23 апреля 1893 года. Гатчина

— Щенок! — процедил император, глядя в дверной проем, куда минуту назад вышел его сын.

— Твой щенок. — поправила его Мария Федоровна.

— О да, это многое меняет!

— Это меняет все, — равнодушно заметила она и вышла в коридор. Но не стала удаляться, а подошла к окну напротив дверей и выглянула во внутренний двор. Туда, где стояли автомобили.

— Уезжает? — спросил Александр Александрович. — Наговорил гадостей и бежать?

— Как ни странно — нет. Ты видел его новые самоходные экипажи?

— Да и черт с ними! Ты действительно хочешь поговорить о них⁈ Сейчас⁈

— А подойди, погляди.

— Ты серьезно⁈

— Погляди, прошу.

Император нехотя встал и подошел к ней. Выглянул в окно и нахмурился. Потому что вид эти экипажи имели совсем другой, нежели раньше. И они сейчас парковались недалеко от ворот — быстро и легко.

— Надо на них прокатиться.

— Минни!

— Что Минни⁈ — вдруг резко похолодел ее голос. — Он на них за два-три часа доезжает из города. В Петергофе, да и здесь — отличное решение для разъездов. Или тебе нравится трястись часами напролет в телегах.

— Ну какие телеги? У нас же отменные кареты. Очень мягкие и удобные.

— Что не исключает времени, которое мы тратим на дорогу.

— Милая, ты уверена, что хочешь сейчас говорить про это? — излишне нервно спросил император.

— Пожалуй, ты прав, — кивнула Мария Федоровна и, вернувшись в кабинет, села в кресло. Чинно. Собрано.

Александр Александрович последовал за ней.

Прикрыл за собой двери и тоже сел в кресло, а не на свое рабочее место.

— Итак, — начала она, — у нас сложилась совершенно трагикомическая ситуация. Старший сын готов пожертвовать империей и династией ради любви. Его младший брат готов пожертвовать традициями и любыми условностями ради империи и династии. Ей богу у Всевышнего странное чувство юмора.

— Погоди, — подался вперед император. — Ники же разорвал с Алисой.

— Я только вчера узнала о том, что ничего подобного. Он просто теперь таиться от нас. Месяц назад он с ней даже встречался в Варшаве. О чем они говорили никто не знает, но они встретились. Тайно.

— Может быть, он хотел с ней попрощаться лично?

— Она прислала ему большое письмо неделю назад. Содержания я не знаю. Только факт его существования. Что прозрачно намекает на продолжение отношений. Да и Ники наш обычно так тяжело все переживал, а тут ходит бодрым и даже окрыленным. Он что-то задумал. Что-то скверное.

— Милая, ты вечно нагнетаешь, — покачал головой Александр III.

— Я распорядилась приставить к нему филеров.

— ЧТО⁈ — ахнул император.

— Я хочу знать, что он делает. — холодно и жестко ответила Мария Федоровна.

— Он будущий император. Ты в уме ли?

— Он пока еще мальчишка, который не может справиться со своим естеством.

— Минни! — грозно произнес, почти прорычал император. — Ты сегодня же напишешь кому следует, и от него отзовут филеров.

— Нет.

— Тогда это сделаю я! Это недопустимо!

— Недопустимо, когда наследник престола думает промежностью. — процедила Мария Федоровна.

— МИННИ! — рявкнул Александр III.

— Итак, — предельно ровным голосом произнесла она. — Возвращаемся к ключевому вопросу. Наш старший сын и наследник одержим любовью и начал против нас бунт. Наш средний сын одержим какой-то неестественной рациональностью и готов ради интересов империи и династии пренебречь любыми традициями и обычаями. И они оба закусили удила. Повторяю — оба. Что делать будем?

— А младший? Он, я надеюсь, сохранил здравомыслие?

— Он пока еще слишком юн, — скривилась Мария Федоровна. — Но его наклонности таковы, что он скорее пойдет по пути Ники. Натура чувствительная, увлекающаяся, легко подпадающая под чужое влияние. Боюсь, если ему встретится такая же смазливая мерзавка, как эта Алиса — пропадет.

— Дожили. — покачал головой отец семейства.

— Дожили, — согласилась жена. — Хотя я бы напомнила тебе, мой милый, что твой братец начал практически открыто манкировать твоим сыном, всячески его затирая. И даже жалуясь тебе на него.

— Но он же правда называет его боровом!

— Но он же и правда боров! — улыбнулась Мария Федоровна. — Впрочем, он никогда этого не делал в глаза или так, чтобы Алексей слышал. К тому же называть его так наш Жорж стал после того, как дядя «потерял» пару рапортов Макарова, с просьбой о зачислении мальчика на службу, и перевел в столицу мужа Медеи. Да как! На то самое место и должность, куда Макаров просил поставить Жоржа. Ты понимаешь? Эту войну начал не наш сын.

— Ну конечно, — буркнул император. — Ты же сама рассказывала, как он отзывался о брате. Да и про его выходку, когда вышел из поезда в столице. Дескать, воняет потухшим флотом.

— Он это все говорил строго лично и ограниченному кругу лиц. Более того, еще в дороге утверждал, что дядя станет его затирать. Потому что здоровый и активный Романов на флоте попросту не нужен. Он будет задавать слишком много вопросов. В поезде. Мне и дяде Мише. Мы приехали и его прогноз полностью сбылся.

— Мы с тобой обсуждали Лешу. Я не могу его уволить! Просто не могу!

— Мы обсуждали. И ты с нашего разговора не вызвал его ни разу сверх положенного. Почему?

— Милая… ну зачем ты начинаешь снова?

— Потому что мы теряем сына, — холодно и жестко процедила Мария Федоровна. — Что будет, если Ники сорвется и последует за Михаилом Михайловичем?

— Связь с Алисой — не морганатический брак!

— Связь с Алисой — прямое нарушение твоей воли. И он уже ее нарушил. Что будет дальше? На что он решится? Ты знаешь? Я — нет. А Жорж?

— Ей богу, лучше бы он сидел под юбкой у своей поэтески! — в сердцах воскликнул император.

— Весь ужас ситуации заключается в том, что он отчаянно рационален и разумен в своих оценках. — грустно произнесла мама. — И это ужасно.

— Не то слово… — тихо буркнул император.

— Мне тут шепнули на ушко, что железный Отто зашевелился в своем лесу.

— Он еще жив?

— Представь себе. — криво усмехнулась Мария Федоровна. — Черти никак не могут затащить его в ад — отбивается. Впрочем, ему недолго осталось, здоровье уже не то.

— Смешно… и грустно. Ну так и что? Что заинтересовало его? Дурная выходка Ники?

— О нет… Ники ему неинтересен совершенно. А вот Жорж — да. Он, как мне шепнули, назвал его среди своих вольтерьянцем старой закалки, птенцом гнезда Екатерины и выкормышем старого Фрица. Более того, он даже стал прощупывать повод для поездки в Россию. Павел Андреевич, посол наш, мне эту всю историю и рассказал, добавив, что сын этого чудовища справлялся о том, как отнесемся мы к этому визиту. Дескать, ностальгия отца замучила. Хочет посмотреть на город, в котором столько лет трудился.

— Скажи на милость, — покачал головой Александр III. — А что кайзер?

— Просил посодействовать и уважить старика.

— И ты считаешь, нам нужно пойти навстречу?

— Я бы хотела поглядеть на их встречу

— Вольтерьянец старой закалки, — медленно произнес император, словно пробуя на вкус.

— Точнее и не скажешь, милый. Будь уверен, если бы он командовал войсками на Балканах в семьдесят восьмом году, то просто потерял бы приказ, требующий остановиться. Взял бы Константинополь с проливами. А потом лишь развел руками.

— И может быть, был бы прав.

— Да⁈ — неподдельно удивилась Мария Федоровна.

— Я неделю назад разговаривал с дядей Мишей. Помнишь — мы долго сидели в кабинете и пили… чай.

Мария Федоровна недовольно поджала губы, но кивнула.

— Он мне пересказал свою беседу с Жоржем по поводу той войны. И он с ним согласился. Не сразу, но согласился. Наша нерешительность, бестолковость всей кампании и войны, а также откровенная измена Горчакова все испортила.

— Он согласился? –удивилась императрица.

— Полностью. Они на твой день рождения разговаривали. С тех пор он походил по уважаемым людям. Поспрашивал. Не оценок. Нет. Проверял факты. И все сходилось. Чем дальше, тем точнее.

— И что мы будем делать?

— Не знаю, — устало произнес Александр. — Ты же понимаешь, я это не могу признать публично. Но и не признавать это нельзя. Проклятье! — внезапно воскликнул император и ударил кулаком по столу. — Тогда казалось все иначе.

— Вольтерьянец старой закалки, — тихо повторила Мария Федоровна, беря папку, которую оставил сын.

Первым лежал лист с выпиской норм классического библейского канона. Развернуто. И там явно разрешаются двоюродные браки. Потом выписка из практики Эфиопской православной церкви, той, что не приняла Никейский собор. А там, на минуточку, имелся совершенно жуткий запрет на брак в пределах семи поколений.

Это несколько раз подчеркнуто и подписано «древний обычай».

Она отложила этот листок. Под ним начиналось кошмарное. Георгий брал самые значимые и хорошо известные рода в истории Европейской цивилизации, подчеркнуто не касаясь Романовых, и собирал их в сводные таблицы.

Указывал степень родства.

Где-то прямо родителей, где-то копал более глубокого. Но везде, где были данные.

Дальше шла оценка личности и деяний. Кратко, жестко, цинично… до зубовного скрежета. И глядя на эти таблицы становилось понятно: практика браков на двоюродных и троюродных родичах, распространенная среди аристократов Европы, глубоко порочна.

Двадцатый лист лег на стол.

И бледная как мел Мария Федоровна взяла в руки новый слой доклада, который Жорж не сделал. Он свел все научные данные, которые существовали на начало 1893 года от Менделя до Вейсмана и ван Бенеда. Кратко. И обобщил их. А потом сделал на основании их вывод, в котором сформулировал позицию XXI века.

Упрощенно.

В чем-то даже маргинально и необоснованно. Но предельно доходчиво и целостно.

Через то, что ребенок может уродиться не в маму или папу, а в деда или бабку он вывел «доминантный и рецессивный наследственный признак», названный им геном. Через произвольность и смешанность результата, указал на случайность наследования. Через наличие новых, необычных признаков и изменчивость старых указал на «мутации».

Но самое важное — смог буквально на пальцах доказать, чем опасен инбридинг. С одной стороны — да, он позволял закрепить нужные признаки и стабилизировать их в потомстве. Через что, например, можно путем обычного отбора получить растения с нужными свойствами. Но, с другой стороны, появлялись и опасные последствия, а именно накопление и закрепление негативных качеств. В первую очередь наследственных болезней. И если с лошадьми, работая на большой выборке, это можно компенсировать, ведя отбор и кобыл, и жеребца, не допуская брак до размножения, то с людьми такое попросту не работает. Потому как вся популяция нового поколения получает шанс на продолжение рода. Что не позволяет отсеивать брак и улучшать породу. И даже напротив, ведет к ее ухудшению. Вырождению.

С позиции XXI века многое в его тезисах выглядело бы голословным, а что-то даже утрированием или ошибками. Но в целом для 1893 года — отлично! Особенно в формате подаче. Максимально просто и доходчиво с примерами из жизни. Хотя Мария Федоровна и морщилась в тех местах, где он слишком быстро переходил от разведения коней к селекции Габсбургов…

— Ты сама не своя, — произнес император, когда она положила на стол последний листок.

— Прочти, — тихо произнесла она, махнув рукой в сторону доклада Жоржа.

— Ну уж нет! — решительно отказался Александр III. — Если уж ты сидишь такая бледная, то я точно это читать не буду. Еще аппетит потеряю.

— Ну да, ну да, — покивала он, не глядя на мужа.

— Что же так такое⁈ Ну же! Не томи!

— Там доказательство его правоты в отношении женитьбы. — шепотом ответила Мария Федоровна. — Духовное, практическое и научное.

— Минни! Ну что ты такое говоришь⁈ Какой правоты⁈

— ЧТО МИННИ⁈ — рявкнула она, вставая. — Читай! Сиди и читай сам, если не веришь мне! Боже… Боже… это какой-то кошмар! Ужас! — запричитала Мария Федоровна, заметавшись по комнате.

Ее накрыло состояние близкое к панике.

Наконец, она вышла. Чуть постояла у окна. Вернулась. Собрала бумаги, аккуратно, видя, что мужу они неинтересны. И унесла.

Александр Александрович же молча проводил ее испуганным взглядом. Никогда прежде он не видел жену в таком состоянии. НИ-КО-ГДА… и это пугало…

Он тоже вышел из кабинета.

Закрыл дверь.

И не спеша пошел во двор. Там Георгий и его люди все еще копошились вокруг самоходных колясок. И ему захотелось прокатиться. Осознал, что капризничал из гордости скорее. Что, дескать, невместно. А тут, на фоне этих потрясений, махнул рукой. Да и кто их в Гатчине увидит? Здесь все свои…

Спустя сутки в приемных покоях императрицы.

Мария Федоровна вошла и оглядела трех мужчин, вытянувшихся при ее появлении.

Вице-президент Российской академии наук Яков Карлович Грот, за ним непременный секретарь той же организации, который отвечал за все повседневные работы — Александр Александрович Штраух. И ординарный академик по зоологии, главный и горячий сторонник теории Дарвина в России Александр Онуфриевич Ковалевский.

Они смотрели на императрицу и ровным счетом не понимали, зачем их самым срочным образом вызвали в Гатчину. Гадая, в чем они умудрились напортачить.

— Господа, — произнесла Мария Федоровна и кинула на стол папку, которую принесла с собой, — прошу ознакомиться. Там три копии, разобранный по малым папкам. Каждому — своя.

После чего присела в удобное кресло и, казалось, потеряла всякий интерес к гостям. Начав листать какие-то французские журналы.

Эти трое пожали плечами и сели читать. Рядком.

Поначалу — ничего.

Потом начали переглядываться. Не то удивленно, не то встревоженно, не то испуганно. Сразу и разберешь.

Наконец, когда Штраух закончил, последним из них, Яков Карлович, спросил:

— Ваше императорское величество, что сие?

— Изыскание моего сына. Георгия. У нас с ним возник спор по поводу невесты, и он таким образом дал отвод всем моим кандидаткам. Что думаете?

— А что мы должны думать? — осторожно осведомился Грот.

— Если это изыскание опубликовать, то как на него отреагирует научное сообщество?

— Будет грандиозный скандал, — осторожно заметил Штраух.

— Но научное сообщество примет изыскание с восторгом, — добавил Ковалевский. — Особенно Томас Гексли, бывший председатель Королевского научного общества. Да и в Париже встретят с овациями. Это первое изыскание такого рода. Дерзкое, но стройное и сводит довольно много старых изысканий в единую картину.

— Вы готовы привести это в порядок и опубликовать? — спросила императрица Ковалевского.

— От своего имени? Упаси боже! — замахал он руками. — Меня общественность уничтожит.

— Зачем от своего имени? — улыбнулась императрица. — Авторство этой статьи мы припишем несуществующему юноше из Парижа. Пусть он и принимает удар общественного негодования. Или даже не так. — криво усмехнулась Мария Федоровна. — Мы подберем правильного кандидата на такой удар, от имени которого вам и придет письмо со статьей. Вас же, как и всякого, кто это станет публиковать и комментировать, я возьму под свою защиту. Ибо негоже ученых обижать. Главное — сделать это как можно быстрее.

— Почему, если нам будет позволено узнать? — поинтересовался Грот.

— Мой старший сын увлекся женщиной с наследственными заболеваниями. Увещеваниям семьи он не внял. И я хочу ему положить на стол научное издание, дабы он одумался.

— Я могу в течение недели привести материалы к академической форме, — произнес Ковалевский. — И еще неделя мне потребуется на перевод и отсылку работы Томасу Гексли. Уж будьте уверены, он хоть и старый, больной человек, но он все еще натурально бульдог с удивительной хваткой в делах и за такой текст порвет любому. Его научная репутация безупречна, а характер таков, что он даже не испугается даже королевы. Он для страха слишком стар. Месяца через два-три публикации должны появиться.

— Действуйте. — решительно произнесла Мария Федоровна.