25 апреля 1894 года. Санкт-Петербург

Я пил чай.

Да, необычно.

Решил сменить ассортимент напитков.

Хуже того — не просто чай, а травяной набор. Успокаивающий. С мятой, мелиссой и прочими подобными штучками, собранном на иван-чае.

Те галлюцинации, которые я поймал возле Исаакиевского собора, мне не давали покоя. Рационализировать их я даже не пытался. Было очевидно — заигрался. Вот и подтекать крыша стала.

Потому и занялся здоровьем самым решительным образом.

Прогулки.

Много прогулок.

Горячие расслабляющие ванны.

Массаж мягонький такой, релаксирующий. В исполнении нежных женских рук.

Ну и отвары…

Это помогало.

Сон стал приходить в норму и вместе с ним накатывать какое-то странное умиротворение. Словно жизнь проступала не такими яркими красками. Видимо, вариант каких-то седативных эффектов… ну или как они называются по-научному?

А в верхах, напротив — шел ураган.

От моего доклада.

Сначала просто вскипело. Кулуарно. И Чихачев попытался это все замять. Однако ничего не вышло. У Суворина в «Новом времени» дал интервью «офицер, близкий к престолу». И им был не я, что особенно приятно.

Кто?

Да плевать.

Главное, что он выкатил мой доклад, особенно едко отмечая мой вывод, связанный с Крымской войной. И пошел еще дальше. Он заявил, что эти моряки списали себя на берег, так как испугали морской качки…

Тут-то все и началось.

И Суворин справлял без меня, подкидывая на вентилятор, как опытный золотарь. Ну и я чуть-чуть добавил. Самой едкой фактуры, канализировав «славные традиции Нахимова» в великого князя Алексея Александровича. В лоб, но без имен. Которые, впрочем, они никому и не требовались. «Великий покоритель недорогих женщин и фуа-гра под игристое» был широко известен публике именно в этом амплуа. Просто раньше как-то осторожничали…

Папу от всего этого шума оградили.

Мама распорядилась, да и он не давал себя попусту тревожить. Слушал врачей.

Точнее, жену.

В оригинальной истории она и не подозревала, что он так рано уйдет. Поэтому вмешивалась в режим минимально. Да, договорилась, чтобы позже трех часов не засиживался. И все. А тут — услышала меня и прям навалилась на императора.

Как итог Александр III прошел широкое обследование, которое показало весьма печальную картину. Серьезные проблемы с сердцем и артериальным давлением, ожирение и проблемы с почками, но не в первую очередь, а скорее в нагрузку. Основа, конечно, это проблема с сердцем, вызванная обжорством, алкоголем, табаком и сниженной физической активность.

Связи же с аварией 1888 года не наблюдалось. Да, травма поясницы тогда случилась. Но в случае повреждения почек это бы все развивалось совсем не так.

Как итог — после полуночи он больше не сидел вообще. Всякую силовую нагрузку оставил, так как сердце ее совсем не тянуло. Сел на диету с дефицитом калорий и сниженным объемом соленого. Уменьшил курение. И стал много гулять спокойным шагом.

И Мария Федоровна не давал ему ни одного дня пропускать этот режим. Заодно оградив максимально от разного рода потрясений. Что привело к удивительному делу — император доверил принимать решения тем, кто обычно лез к нему с пачками документов. Кто-то ведь должен был подписывать те бумажки.

И отлаженный механизм сломался.

Голова теперь болела у этих чиновников. Раньше ведь ответственность несли не они. А теперь приходилось думать… это было крайне неприятно и дискомфортно… Теперь же, когда поднялся этот военно-морской ураган, они натурально не знали куда деваться. Кадровые перестановки ведь не проведешь — это императора надо тревожить, а страшно — вон императрица волчицей смотрит. И приструнить меня не могли, равно как и Суворина. Просто опасаясь вовлечения Александра III…

— Как все прошло? — спросил Никита в конце прогулки.

— Переживаешь? Уж столько дней прошло.

— Не к добру такие видения, — серьезно произнес казак.

— Брось. Это все муть.

— Вы стольким врагам жизнь отравили, что я не удивлюсь их попыткам привлечь хоть чертей, хоть демонов.

— Это была обычная усталость.

— А если нет?

— Это бы повторялось и сводило меня с ума. А я внимательно слежу за происходящим.

— Вы уверены?

— Разумеется. Да и как иначе? Я — христианин. Грешный и далеко не самый лучший, но христианин.

С этими словами я достал нательный крестик, поцеловал его.

И замер.

Нижней его луч был отломан. Как? Спросите, что полегче. Может, скрытая трещина аукнулась. Может, часто изгибался по чуть-чуть под мундиром. Или еще что? В общем — я не знаю. Я и заметил-то это только что.

Казаки переглянулись.

— Ничего не говорите, — произнес я.

— Это тоже наваждение? — с сомнением в голосе спросил Никита, Ермолай же чуть улыбнулся.

— Именно так. Случайности и наваждение.

— А если нет?

— Скажи, ты хоть один раз в своей жизни встречал настоящего демона, ведьму, мага, домового, кикимору, вампира? А проявление божьей воли, которое можно было безошибочно отделить от случайности или наваждения? Или ты думаешь, что богу нужно прятаться в тенях, являя свою волю?

Никита хмыкнул и кивнул на меня.

— Что?

— Так вы и есть, Георгий Александрович, такой человек. Если бы все не происходило на моих глазах — никогда бы не поверил.

Я устало вздохнул и отвернулся от них к Неве. А он продолжал:

— Раньше ведь глянешь — неясно в чем жизнь теплится. Не человек, а цыпленок. И взгляд. Любопытный и подвижный, но слабый, испуганный. Что ребенок. Я же помню тот день. Упали вы тогда. И в вас словно все нутро заменили. Был кулеш, а стал какой-то огонь особый. Вы ведь и меня, и Ермолая тогда обошли. И помню, как вы смотрели… вы и сейчас также часто смотрите. Я такой взгляд только у казаков да горцев встречал, что с ножа кормятся. Да и то — далеко не у всех. У них борьба всякая вызывает какое-то странное веселье… восторг… счастье…

Я продолжал молчать.

— А потом, — добавил Ермолай, — вас словно выворачивать начало, словно вам в этой жалкой шкурке было тесно.

— Да, — согласился Никита, хохотнув, — как только ее не порвало.

— И было хорошо видно, как вы изнываете от своей немощи. Словно привыкли к другому телу, к другой силе, к другим движениям. — пояснил Ермолай.

— И вы все равно остались рядом? — глухим голосом спросил я.

— Так мы первое время псалмы читали и молитвы. — произнес Ермолай. — Тихонько читали, чтобы вы не видели и не слышали. Но вы на них никак не реагировали. И сами в храм ходили. Зевали там, правда, но в том беды никакой — тесно и душно. Мы и сами порой тем же грешим. Хотя отец Афанасий за сие ругал, дескать, грешники.

— А чего тут отпираться? — хохотнул Никита. — Грешники и есть.

— Зевота же — не беда. Ежели человеку в храме вздремнуть хочется — точно не нечисть. Спать там, где тебе не рады, мало кто пожелает.

— И все? Так просто?

— Чего мудрить-то? — улыбнулся Ермолай. — Ваша натура нам люба. От крестного знамени не дымитесь. Намаз не совершаете. Да и родичи… — осекся он.

— Говори уже, — хохотнул я.

— Вы простите, Георгий Александрович, но глянув тут на родичей ваших, мы ужаснулись. Почитай ни одного стоящего человека. Это же страшно… это же… мы вспомнили ваши слова о паровозе, что летит под откос.

— Что? Неужто совсем не одного?

— Мамаша ваша мало-мало делом занята, но по-своему, по-бабски. Дед старый, Михаил Николаевич понимание имеет. Да и все. Остальные же… и говорить не хочу. — махнул рукой Ермолай.

— А Александр Михайлович? Сынок Михаила Николаевича?

— Разумение есть, но дух слабый. Его братья еще слабее.

— А дядя Вова?

— А чем от Борова отличается? Гребет под себя и ни о чем ином не думает.

Я хмыкнул.

Все еще не поворачиваясь.

В голове предательски прошелестела мысль о том, что свидетелей нужно зачищать. Но я от нее отмахнулся. Ребята ведь сделали свои выводы и пошли за мной. Сами. И еще друзей-товарищей стали подтягивать.

Это ценно.

Это очень ценно.

Но…

— Это, конечно, забавно… быть единственным проявлением мистики в собственной жизни. — произнес я.

— Потому мы и встревожились.

— Благодарю, но мне просто нужно нормально отоспаться. Как вы видите — проблема не повторяется. Здоровый сон очень благотворно действует. А вообще, надо бы баньку и напиться, чтобы все эти глупости окончательно из головы выгнать.

— А монета на ребре?

И мысль о зачистке свидетелей проскочила в голове вновь. Впрочем, также быстро улетев. Я хотел было уже что-то сказать, как заметил пролетку. Открытую. В которой пассажиром сидел… Бисмарк.

Он для меня и человеком-то не был.

Образ.

Фигура истории.

А тут вот он — живой.

Пролетка подъехала.

Отто вышел.

Окинул взглядом нашу компанию, что стояла возле автомобилей у входа во дворец. И безошибочно выхватил взглядом меня. Кивнул. И направился именно ко мне.

— Доброго дня, Отто Карлович, — произнес я, делая шаг вперед и протягивая руку.

— Доброго дня, Георгий Александрович, — ответил он на русском, хотя и с заметным акцентом, принимая рукопожатие. — Признаться, совершенно отвык от такого обращения. Давно это было.

— Порой прошлое нас преследует, — заметил я с вежливой улыбкой, переходя на немецкий язык. — Прошу.

Мы прошли к парадному входу.

Я пропустил гостя вперед.

Тамбур.

Открылась внутренняя дверь. И Отто замер, издав какой-то кряхтящий, сдавленный звук.

Выждав секунд пятнадцать, я хлопнул его по плечу и произнес:

— Англичане придумали хорошую историю. Почему бы ей не воспользоваться?

Он хмыкнул.

Я обогнул его и пошел вперед. Прямо от дверей к лестнице. Говоря на ходу:

— Холл первого этажа я уже завершил. А дальше — пока все по-старому. В основном. Так что, если вам тут тяжко, поспешите за мной. Понимаю — зрелище не для всех. У меня даже мама перекрестилась, когда увидела. Хотя я ее заранее предупредил.

Бисмарк молча кивнул и зашагал следом. Быстрее обычного. Не удержавшись, впрочем, от того, чтобы чуть толкнуть левитирующий шарик у основания лестницы.

Мистер Моррис не подкачал, как и его работники, сумевшие в самые сжатые сроки выполнить первую очередь работ.

Плитку на полу заменили.

На белую.

Максимально белую, считай молочную. И крупную. Бесформенную. С тонкими швами. Из-за чего создавался эффект растрескавшегося каменного массива под ногами. В обычных условиях. Я же выделил техническое помещение, где стоял генератор дыма на базе «сухого льда». И он «пованивал», из-за чего пол был затянут таким рваным туманом, достигавшим щиколотки. Где-то погуще, где-то пожиже. Но он был и бросался в глаза. А чтобы опасный газ не накапливался, в той же подсобке находилась система вентиляции, которая откачивала этот самый газ, если он поднимался выше какого-то уровня. Ну и в самом холле кое-какая вентиляция имелась.

Совокупно это создавало эффект, будто бы ты идешь по чему-то белесому, парящему и бесформенному. Не по облаку, конечно, но все равно страшновато. Особенно из-за специфики освещения — не очень яркого, скрывавшего швы вполне надежно.

Причем это самое освещение тоже было крайне непривычно для местных. Я пожертвовал частью площади и сделал фальшивые стенки, за которыми и находились лампочки. Электрические. Только свет от них, передавался зеркалами, отражаясь вверх и вниз рассеянным потоком.

Вниз уходило минимум света.

Прям чуть-чуть.

И лишь для того, чтобы немного подсветить туман, идущий по полу, добавляя мистического, сказочного эффекта. Основной свет шел вверх. И очень грамотно распределялся. Создавая ощущение какого-то волшебного освещения, лишенного всякого источника света. Ну и теней. Их в холле не наблюдалось. Что в комплексе дополнительно давило на бессознательном уровне. Люди-то привыкли к теням, они же нас сопровождают постоянно. А тут их не было. И пола тоже не было.

Цвет я выбрал также предельно непривычный. Такой уклон в ультрафиолет. Туда — ближе к тому спектру. Как в клубах.

На самое милое — это левитация.

Парадная лестница начиналась с двух массивных опор над которыми висело в воздухе по шарику. Магнитная левитация — наша все. Получилось не сразу и не просто. Но получилось.

Кроме того, я через эти колонны вывел тоненькие воздуховоды и пускал по ним дым от генератора. Чуть-чуть. Из-за чего они мальца парили. И под шарами находилось небольшая лужица дыма, постоянно перетекающая через борт и сползая по стенкам колонны.

Выглядело очень приятно и эффектно.

Сама лестница тоже была под стать. Ей буквально неделю назад закончили монтировать перила с украшениями. Такими красивыми, растительными: красивые чеканные листики, тонкой работы. Медные. Состаренные до зелени. И полированные в местах ягодок. С лаковым покрытием, чтобы это состояние не менялось.

Да и сами ступени…

Они были вывешены вперед, чтобы создавать эффект парящей лестницы. Металлический каркас творил чудеса в этом плане. А между ступеней — утопленные зеркала, которые создавали эффект пустоты. Даже если ты находился глазами на уровне этого зеркала — все равно ничего не видел.

Красиво.

Хотел добавить еще дымка, но пока руки не дошли. Как и до отделки самих ступеней. Я подумывал в них уложить «прожилки» из тонких стеклянных трубочек, заполненных какой-нибудь флюоресцирующей дрянью.

Стоило это дорого.

Не столько в исполнении, сколько в содержании. Один «сухой лед» чего стоил? Мне даже пришлось организовать его кустарное производство. И использовать эту показуху не постоянно, а по ситуации. Посадив специально обученного человека обслуживать генератор тумана и включать его по необходимости. Все остальное работало и так. А вот с туманом — морока.

Зато какой эффект!

Ни один местный не смог отреагировать равнодушно.

Более того, добрая треть даже пройти дальше не могла. Замирала на пороге и начинала креститься да молиться. Или вообще убегала.

В общем — хорошо.

Прям отлично.

Даже сам мистер Моррис говорил, что ему не по себе становится, каждый раз, когда он оказывается в этом холле при включенном генераторе тумана. Хотя он не только знал все, но и руководил отделкой. И да — фальшивые стены имели вид мраморной кладки, которая поросла плющом. Ну такое себе, хотя лучше мы ничего не придумали и сейчас активно экспериментировали…

Отто Карлович поднялся за мной на первый пролет лестницы, где я ему буркнул:

— Не смотрите под ноги.

Он, разумеется, не послушался.

И мне пришлось его даже поддерживать, чтобы он не упал. Потому что здесь начинался участок оптических иллюзий. Далекий от завершения, но уже кое-что уже было сделано. Я, собственно художника-то и искал, который умеет работать в реалистичной манере для этого. Чтобы выжать из него уже гиперреализм…

Мне, конечно, было жалко гостя. Но любопытство взяло верх. Очень хотелось понять, как этот человек сумеет выдержать подобного рода испытания психики…