12 апреля 1894 года. Санкт-Петербург

Я чувствовал себя отвратительно.

Сна не хватало.

Не потому, что я не мог себе его позволить, а просто просыпался ни свет, ни заря и сидел как сыч. Дела при этом не ждали…

Адмиралтейство находилось у меня за окном. И именно там было назначено заседание по итогам моего визита в Нью-Йорк и Филадельфию.

Я подал докладную записку на имя Макарова, и тот это все организовал. Не сразу, но масштабно.

Это все выглядело странно.

Однако я замечал за собой растущее влияние. Настолько сильно и быстро, что я слегка терялся. Приходя к выводу, что переход многих из служилого сословия на сторону Советской власти случился не просто так, и отнюдь не под соусом идеологии, а через восприятия Союза как «новую веху» и надежду на обновление. И что в имперском аппарате хватало людей, которых уже в 1890-е тошнило много от чего. И что люди уже тогда искали и не находили подходящей точку кристаллизации… точку силы, которая позволяла им раскрываться.

Не в марании бумажек.

Не в воровстве.

Нет.

Здесь было что-то от гоголевского ощущения, описанного словами Тараса Бульбы, когда даже у самой последней подлюки, каков он ни есть, есть крупица русского чувства… Смешно и наивно, так-то. Если не забывать о том, что все эти чиновники ведь вырастали из людей. Но оказавшись в системе, были вынуждены следовать правилам и обычаям этой самой системы, чтобы из нее не вылететь.

Откуда внутренние противоречия.

Не страны, нет. Этих самых людей. Что позволяло на гниющем теле аппарата паразитировать всем, кому не лень… И объясняло феномен реформ 1860-х, которые были поддержаны широкими слоями, в общем-то, консервативного общества, которые в конце 70-х заглохли и в 80-е превратились в реакцию контрреформ самого карикатурного и раздражающего толка…

Хотя… охранительство — это ведь не консерватизм. Нет. Это обычное вахтерство, не более…

В оригинальной истории не нашлось точки кристаллизации, которая бы агрегировала тех, кому хотелось изменить что-то к лучшему. Николая II, в силу своих личных качеств, оказался персоной совершенно неудачной для всего, кроме семейной жизни. И окружение держал под стать. Конечно, во время первой революции промелькнул Столыпин, который имел все шансы стать русским Бисмарком и той самой точкой кристаллизации, но… ничего не вышло. В том числе и потому что Николай в какой-то момент стал его бояться больше революции. А когда боишься перемен и модернизации больше бунта, заканчивается это всегда очень плохо и для тебя, и для страны.

Вот.

А в этом варианте реальности желанной точкой кристаллизации стал я. И ко мне потянулись люди… Макаров, братья Обручевы, Зволянский и Рачковский, Нобель и Гукасов с компанией… Вокруг меня словно ком налипал на каждом шагу. Да, каждый из них шел со своими целями, но их вполне устраивал я, как арбитр и лидер, что олицетворял реформы и модернизацию. Как в свое время Петр Великий. Ведь за ним именно потому и пошли, что реформы давным-давно назрели и даже перезрели, а отставание из-за ориентализации и борьбы с «тлетворным западным влиянием» стало совершенно неприемлемы. Более того — опыт его отца — Алексея Михайловича, показал путь. Успешно и однозначно, не оставляя никаких вариантов. Из-за чего элиты и закрывали глаза на все, включая метания, беспробудное пьянство и совершенно дикое поведение монарха. Да и большевики в насквозь правой стране[1] сумели удержаться по той же причине. В них поверили сердца, что жаждали перемен…

Сейчас ситуация складывалась аналогичная.

Большую часть проблем следовало бы решить лет сто назад или даже двести, а местами и того больше. Как замечал один политик, кое-какие беды восходили чуть ли не ко временам печенегов. Без всяких шуток. Но их не решали. Они копились. Ферментировались. Настаивались. Порождая все более и более гремучую смесь удивительной токсичности…

До доклада в Адмиралтействе еще оставалось время и немалое, поэтому я решил немного прогуляться. Рассчитывая, что через продолжительные пешие вояжи смогу восстановить сон. Пусть и не сразу. А то порой казалось, что сознание немного плывет и даже чуть подглючивает, что ли.

Вышел, значит, я. И пошел бродить, благо, что погода стояла хорошая.

Моя личная охрана на паре автомобилей ехала сзади. Отставая шагов на сто. Формально на машинах не было написано, чьи они, поэтому это давало мне определенное пространство для маневра и живого наблюдения.

Пройдя по набережной, я свернул в сторону Исаакиевского собора.

Дошел до него.

Поглядел на крышу, вспоминая, как в прошлой жизни поднимался туда много раз. Как мне это нравилось. Особенно вечерами в осеннее время, встречая закаты.

Стало тоскливо.

Прошлая жизнь казалась проще, понятнее и ближе, чем эта. Честнее. Да, я там тоже много играл разные роли, но не настолько масштабно. Здесь же я жил игрой…

И тяжело вздохнув, я хотел было уже пойти дальше, как услышал голос:

— Устал?

Повернувшись на звук, я увидел нищего, который сидел на каменном парапете. Причем, как мне казалось, еще несколько мгновений назад его там не было или я не придал ему значение. С виду ничего особенного. Тряпье старое, рваное, но на удивление чистое и не воняло. Видимо, под дождиком недавно промылся основательно.

— Вы ко мне обращаетесь? — поинтересовался я, продолжая его рассматривать.

— Нас тут только двое, — оскалился нищий. — До твоей свиты далековато. До других прохожих еще дальше.

Я покосился на авто.

Действительно, отстали уже шагов на сто двадцать. Вон — остановились. Ждут, заметив, что я болтаю. Да и вокруг людей было удивительно мало. Так тут случалось, но нечасто.

— Устал. — горько усмехнувшись, ответил я.

— Так объяви антракт. Кто заставляет тебя играть акт за актом в этой безумной пьесе?

Я улыбнулся.

Для нищего мой собеседник говорил странно. Но в жизни всякое случается.

— А вы, любезный, я погляжу, близки к театру?

— Ближе некуда. — улыбнулся визави.

— Выступаете?

— А как же? Но больше на подмостках[2]…

Не знаю почему, но этот человек мне нравился. Было в нем что-то притягательное. С виду — опустившийся до самой крайности. Но чувствовался стержень и странное чувство юмора. Да и алкоголем не вонял, что удивительно. А без него выжить на улице было сложно.

— Да мы все на этих подмостках всю жизнь и пляшем, — хохотнув, произнес я. — Вся наша жизнь — игра.

— Все так. Но мало кто это понимает, и оттого не все играют.

— Отчего же? Я думаю, что играют все. Просто многие почему-то полагают, что умное лицо делает их роль умнее, а серьезность добавляет весу их глупостям.

— Вот и я о том. Разве это игра? Халтура. — улыбнулся нищий, глаза которого сверкнули.

А я задумался.

Градус необычности собеседника повышался.

Этот взгляд.

Допустим, нищие разные и некоторые из них весьма отчаянные. Но этот человек точно знал, кто я. Понимал, что те ребята на машинах — со мной. И вел себя… интересно.

— И проснется он тогда, и ударит горемычный о полы руками, — продекламировал нищий.

Я прищурился.

Рука невольно потянулась к револьверу, но я остановил ее усилием воли, что вызвало широкую улыбку визави.

Это было странно.

О Гоголе и том монологе Тараса Бульбы я никому не рассказывал, хотя именно об этом и думал последние дни, пытаясь объяснить феномен происходящего. Но со стороны этого не знал никто.

Я наклонил голову, рассматривая нищего. Отмечая, что у него слишком правильные черты лица. Да и вообще — выглядел как актер под гримом.

— Ничего не хочешь спросить? — поинтересовался он.

— Нет. — ответил я.

— Почему?

— Многие знания, многие печали. Да и играть так интереснее.

С этими словами я кивнул собеседнику. Кинул золотой империал ему в кружку. И пошел дальше.

Сто шагов.

Я обернулся.

Нищего не было.

А на брусчатке лежал империал. Я его отсюда видел очень хорошо — поблескивал.

Помахал ребятам, и те подъехали.

— У меня наваждение какое-то, — произнес я, обращаясь к Никите. — Я вон там разговаривал с кем-то?

— Нет. Вы остановились и смотрели в пустоту. А потом бросили золотой на брусчатку.

— Просто смотрел?

— Да вроде так. Точнее нам было не разглядеть. Далековато.

— Странно… — произнес я.

— С вами все в порядке?

— Надо больше спать. Мерещится уже всякое…

— Так может плюнуть на все и отоспаться?

— Так и надо, но не могу. Кофе, видать, перепил. Не получается. Хм…

Я вернулся к месту разговору и уставился на империал. Он стоял на ребре, попав между камней брусчатки.

— Поднять? — спросил Прохор.

— Не трогай, — остановил я его. — Нет. Что пожертвовано, то пожертвовано. Даже если это наваждение. Древние не зря пожертвования бросали в болота — дабы не достать.

С этими словами я сел в автомобиль и поехал во дворец. Где засел отмокать в ванной. Теплой.

Сон не шел.

Но отдохнуть все ж таки получилось. Равно как и очистить голову от глупых мыслей. Впереди серьезная встреча. Настоящее театральное представление трагикомического толка…

И вот — время.

Я надел морской мундир. Вышел из дворца. Сел в автомобиль и поехал к главному крыльцу Адмиралтейства.

Кортежем.

Идти было метров пятьсот.

И это если вокруг и к главному входу. Так-то шагов сто силы. Но все равно — театр есть театр. Внутри собрались серьезные люди, и явиться к ним по-простому было как-то неправильно, что ли.

Вышел из авто.

Оправил мундир.

Стряхнул с плеча несуществующую пылинку.

И прихватив красивую кожаную папку кроваво-красного цвета, направился внутрь. Туда, где уже собралась целая комиссия из серьезных чинов морского министерства, морского технического комитета, морской академии и морского штаба.

Без Чихачева.

Морской министр был в отъезде, да и не явился бы.

Мог.

Формально-то это доклад морского агента по итогам наблюдений. Однако Чихачев находился в предельно сложном положении. С одной стороны, на него давил дядя Леша, а с другой — надвигался паровой каток императрицы. И он, бедолага, не знал, как ему статься. Поэтому старательно избегал всего, чего только мог. Этакий Луи де Фюнес, который по случаю решил изобразить йога, ходящего по углям, и теперь прыгал по ним с веселыми ужимками, не понимая, как с них соскочить. У дяди Леши ведь имелся на него компромат и немалый, а императрица… она все больше и больше напоминала Сциллу, к которой он оказывался все ближе и ближе.

Жаль бедолагу.

Жаль.

Хотя нет. Кого я обманываю? Мне доставит немалое удовольствие поглядеть, как его растерзают в политическом смысле этого слова. А может быть, даже и в физическом…

— Здравствуйте, господа, — произнес я входя.

Ответили что-то.

Негромко, но все.

Просто ритуал момента не позволял иного. Формально ведь я на этой сцене выступал всего лишь лейтенантом. Да, не простым, но лейтенантом.

Вышел к кафедре.

Разложился.

И начал выступление, озвучивая военно-морскую доктрину Мэхэна с высоты XXI века, но под соусом наблюдений. Что было непросто, совсем непросто…

— … без всякого сомнения, можно достигнуть статуса Великой державы и без флота. Вряд ли кто-то из присутствующих усомнится в том, что во времена расцвета империи Чингиз-хана можно было умалить ее ранг. Но именно морская мощь — та компонента, которая радикально упрощает достижение настоящего могущества. Петр Великий не зря говорил: имея армия — одну руку имеешь, а флот имея — вторую.

— И в чем же эта выгода? — поинтересовался Николай Обручев. Они с Макаровым по договоренности выступали моими оппонентами для грамотного развития темы, с которой уже ознакомились. — Не лучше ли сконцентрировать все свои силы на главном? Например, на сухопутных силах.

— Преимущество идет через контроль и логистику. Если у державы нет своего флота, то торговая инициатива остается в руках иных игроков. Именно они будут решать кому, что, куда и зачем везти, а также на каких условиях. Что не только определяет выгодоприобретателя торговли, но и важнейший фактор политического влияния. И с развитием морской торговли ее влияние будет пропорционально расти.

— Но разве подобные задачи нельзя решить через железные дороги? — поинтересовался Макаров.

— Сколько грузов везет один вагон? Двадцать тонн? Сколько таких вагонов можно собрать в состав? Кажется, больше тридцати вагонов не делают. Обычно меньше. Это меньше шестисот тонн. Скорее ближе к четырем сотням. Пароход же водоизмещением в пять тысяч тонн перевозит за раз около семи-восьми составов. Сейчас. В будущем, если экстраполировать тенденции, то у нас будут торговые корабли в пятьдесят, сто и более тысяч тонн.

— Это слишком оптимистично! — воскликнул кто-то.

— Сто лет назад в 1790-е годы единичные боевые корабли имели пять тысяч тонн. Сейчас же мы шагнули за десять тысяч тонн для первого класса и уверенно идем дальше. По торговым кораблям рывок еще сильнее. Вспомните Great Eastern[3], спущенный на воду в 1858 году. Тридцать две тысячи тонн водоизмещения. Да, тогда он опережал свое время. Сейчас же… — развел руками я. — К тому же далеко не со всеми державами можно торговать по суше.

— А при чем тут военно-морской флот? — поинтересовался Макаров. — Вы ведь говорите о торговом.

— Все правильно. Экономика — основа всего. Именно торговый флот и есть основа морской силы. Военный флот же нужен для его защиты и уничтожения конкурентов. В этом и заключается главная беда нашего военно-морского флота. Для чего он строится? Для защиты побережья. Из-за чего и находится в почти постоянном кризисе. У него нет настоящего смысла для существования. Он кадавр. Химера. Вымученная симуляция, если хотите. Ведь значимого торгового флота у нас нет, как и имеющих смысл заморских интересов.

— А разве оборона не достойный смысл? — излишне театрально удивился Обручев.

— Оборона? Да, но важен контекст. Во-первых, настоящая оборона — это нападение. Отсиживаясь можно только проиграть. Во-вторых, оборона чего? Побережья? Это абсурд.

— Но почему⁈

— Сколько тысяч верст протяженность нашего побережья? Его технически невозможно защитить флотом. Кроме того, оперируя от обороны, мы отдаем стратегическую инициативу противнику. Это тупик. Наши корабли окажутся запертыми на базах. Вспомните, что было в Крымскую войну. Хотите повторения?

— Тогда мы воевали против превосходящих сил, — заметил Макаров.

— Ушаков тоже воевал против превосходящих сил, но постоянно перехватывал инициативу, ведя наступление. Да, сложно. Но потопление флота в бухте — это стратегическая ошибка.

— Как вы смеете так говорить! — воскликнул один престарелый адмирал.

— Эмоции — плохой советчик, — едко усмехнувшись, заметил я. — Если бы флот отошел от Севастополя и опираясь на Николаев, Одессу, Керчь, Новороссийск и другие станции вел удары по тылам — пользы было бы много больше.

— Его бы утопили!

— Да. Но враги. И в бою. А так его утопили мы сами без всякой пользы. Ведь вход в бухту надежно закрывали батареи. То есть, люди, принимавшие решение о затоплении нашего Черноморского флота, не понимали огневых возможностей новых орудий. Что это? Некомпетентность? Измена? Трусость?

— Они приняли бой! И многие погибли! — выкрикнул кто-то.

— Утопив свой флот своими руками и не найдя в себе мужества начать с англичанами и французами смертельную игру на море. Проиграли бы? Да, вероятно. Но если бы толково перехватывали конвои, то могли бы своими действиями довольно быстро привести к капитуляции десанта. Из-за голода. Но нет. Не решились.

Я замолчал и по залу расползлась тишина.

Ну и взгляды.

О да… я прямо почувствовал эти полные злобы взгляды, которые устремились ко мне. Впрочем, хмыкнув, я продолжил:

— Этот шаг — вопиющая некомпетентность. И он проистекает из принципиальной ошибки в позиционировании военного флота. Оборона побережья — неисполнима. Драться нужно за акваторию. Если получается — через генеральное сражение, если не получается — через рейдерство. Обратите внимание на то, что делают англичане. Они уже лет триста если не больше захватывают ключевые точки на мировой карте, чтобы им было удобно вести эту битву за акваторию и морские пути…

Из всего этого я плавно вывел геостратегические цели в виде контроля за Черноморскими и Балтийскими проливами. Потому что они обеспечивают запирание русского флота и позволяют осуществлять легкое блокирование нашей торговли.

В связи с тем, что Балтийские проливы даже в перспективе вряд ли удастся захватить, я выводил необходимость создавать морскую базу в районе Колы. Там как раз море не замерзает из-за Гольфстрима.

Что, к слову, позволило перейти к таким понятиям, как комплексность ордера и вспомогательные корабли, без которых многое лишалось смысла. Например, крейсера я предлагал разделить на два типа: для рейдерства и сопровождения. А в саму эскадру включать штатно быстроходные угольщики специальной постройки. Ну и так далее.

Идя дальше, я указывал на фундаментальную проблему России — разделенность акваторий. Из-за чего даже сильный флот оказывается разорван на куски, которые сложно, если вообще возможно собрать воедино. Это делает нас слабыми в каждом конкретном месте. И для эквивалентного могущества вынуждает тратить кардинально больше ресурсов, чем наши геостратегические противники.

Из чего следовала необходимость строить внутреннюю систему судоходной логистики для оперативного маневра основными силами флота. Чтобы можно было в Санкт-Петербурге разгрузить боевой корабль первого ранга, поставить его на камели, и провести внутренними водными путями в Черное море или в Белое море.

Почему на камелях?

Потому что обеспечить большую глубину фарватера на всем протяжении маршрута крайне сложно. Сколько там у первоклассных броненосцев осадка? Восемь — десять метров? И куда такое годиться? Вот разгрузив и поставив на камели можно достигнуть четырех, а то и трех метров. И с этим уже как-то работать. Даже в рамках реконструкции существующих путей.

Кроме того, я прямо указал на необходимость строить тяжелые ледоколы арктического класса. По-настоящему большие. В десять-пятнадцать, а то и двадцать тысяч тонн водоизмещения. И высокой экономности, что крайне важно. Для провода конвоев северным морским путем. А также создания системы станций на северном побережье…

С вопросом обороны берегов меня не отпускали.

Нет.

Клевали по кругу.

Но раз за разом я ее сводил к защите не берегов, а баз и акваторий. Через минные банки, хорошо укрепленные береговые батареи и москитные силы: в первую очередь быстроходные минные заградители и торпедные катера. Не миноносцы, а именно катера — максимально быстрые и маленькие.

Ну и поднял вопрос о специальных средствах, таких как подводные лодки. Они пока еще находились в стадии игрушек и опытных моделей. Но в целом заставляли задуматься.

Сам же флот я предлагал строить системно.

В рамках той парадигмы, которой держались американцы эпохи дредноутов. То есть, закладывать корабли не одиночными экземплярами, а так, чтобы они могли оперировать сообща. Например, строить линкоры парами, внося изменения и доработки в следующую пару. Держась при этом определенных стандартных ориентиров. В первую очередь скоростных, ибо на скорость завязывалось все…

Ну а дальше мы перешли к пространным рассуждениям о Дальнем Востоке, где я обрисовал целый каскад стратегических проблем, завязанных на слабую развитость региона и невозможность его самого обеспечить себя продовольствием.

Да, мы уже вели туда Великий Сибирский путь.

Но в одну колею.

И с плечом снабжения свыше пяти тысяч верст, так как Сибирь по пути к Владивостоку была очень слабо освоена. Из чего я выводил необходимость забирать Маньчжурию и, если получится, Корею. Что, впрочем, было довольно далекой перспективой.

Ближайшей же целью я видел отсыпку дамбы на Сахалин с оборудование порта на его юге и… занятие Гавайев. Находя в них и источник продовольствия, и важный геополитический узел, открывающий возможность контролировать весь север Тихого океана…

— Вы предлагаете объявить войну Республике Гавайи и аннексировать ее? — удивился кто-то из присутствующих. Я, к сожалению, стоял неудачно и многих не видел.

— Никак нет. — покачал я головой. — Я предлагаю помощь королеве Лилиуокалани вернуть свой престол, а потом принести государю-императору клятву вассальной верности.

— И как вы это себе представляете? — спросил Николай Обручев.

— Броненосцы «Император Александр II» и «Император Николай I» при поддержке пары броненосных крейсеров отправляются во Владивосток в компании нескольких угольщиков. Формально — в большое учебное плавание, ибо переход наших кораблей в Нью-Йорк получился сущим посмешищем. Во Владивостоке к ним присоединяются несколько транспортов, на которые загружается пара тысяч казаков-добровольцев. Все вместе выступают в сторону Гавайев. Высаживаются. И возвращают престол королеве. Можно заранее туда забросить сотню добровольцев, чтобы они пробились к королеве и обеспечили ей охрану.

— Вы думаете, она удержит власть, когда казаки уйдут? — спросил седой адмирал, которого я сходу и не вспомнил.

— А зачем им уходить? Сформируем Гавайское казачье войско.

— А вы не думаете, что это приведет к обострению с США? — поинтересовался Макаров.

— США сейчас в тяжелом экономическом кризисе. Им не до войны с нами. Да и нечем им воевать — современный флот они еще не построили. Кроме того, мне известно, что президент Кливленд ищет способы вернуть корону Лилиуокалани, если та даст гарантии по имуществу граждан США. Все же Республика Гавайи сидит на содержании Белого дома. Поэтому, если гарантии дадим мы…

— И возьмем эту королеву на свое содержание?

— Две тысячи казаков на поселении решат этот вопрос без всякого содержания. Если она будет жить рядом с ними, никто не решится ее свергать. А если и решится, то его попросту застрелят или зарубят.

— И в какую сумму обойдется эта операция? — осторожно осведомился кто-то.

— Совокупно где-то в три — три с половиной миллиона рублей.

— В бюджете флота нет таких денег, а император едва ли увеличит его на следующий год, так как бюджет страны трещит по швам. — вкрадчивым тоном заметил Николай Обручев.

— Я понимаю и не претендую. — улыбнулся я.

— Но вы нам это предлагаете. Просто ради умственного упражнения?

— У меня есть эти деньги. — моя улыбка стала еще шире. — И я готов их вложить в это предприятие…

Народ завис.

Вот прям крепко.

Провокация?

Еще какая!

Театр!

Цирк с конями!

Но соблазнительный. Я ведь не зря закатил столько шаров с унижением флота, предлагая такой шаг по реабилитации. Да, переход на Дальний Восток не представлялся легкой прогулкой. При текущей выучке экипажей и состояния механизмов — это выглядело как маленький подвиг.

Но реальный.

Особенно если не экономить и не находиться ни с кем в состоянии войны во время перехода, которая по международному праву плодила массу проблем…

[1] Крестьяне, по словам Ленина, были мелкими буржуа, то есть, носителями правой идеологии. Что делало свыше 80% населения России правыми. Да, не чуждые аспектам социальной справедливости, но не суть. Сам он считал, что крестьян можно перевоспитать, но по факту на 1917 год они были правы. Так же, к правым относилась часть рабочих (в первую очередь квалифицированные), клерки, большая часть интеллигенции и большая часть армии. Что делало левых в России в 1917 году радикальным меньшинством. Технически.

[2] Здесь «подмостки» выступают в прямом значении, как сцена или эстрада под открытом небом. Т. е. в значении уличного театра.

[3] Корабль Great Eastern был построен Изамбард Брюнель в 1858 году. Оно имело водоизмещение в 32676 тонн при длине 211 м, ширине 25,21 м и осадке 9,2 м (при полной загрузке). Максимальная скорость 14 узлов достигалась паровой машиной в 8000 л. с. и парусами на 6 мачтах с общей площадью 1686 м2.