15 марта 1894 года. Псков

Я шел вдоль 93-его Иркутского полка, который выстроился на плацу и поедал меня глазами.

Весь.

Да, я все еще числился его шефом. То есть, свадебным генералом, лишенным полномочий и обязанностей. Это раньше — считай главный надзорный орган, который отвечал за боеспособность и исправность полка. А сейчас… ну такое.

Конечно, своему полку я помогал.

По чуть-чуть.

Чтобы не привлекать внимания. И уже в 1892 году начал подкармливать сотрудников военкоматов с тем, чтобы они направляли в мой полк ребят из глухой глубинки какой-нибудь, но не связанных со старообрядцами.

Почему из глубинки? Они ценили больше возвышение. Для них каждое небольшое улучшение шло в радость.

Старообрядцев же я откровенно опасался. И старался максимально ограничить в своем окружении. Особенно силовом. В моей голове они являлись системными врагами режима. И созданная мною небольшая группа бывших сотрудников полиции, уволенных, а то и посаженных в свое время за то, что вскрыли делишки высокопоставленных особ, копали. В первую очередь под все богатые и влиятельные семейства старообрядцев копали. Я готовился их атаковать издалека. Через дискредитацию и суды. И там уже всплывало ТАКОЕ…

Впрочем, я не обольщался.

За любым состоятельным родом можно найти всяких пакостей как минимум для повешения. Но в такой борьбе, конечно, была важна не только вина, но и сторона конфликта…

Впрочем, неважно.

Полк, мимо которого я шел, состоял уже на три четверти из выходцев с глухих деревень. И поедал меня взглядом вполне искренне. Ибо я уже год как подкармливал ребят. Сначала по воскресеньям стал «подкидывать» к столу добавки в виде половины фунта[1] вареной говядины, на бульоне от варки которой готовили им кашу.

Дальше больше.

И на текущий момент 93-ий Иркутский полк был первым и единственным в Российской империи, у которого имелось хорошее, сбалансированное питание. Включающее в себя ежедневно кусок мяса или рыбы в полфунта, кусочек свиного сала и прикормку орехами, фруктами или сухофруктами. Изюм по воскресеньям давали или финик.

Откармливал я ребят.

Ну и продавил в рамках личной договоренности с командиром полка — расширенную физическую подготовку. Ну а что? Командир полка получал жалование около трех тысяч рублей в год, не считая столовых, квартирных и прочих. Я ему из своего кармана положил сверху еще три тысячи, чем приобрел у него необычайный авторитет.

А начальство?

Начальство ведь нуждалось в правильно и своевременно заполненных отчетах. И тишине. Чтобы не требовалось уже ему отписываться и изыскивать разные экстраординарные средства.

Так что…

С Митрофаном Константиновичем Слончевым мы и обеспечили начальству тишь да гладь, да божью благодать. На бумагах. На деле — отрабатывали программу массового укрепления физических кондиций. Все ж таки контингент приходил — сплошь доходяги. Вот они у нас и сочетали усиленное питание и такую же усиленную физическую подготовку.

Сейчас же…

Сейчас я прибыл сюда не просто так, а с актом отца, который переводил этот полк в подчинение Морскому ведомству, обращая в 1-ый полк морской пехоты. И ставил меня лично ответственным за его переподготовку и оснащение.

Формально — не командир.

Формально — не начальство.

Просто доверенное лицо императора, которое отвечало за все в обозначенном круге задач, имея всю полноту власти. Папа не хотел подписывать, но дядя Леша все еще сидел в Париже, сказываясь больным. Скотина. Я-то знал, как именно он болел… Что вкупе с давлением мамы и собственными проблемами со здоровьем сделало отца более податливым…

Вот в день рождения императора и подписали «бумажку». И предваряло это все очень странный разговор…

— Сынок, — сказала она, подходя ко мне, когда я отошел в сторонку. — Я хочу с тобой серьезно поговорить.

— Хочешь спросить, сколько мне нужно денег для счастья?

— Никак не привыкну к твоему приему сбивать с толку. — усмехнувшись, ответила она.

— Жаль. — равнодушно ответил я. — Я как раз прикидывал финансы. И у меня образовалось несколько десятков миллионов дефицита. Вот — думаю, кого бы ограбить.

— Сынок, я о другом хочу спросить. Я, признаться, устала от твоих выходок. Из-за тебя вся Европа стоит на ушах. И дальше — больше. Ответь мне, что ты делаешь и зачем?

Я посмотрел на нее и хмыкнул.

В правой руке мама держала ключ от амбарного висячего замка. Большой такой. Железный.

— Ну хоть не гвоздь, — фыркнул я смешливо.

— Ответь на мой вопрос, сынок.

— Я творю магию, мама. Магию.

Она напряглась. Прям сильно и не на шутку.

— Выдохни, — хохотнул я. — Шучу. Все куда проще — большая часть моих публичных дел связаны с информационной и идеологическими плоскостями войны.

— С чем?

— Война, мама, это не только удар штыком или выстрел из пушки. Это еще и фехтование смыслами, идеями, словами. Из-за чего она никогда не заканчивается, меняется лишь ее форма. Кто тебе прислал те бумаги?

— Это важно?

— Это всегда важно. Ты никогда не поймешь, что именно тебе сказали, пока не узнаешь кто и зачем.

— Разве истина не универсальна?

— Научный факт — да, но истина, мама — это интерпретация факта. Что делает ее предельно изменчивой. Вот смотри. Наши враги провозгласили «Бремя белого человека» как идеологическую формулу с высокими целями, которая оправдывает в моральном и цивилизационном плане их беспощадное разграбление колоний. Что делаю я? Переворачиваю их пафос и указываю на то, что «бремя» оно не для белого человека, а для остальных.

— Я читала эти статьи, — кивнула Мария Федоровна. — Но какой в них смысл? У Австро-Венгрии нет колоний. А во Франции и Бельгии их подчеркнуто игнорируют.

— Зато в Англии используют для атаки на правительство. Не в лоб, а просто приемы оттуда. И я точно знаю — газета та настольная у британской оппозиции.

— Ну и что? Великобританией правит королева, а правительство всегда можно поменять.

— Да, мама. В этом вся прелесть — какое бы правительство ни было утверждено, его можно критиковать за зверства в колониях. — расплылся я в улыбке. — Это игра в долгую. Англичане должны привыкнуть мазать друг друга в говне. На глазах народа. Теряя легитимность. Как французы. Там ведь кого не выбери — народ недоволен. В мирное время — мелочи, а во время потрясений — беда и немалая. Доверия правительству ведь нет.

— И это ты называешь магией?

— В шутку. Потому что даже такой топорный вариант в моем исполнении сильно укрепляет наши позиции. Хотя мы этого не делали никогда. Разве что ранние Рюриковичи что-то понимали. Потом, как отрезало. Последний кто пытался — Ярослав Мудрый.

— А Петр Великий? Ты столько про него говоришь славного.

— К нему, на самом деле, вопросы, мама, и не малые. На словах-то я его последователь и ученик. Но только на словах. Он ведь бездумно брал и тащил домой все, что глянулось. И не пристраивал к делу по уму и не осмысляя. Он создал науку? Создал. Просто скопировав ее с запада. Как есть. Из-за чего она все смотрит на запад, лишенная всякой национальной гордости. Не все, конечно, но многие. Те же, кто пытается играть нашу карту, зачастую оказываются теми еще клоунами. Результат? Да. Хороший? В моменте — взрывной. В долгую — сущая катастрофа. Пока на западе не одобрят, мы и не замечаем. Что превращает нашу науку из суверенной во вторичную, зависимую и удобную для манипуляций из Парижа, Лондона и Берлина.

Мама промолчала.

Я же резюмировал:

— Так и живем. Потихоньку ломаю им и нам опасные для нас смыслы. Создаю выгодные. Подспудно пиная вредные идеологии и угрожающие нам течения. Но главное — пытаюсь разрушить многослойный конструкт британской агентурной сети и европейские союзы.

— Почему? Чем тебе союзы не по нраву?

— Чем? Так они отчаянно воняют большой войной по типу Тридцатилетней. Оно нам не надо. Если бы за пределами нашей западной границы такая война началась — да слава Богу. Мы бы продавали им патроны. Но отсидеться-то не получится.

— Германия и Австро-Венгрия пока стоят крепко. — заметила Мария Федоровна. — Пока ты бьешь лишь по нашим друзьям.

— Они не друзья, мама. А Германия… ну несколько ударов я по ней уже нанес. — произнес я и подмигнул.

— Так это был ты! С телеграммами! — вскинулась императрица. — А чего голову морочил?

— Свита, мама. Ваша свита. Она же глаза и уши европейских столиц. И я не мог себе отказать в желании отправить их искать черную кошку в черной комнате, особенно когда ее там нет. Правильно было бы, конечно, отправлять их искать черного дога в черной комнате, особенно когда он там есть, причем злой и голодный. Но, увы, миражи редко кусаются. А так — пускай себе воздух ситечком процеживают в поисках привидений.

— Какой ты… — покачала она головой.

— Они — враги. Их цель — нас уничтожить. И нас как династию, и нас как державу.

— Ты сгущаешь краски.

— Скорее сглаживаю углы. Впрочем, неважно. Так кто тебя сподвигнул на это? — кивнул я на большой амбарный ключ. — Хладное железо, полагаю. Должно защищать от фэйри.

После чего протянул руку и с некоторым усилием взял ключик, она не хотела отдавать. Покрутил его в руке и вернул маме. Заметив:

— Чего только люди не придумают.

Она задумчиво посмотрела на ключ.

— Так это все выдумки?

— Разумеется. Я их сам и придумал.

— ТЫ⁈

— Вот только не говори, что ты удивлена. — расплылся я в улыбке.

— А как же внезапное выздоровление?

— Ты же знаешь, я всегда любил пародии. Мне не составило труда имитировать. Кушали мы все очень плохо с подачи какого-то идиота, из-за чего каждый из нас легко сошел бы за чахоточного. Труднее всего было находить кровь для каждого кровохаркания.

— Так ты не болел⁈ — ахнула императрица.

— Нет, конечно. Просто я устал. Меня все достало до чертиков, и я решил улизнуть с этого дурдома. Но… передумал.

— Почему?

— Дюма, мама. Дюма. После прочтении Трех мушкетеров я почувствовал удивительный укор совести. Не пересказать. Мне стало стыдно, что я могу дать бой, но предпочитаю сбежать. Вот она настоящая литература! А не все эти душевные терзания и прочая отрава.

— Хм… но лейб-медик…

— Он давно спился, мама. — перебил я ее. — А остатки воли я ему сломал. Это было несложно. Люди вообще в наши годы слабенькие, дохленькие.

— А характер с привычками?

— Я просто позволил себе быть тем, кем всегда хотел. Если что, братец Ники вообще ни разу в жизни не сделал того, чего желал. Отчего бесконечно несчастен и именно из-за этой причины влюбился беззаветно в Алису. Он считает, что она, та самая женщина, которая увидела в нем не забитого сопляка, а мужчину.

Мария Федоровна чуть нахмурилась. Недовольно хмыкнула. И задала следующий вопрос:

— А знания? Откуда они?

— Ответь, кто тебе прислал ту тетрадку, и я отвечу, откуда они.

— Виктория.

— Это старый шарик жира на трясущихся ножках? — ахнул я.

— Ну хоть когда-то ты бываешь удивлен, — хмыкнула Мария Федоровна. — Теперь твой ответ. Откуда?

— Прежде всего я весьма наблюдателен и многое подмечал. Это беда всех пародистов. Только раньше я по юности и глупости много не понимал и не осознавал.

— Но ты знаешь даже то, чего не знают иные.

— Очень мало, мама. Очень мало. Увы. Это последствие снов. Мне уже несколько лет время от времени снятся сны. Разные. В основном всякая муть, но бывает и проскакивает что-то отдаленно похожее на будущее. Его варианты. Почему я говорю о врагах? Потому что видел многое и кое-что уже проверил. Почему я говорю о большей войне и катастрофах? По этой же причине. Можно считать это играми разума, но кое-что проверяется.

— И твое это оружие…

— Да. Попытка реализовать идею. Ты же видишь — я постоянно провожу много опытов и все проверяю. Мало ли? Основная ценность тех снов не конкретные знания или технологии, а идеи. Возможность иначе взглянуть на привычные вещи. Так-то все, что я делаю, могли сделать и без меня, но не сделали. Ну хорошо — почти все.

— А враги… что ты такого видел?

— Будущее не предопределено. Мы сами своими руками его творим, а не какой-то там дух времени. Оно рождается из наших поступков, поэтому меняется постоянно. Но… один из сценариев произвел на меня особое впечатление. — произнес я и попробовал вспомнить эпизод из фильма; минуту помедлил, после чего продолжил чуть дрогнувшим голосом. — Я видел момент, когда мой брат, женатый на Алисе, был свергнут в ходе революции, а потом расстрелян. В подвале Ипатьевского дома Екатеринбурга. Видел, как ему пуля пробивает лоб. Видел, как его дочек добивают штыками. Видел, его безнадежно больного сына, грудь которого окрашивается кровью. И видел, что сын Эдуарда, который правил в те годы, отказал ему в убежище, запретив всей семьей посещать Великобританию. Что и обрекло их всех на смерть. Как и многих других членов фамилии. Единицы смогли сбежать, остальных убили. Выжгли весь дом. Идиотские законы империи, к слову, привели к тому, что уже через полвека у нас не осталось ни одного законного представителя среди сбежавших и выживших. Доигрались.

Мария Федоровна молча переваривала.

— Мама, это всего лишь сон, — приобняв ее, повторил я.

— Сон… — как-то глухо произнесла она.

— Конечно.

— Добивали девочек штыками… — тихо-тихо произнесла она. — Боже…

— Это можно изменить. Ничего не предопределено. Вся жизнь — это бесконечное распутье, развилка, перекресток. Или ты думаешь, что статую Гекаты в Нью-Йорке поставили по ошибке? О нет. Это было частью оккультного ритуала, который я им сломал.

Она вскинулась, но промолчала.

— Это можно изменить, и я это меняю. Как могу. Власти и влияния у меня нет, поэтому и работаю через смыслы и идеологию. Хотя это крайне сложный участок, которым у нас традиционно пренебрегали.

— Повторюсь, Германия и Австрия все еще крепко держатся друг за друга. А ты бьешь по нашим союзникам. Пусть мерзким, но союзникам. Германия же полна ненависти и презрения к нам.

— Германцы уважают только силу и результат, а не эту отраву гуманизма и пацифизма, которую у нас расплодили.

— Это не отрава, а столпы христианства!

— Христианство очень разное, мама. Понимаешь? А гуманизм и пацифизм культивируют только в тех, кого собираются сожрать. Когда с овец больше нельзя стричь шерсть, их забивают на мясо. И очень важно, чтобы они не дергались, считая себя стадом богоносцем, что спасает своей жертвой весь мир. Ты разве не обращала внимания на то, что там, за западной границей у нас превозносят только ту русскую литературу, которая развивает тут культ ничтожества. У нас ведь своего ума нет. Мы на Париж смотрим, на Лондон, на Берлин. Не так ли?

— И Константин Петрович…

— Он был истинным аспидом, — перебил я ее, — который все эти десятилетия отравлял как мог саму суть здорового консерватизма. Выхолащивая его в отвратительную гримасу мракобесия и предельно тупого охранительства. Отвращая от него всякого, у кого есть хотя бы капля разума. Он работал не на Россию. Он работал на Англию, мама. Всю свою жизнь. Посмотри на папу. Именно он сломал ему мозг, отвратив от правления и навязав кучу бреда. Посмотри на Николая. То же самое. Победоносцев — это сущая отрава. Яд. Коррозия.

— И ты его убил.

— Я надеялся, что он уйдет в отставку, мама, так как в нем давно уже не было ни стыда, ни совести. Поэтому на все инсинуации он не отреагировал бы. И я планировал еще каскад ударов, чтобы его дискредитировал. Подкачало сердце. Не выдержало. Старый.

— Жорж, ты чудовище. — покачала она головой.

— Я волкодав, мама. Волкодав. Который не боится испачкать свои руки в крови чудовищ.

— И как далеко ты пойдешь?

— Это неправильный вопрос.

— Да? И какой же правильный?

— Ты должна была спросить меня: Сынок, достаточно ли крепка твоя вера, чтобы пойти так далеко, как потребуется?

Она промолчала. Я же усмехнулся:

— Þat mælti mín móðir… Ты думаешь, я просто так вспомнил тогда эту песню?

Она продолжала молчать, думая. Лишь покосилась на меня.

— И давно? — спросил я после небольшой паузы, кивнув на амбарный ключ.

— Месяц назад.

— Вот старая калоша, все никак не сдохнет, продолжая отравлять планету… — покачал я головой. — Наверное, скупаешь сейчас всякие сведения о фейри?

Она не стала отвечать, хотя мимика выдала ее с головой.

— Только папку общества «Аненербе» не покупай.

— Почему?

— Купила уже, значит. Зря. Я бы тебе оригинал дал почитать.

— Как оригинал?

— Как-как? Мама, ты как ребенок. Ты что, серьезно во все это веришь? Мама, я сам эту всю мистику и накрутил. И папку ту я придумал. Точнее, мы ее с Петром Ивановичем Рачковским под пиво сочиняли, ухахатываясь. А потом переводили подходящим образом.

Она хлопнула глазами.

Молча.

Как рыба.

Потом еще раз.

Я же добавил:

— Сколько ты заплатила-то? Я верну. Мы этой пургой сейчас как горячими пирожками торгуем. И прямо сейчас сочиняем другой том с куда более увлекательными историями.

— Какой же ты… о боже… — схватилась она руками за лицо и невольно ударив себя ключом по брови. — Ой! — воскликнула она.

— Надо распустить слух, что от фейри помогает не хладное железо, а какое-нибудь сильное средство от запора. Может быть, хотя бы один идиот сдохнет, изойдя натурально на говно.

Мария Федоровна засмеялась.

Сначала нервно, а потом заливисто. Аж слезы пошли.

Нервы.

Ключ она зашвырнула в сердцах.

И смеялась… смелась… смеялась…

— Мама, ты сейчас вся вытечешь и растаешь как Снегурочка. Может водички принести?

— Боже… Жорж… ты просто невыносим… но это все бесподобно… я… я не могу подобрать слов. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

— Пекусь о державе как могу, — развел я руками.

— Ты знаешь, что в Париже уже создали храм «Древних», в котором поклоняются тебе?

— Мама, королева Виктория дразнила Николая Павловича, называя его человеком с необработанным умом. И насмехалась над его глупостью. И вот англичане столкнулись с тем, чей ум обработан и хорошо заточен. Легче им стало?

— О да… — покачала она головой. — Феечка ты моя.

Она снова зашлась смехом и удалилась.

А вечером мне передали акт, подписанный отцом с обширным поясняющим письмом. Видимо, разговор наш ее убедил… или нет… или она решила делать ставку на меня, как на инструмент спасения династии. Иначе бы ни в жизнь не доверили в мои руки целый полк и полный карт-бланш по его трансформации. Отлично понимая, что такое «потешные войска» и какую роль они сыграли в истории России…

[1] Полфунта это где-то двести грамм.