опалубка возводится. Вяжется каркас из арматуры и проволоки. Ставится внутренняя опалубка. Совокупно — подготовительные работы где-то недели три-четыре. Потом заливка с вибрацией. Как схватилось — разбор опалубки и монтаж под новую чашу. А эту оставляют на отстой — чтобы прочность набрала. Потом обработка поверхности и укладка гидроизоляции. Дальше вязка нового каркаса, установка новой опалубки. И вторая заливка. Месяца через три после начала — спуск бетонного дебаркадера на воду. Сейчас у нас пока трудится одна линия, и мы спускаем по одному дебаркадеру в месяц, но к концу года собираемся развернуть пять линий, доведя до шестидесяти дебаркадеров в год.

— Это все крайне интересно, — со скучающим выражением лица произнес Владимир Александрович, — но вы не ответили — зачем они вам.

— На них мы будем ставить большие ветряные мельницы. — улыбнулся я. — И размещать вдоль берега, чтобы бесплатно молоть зерно вальцовыми станками. Да с рассевами, простенькими элеваторами ковшовыми и прочими удобствами. За год такая платформа должна дать по расчетам от шестидесяти до восьмидесяти тысяч пудов муки первого и второго сорта. За этот год мы штук двадцать пять — тридцать их построим. За следующий — еще шестьдесят. В 95-ом году мы уже выйдем на пять-шесть миллионов пудов муки в год. В масштабах зерновой торговли покамест капля в море, но капля уже большая и заметная. Лет через десять мы хотим занять треть нашего зернового рынка и почти весь южный, выдавив оттуда и Луи Дрейфуса и прочих.

— Ого… угу… — покивал дядя, прикидывая деньги.

А они получались хорошие.

Мука стоила минимум на двадцать процентов больше, чем зерно. А первого сорта порой и вдвое дороже шла. Поэтому это сулило поистине огромные деньги — десятки и десятки миллионов ежегодной прибыли только в этой конфигурации.

— А четвертый вам в компании не нужен? — наконец задал свой главный вопрос Владимир Александрович.

— Дядя, компания называется «Трое против ветра». Если хочешь войти четвертым, то струя должна быть мощной. Иначе самого обрызгает.

Он хлопнул глазами и заржал. А потом максимально серьезно произнес:

— Поверь Жорж, струя будет мощной. Денег я много не привлеку. Мои связи в этом плане контролируют французы, и им действительно неинтересно покупать муку. Но я смогу кое-что привлечь. Миллион-другой. Главное же в ином. Все зерно будет наше. Понимаешь? Все. Я найду способ надавить на губернаторов, что позволит зерно не перекупать, а скупать на местах.

— Это дополнительные расходы.

— И дополнительная выгода. Тем более что команды перекупщиков отойдут нам в наследство, — криво усмехнулся дядя. — Им все равно на кого работать.

Я хмыкнул.

Экспорт зерна достигал ста пятидесяти — ста восьмидесяти миллионов пудов ежегодно. Если же вывозить только муку это позволяло буквально из воздуха «родить» от сорока до восьмидесяти миллионов дополнительной прибыли. Без учета выгоды от перекупа. Сам же перекуп можно было организовать заодно как мощную социальную страховку от голода. О чем я дяде и рассказал. Дескать, сейчас скупщиков зерна ненавидят. Потому что они что хищники или даже падальщики. Если в голод мы будет раздавать зерно, то нас будут считать благодетелям.

— Просто так раздавать? — прям не на шутку испугался дядя.

— Зачем? Будем давать крестьянам работы посильную. А из-за голода экспортную цену на муки поднимать будем. Через что компенсировать недостаток прибыли. Пускай за наш голод платят французы и немцы, не так ли?

— А что за работы?

— Да мало ли? — пожал я плечами. — В каждой губернии это будет что-то свое. Думаю, самым актуальным станут дороги. Мосты они не потянут — квалификация не та. А дороги приводить в порядок смогут. Насыпи возводить, водоотводные канавы капать, щебенку поверх насыпи раскидывать. Ту самую щебенку колоть на местах добычи.

— В степи с этим скверно будет. Щебенку очень издали придется возить. Дорого.

— В степи мы их на лесопосадки поведет. Голод ведь у нас в основном весной и летом. Самое то. Пускай прудики копают да лесополосы сажают. Им же потом лучше будет.

— Это еще почему?

— Лесополосы от ветров защищают, что снега сдувают. Земля оттого лучше родит. Прудики же влагу задерживают и помогают в засуху. Да и вообще так можно на степь от леса наступать. Или от степи на полупустыни. Труда это все требует много, но он-то как раз будет в достатке. — улыбнулся я.

— В полупустыни ты тоже собираешь копать прудики и сажать леса? — улыбнулся дядя, представлявший себе неплохо те почвы.

— Нет. Зачем? В сам песок надо траву закапывать сухую. Квадратами ее выкладывать шагов пять на пять или около того… — начал рассказывать я схему, которую видел в китайском ролике борьбы с пустыней там, в XXI веке…

— И да, Жорж, давай уже компанию назовем как-то поприличнее?

— Как?

— Ну, не знаю. Пусть будет Парус.

— Капитан-капитан, наши паруса чем-то наполнило! И это не ветер!

— Жорж! — воскликнул дядя и заржал.

Мария Федоровна же и Александр Александрович наблюдали эту беседу со стороны. И только диву давали. Их сын что-то рассказывал. Дядя проявлял живой интерес. Периодически смеялся, причем искренне. И вообще, чем дольше шел разговор, тем сильнее он походил на кота возле корыта со сметаной.

— Поразительно… просто поразительно… — тихо констатировала императрица. — Интересно, о чем они так оживленно беседуют?

— Со старшим нашим Владимир так никогда не разговаривал. Чинно — да. Но не так.

— Не надо о больном, — покачала головой Мария Федоровна. — Может, там и правда приворот? Ну с ума же сходит? Надо бабку какую поискать надежную.

— Не дури!

— Он ведь точно что-то учудит. Ей-ей!

— Милая, давай подождем этой истории с научными публикациями. Это сущий ужас. Скандал будет на всю Европу. Но Ники должен остыть. Уважаемые же люди скажут: не надо.

— Если это приворот, то он отмахнется от статей как несущественных. Лишь брата возненавидит.

— Боже… боже… как же я устал от всего этого…

— Крепись. Боюсь, что нам действительно придется с этой Консуэло решать вопрос. И тут нужно крепко подумать — как. Отменять старые законы или вводить эту игру с дарованием титула?

— Ничего отменять я не буду!

— Только я справлюсь в издательстве Альманаха Гота о том, какие правила внесения в него…