15 февраля 1894 года. Санкт-Петербург

— Милый, ты свежие газеты читал? — спросила Мария Федоровна, входя к супругу.

Он ничего не ответил.

Он спал.

Задремал, и никто не стал его будить. Проблемы со здоровьем сказывались все сильнее. Он сдавал на глазах. Слуги просто прикрыли его пледом.

— Милый! — настойчиво повторила императрица.

— А? — просыпаясь и потирая ладонями лицо, спросил император.

— Ты газеты свежие читал?

— Я их уже три дня не читаю. Профессор Преображенский сказал, что это улучшит мое самочувствие и пищеварение. А что-то случилось?

— Понимаешь… вчера, в День Святого Валентина некто отправил пяти сотням уважаемых людей Великобритании, Франции, Германии и Австро-Венгрии анонимные телеграммы. В них была лишь одна строчка: «Все вскрылось».

— Что вскрылось? — не понял Александр III.

— Каждый из чиновников подумал что-то свое в силу личных прегрешений и ума.

— Ну подумал и подумал. Ты зачем меня разбудила-то? — потянулся он и зевнул.

— Восемнадцать чиновников застрелились, семьдесят девять подали в отставку или подались в бега. И тот же день итальянских бульварных газетенках, что гоняются за дешевыми сенсациями, опубликовали списки тех, кому отправили эти телеграммы. Задаваясь в конце вопросом: «Интересно, у кого из них есть совесть?»

Александра III похлопал глазами, переваривая.

— Из-за какой-то телеграммы восемнадцать человек покончило с собой? — в шоке переспросил он.

— В чинах, который эквивалентен нашему пятому классу или выше.

— Кошмар! И кто это сделал?

— У тебя есть сомнения? — криво усмехнулась. — Я полагаю, ни у кого в Европе нет сомнений в том, как зовут этого шутника.

— Боже правый! Неужели наш Жорж?

— Его шутки стали убивать…

— Как же меня это все достало! — воскликнул император, вставая. И сразу же заохал. — Вот что ему неймется⁈ Мерзавец! Он же знает, как мне плохо! Он добить меня хочет? Щенок!

— Милый, не нужно слишком нервничать. Не все так плохо.

— Он убивает людей ради потехи!

— Они все не любили Россию.

— Что⁈

— Я поглядела список по Германии. Он отправил телеграмму только тем, кто открыто негативно высказывался против нас. Будем считать, что сынок просто сказал свое «фи», а их совесть не вынесла такого!

— Ты уверена?

— Это лучший удар по ненавистникам России, который я видела. Жаль, что канцлер и министры выжили. Если бы он смог шуткой свести в могилу и их — я бы ему аплодировала.

— Это бессердечно, — покачал головой Александр. — Так нельзя, милая. Да и это едва ли богоугодно.

— А ненавидеть нас сердечно?

— Милая моя Минни… ты серьезно?

— Да.

— Давай спросим у Константина Петровича. Пусть нас рассудить.

— Не получиться, — погрустнела Мария Федоровна. — Полчаса назад обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев Константин Петрович скоропостижно скончался. Записка только пришла. Я из-за нее и зашла.

Император широко перекрестился и произнес стандартную в таких случаях формулу. А потом спросил:

— От чего?

— Сердце не выдержало.

— Боже… лучшие люди уходят. — покачал он головой.

Императрица же просто протянула ему газету. «Новое время». Утренний номер.

— Что это?

— Суворин опубликовал мерзость, которая вышла в Италии. Кто решил там полить столпы нашей русской литературы помоями. Да, сам Суворин это все решительно осуждает, но сам текст… он его зря опубликовал. Мне сказали, что Константин Петрович умер за чтением этой газеты.

Император опасливо на бумагу поглядел, но брать не стал.

— А что там такого?

— Там три заметки. Первая называется «Совесть древнего лицемерия», в которой некий Василий Кроликов называет Льва Николаевича Толстого старым лицемером и завистником. Который всю свою жизнь, пока мог, занимался безудержным развратом. Человеком, которого родная жена величает «животным». Лгуном и лицедеем, что прятался от кредиторов на войне, проигравшись в хлам и охотно стрелял из пушек по англичанам. Сейчас же, когда сила природного естества его оставила, он стал нести всякую околесицу, пытаясь войти в историю ни как величайший в истории развратник и совершенно падший человек, что на каждый станции соблазнял случайную женщину, и проигрывал состояния, ввергая близких в отчаяние, а как великий старец, мудрец, истинный проповедник добра и света. Злом-то и пороком здоровье более заниматься не позволяет.

Император похлопал глазами.

Открыл рот.

Закрыл.

Снова открыл, пытаясь подобрать слова, но они не подбирались.

— Нравится?

— Признаться, Лев меня раздражал своим отношением к церкви. Но видит Бог, такого отношения он не заслуживает. — наконец, произнес император.

— Дальше больше. Вторая заметка Василия Кроликова называется «Космос, только космос, и ни капли здравомыслия», в которой подвергаются откровенному высмеиванию идеи космизма Федорова.

— А кто это?

— Один наш философ из Москвы, весьма популярный.

— И что же?

— Он проповедует, что в будущем воскреснут все люди. И этот Василий Кроликов описывал в статье, как скифы, сарматы, киммерийцы, печенеги, половцы, татары, булгары, венгры и еще черт знает кто, внезапно воскреснув, ведут тяжелый бой за возможность разграбить Ростов.

— На Дону?

— Да. Его. А в это время обитатели столицы бегают между домов от голодных пещерных людей, которые на них охотятся и едят сырьем.

— Ужас какой! — перекрестился император.

— Этот Федоров проповедовал также, что люди прекратят умирать. И Василий Кроликов нарисовал красочную картину, в которой в Индии, что славиться традиционно многочисленным населением, воскресли все разом. И их стало так много, что они стоят плечом к плечу. Мало того, еще и размножаются по привычке.

— Дичь какая! Это у нас такие философы?

— И Суворин это все защищает. Но так, что лучше бы просто опубликовал или даже хвалил. Очень лукаво. Даже в чем-то карикатурно.

— Как обычно. — покривился Александр. — А что в третьей заметке?

— То, что, вероятно, Константина Петровича и сгубило. Она называется «Ни капли совести бесплатно» и посвящена Федору Достоевскому, его хорошему приятелю, если не сказать другу.

— Ох…

— Да. Василий Кроликов в заметке освещает Достоевского как горького игрока, спускающего все до нитки, не способного преодолеть свою зависимость. Этой слабостью пользовались ушлые люди для скверных пакостей, кормя честных людей отравой. А дальше этот Василий метко и едко разбирает «Преступление и наказание», показывая, насколько там все перевернуто с ног на голову.

— То есть, Жорж убил своей шуткой еще и человека, который души в нем не чаял? — мрачно произнес император.

— Строго говоря, мы не знаем, кто такой этот Василий Кроликов.

— Брось! — отмахнулся император.

И решительно вышел из зала, направляясь в Георгиевский дворец. Благо, что он был практически соседним зданием.

Императрица устремилась за ним.

Как и приличная часть обычной свиты, часть из которой служила ушами и глазами многих «удаленных контрагентов».

Оделись.

Вышли.

Быстро дошли спокойным шагом, хотя император, конечно, кипел. Нет, он просто бурлил, словно кипящий чайник.

Подошли к дворцу.

Охрана не посмела императора останавливать. Поэтому он буквально ворвался к сыну, рассчитывая застать того врасплох…

Я стоял в кабинете у окна и готовился разыгрывать комедию.

За небольшим столиком сидела Зинаида.

Причем никаких вопросов к ней возникнуть не могло. Одета прилично и числилась в моем аппарате личной машинисткой, а если быть точным, то помощником секретаря. Да, использовал я ее по-разному, в том числе генитально. Для здоровья. Но все оформил чин по чину.

Она теперь состояла на службе.

Как вольнонаемная, так как чин даме присвоить было нельзя. Но это ровным счетом ничего не меняло. Это позволило обеспечить легальность ее присутствия рядом на постоянной основе.

Супруга же ее я отправил в экспедицию. В Тибет. Ну и заодно исследование теософии и философии Китая. Вместе с ним сбагрив целую россыпь деятелей декаданса. Фактически удалив их из культурного поля столицы. Благо, что денег это стоило немного и я охотно им эту поездку оплатил. Как и еще трем экспедициям: в Мексику, к старым городам майя и ацтекам, в Египет, в архивы Каирского музея, и в Персию.

Хотел еще и в Индию отправить, но декаденты кончились.

Физически.

А хороших людей отправлять в эти места, где без нормальных медикаментов белый человек живет хорошо, но недолго… ну… мне было жалко.

Так вот — Зинаида старательно изображала ответственную сотрудницу. Сидела с прямой спиной и печатала на печатной машинке. А я — диктовал с вдохновенным видом.

Именно в таком образе нас император и застал.

— Что здесь происходит? — несколько растерянно спросил он.

Все-таки его сын находился наедине с симпатичной и ухоженной дамой. А я настоял на том, чтобы Зина не морочила голову со своим ношением брюк, и что у меня больше к ней симпатия, когда она выглядит женственно. Вот мы вместе над ее образом и поработали.

Эффектное, но приличное платье из шелка, подчеркивающее, впрочем, фигурку. Макияж. Не боевой раскрас проститутки или актрисы, но достаточно яркий и приятный, чтобы она не выглядела бледной молью. Туфельки на заказ. Кое-что из нижнего белья, тоже на заказ, что, впрочем, сейчас было не видно.

— Мы работаем, папа. — максимально серьезно произнес я. — Над маршем.

— Каким маршем? — опешил Александр, которому я совершенно сломал сценарий реакции.

— Военным маршем. Зинаида, будь любезна, напой.

Она чуть-чуть прокашлялась и начала исполнять «Прощание славянки» в варианте Лазарева. Какой вариант помнил, такой и записал. А я то и дело встревал с заметками, где трубы, где барабаны и так далее, напевая мотивчик музыки.

Закончились.

Папа молчал. Он смотрел то на меня, то на Зинаиду и явно не понимал, с чего начать. Все его мысли явно смешались. Мама же, она стоял чуть позади, едва заметно улыбалась, с легкой усмешкой.

Понимала.

Все понимала.

И это ее в какой-то степени веселило.

— А вы чего пришли-то? Случилось что-то? — наконец, спросил я.

— Боже! Это просто потрясающе! — ахнула Мария Федоровна, глядя на меня. — Заварил такую кашу и стоишь такой… Невероятно! Что с гуся вода!

— Что сделал? Кто? — переспросил я, чуть-чуть переигрывая.

— Атака телеграммами и эти заметки Василия Кроликова — это ведь твоих рук дело? Признавайся.

— Мама, я не ожидал этого от тебя. — покачал я головой и сделал обиженный вид.

— Чего «этого»? — опешила она, явно не ожидая такой реакции.

— Ты сравниваешь каких-то жалких подражателей со мной… мама-мама… мне даже слышать это больно.

— Почему подражатели? — спросил Александр III, растерявшийся еще сильнее.

— Потому что сработано топорно, папа. Грубо. Неумело. Во Франции нужно было публиковать списки германских чиновников. Во Франции, а не в Италии. И выпускать не на следующий день, а хотя бы через день, чтобы было понятно — кто именно сбежал и застрелился. Чтобы высмеять остальных, дескать, ни стыда, ни совести у людей. И так далее. Да и вообще — списки составлены откровенно убого. Конечно, всех этих людей можно уличить в нелюбви к нам, но застрелилось всего восемнадцать человек из трехсот. Это смешно. Очень низкая результативность удара. Надо было выбирать целью не просто ненавистников России, а тех, в ком осталась еще совесть. Ну или тех, кто погряз в каких-то мерзких делах. Сатанизме там или еще чем. А тут если кого и задели, то случайно. Да, там в кого не ткни — есть за что повесить. Но не всего они стесняются своей подлости. Например, воровство из бюджета — это повод для гордости. В общем… грубо и топорно. Отличную шутку испортили. Идиоты.

Император и императрица переглянулись ошарашенно.

Свита за ними выглядела еще более озадаченной. Они-то впервые коснулись этой стороны меня. Да и я играл не столько для отца, сколько для них.

— А заметки?

— Мама, — с болью в голосе произнес я. — Ну это же смешно. По кому и зачем они бьют? Толстой, Федоров и Достоевский — духовные лидеры своих групп, которые не только не связаны, но и враждуют. Это все было сделано, чтобы что? Просто подразнить людей? Цель в чем? Куда направлен этот удар? Нет. Это обычная некомпетентность. Выходка убогих подражателей, которым просто не хватило ума понять, что и зачем я делал.

— Но кто за этим стоит⁈ — воскликнул кто-то из свиты.

— Да Бог, его знает. — пожал я плечами. — Надо искать кому это нужно, выгодно, то есть, и кто мог. Недоброжелателей у меня хватает. И дураков среди них с избытком…

Мы еще немного поговорили.

Папа попросил исполнить еще один раз марш. И взяв его распечатку, удалился.

Мама и остальные тоже.

Причем выражение лица мамы очень трудно было передать. Она выходила последней и до конца ждала, что моя незамутненное возмущение даст пробой. Но я держался.

Хмыкнув напоследок, она удалилась.

Закрылась дверь.

Я чуть подождал, прислушиваясь. И когда увидел всю эту процессию на улице, подошел к шкафчику и достал оттуда ведерко с шампанским во льду и два фужера. Заранее, к слову, заготовленное. Его туда принесли сразу, как мне сообщили о смерти Победоносцева. Все их поведение было слишком предсказуемо…

— За что пьем? — спросила Зинаида.

— За то, что иногда все сделать через задницу самое лучшее алиби. — произнес я и криво усмехнулся.

Она пару раз хлопнула глазами, соображая. А потом засмеялась каким-то невероятным, почти истерическим или даже демоническим смехом.

Поняла.

Осознала.

Так-то я уже много во что ее втянул. Но эта операция прошла мимо нее. Сейчас же эту особу буквально трясло от переполняющих эмоций. Я же смотрел на нее и мягко улыбался, представляя, какое веселье начнется в западных столицах.

Если, конечно, они поверят в подражателя.

И прокручивал в уме цепочки пересылки корреспонденции. Очень осторожной с рядом нулевых звеньев, которые получали пакеты, деньги и инструкции анонимно, через камеры хранения. Обратно цепочку эту было не размотать, она получалась односторонней.

Может и банально, но до тотального засилья камер наблюдения это очень помогало в ведении дел в серой зоне. Да и потом, тоже, хотя и в меньшей степени. Так что развернуть с помощью Рачковского и Зволянского это все тут не составляло труда…

А потом я и сам засмеялся, глядя на то, как заливается Зинаида. Даже стало как-то завидно. Так искренне и самозабвенно веселиться я давно уже не мог…

Отчего же не порадоваться? Ведь моя атака на Победоносцева вполне удалась. Он еще вчера получил телеграмму «Все вскрылось». Единственный в России. Я просто купил случайного мальчишку, который имитировал доставку «молнии» с телеграфа.

Константин Петрович не придал этому значение, как я и ожидал.

Поэтому вторым актом ему доставили выжимку по тем итальянским газетам со списками. Резко усиливая эффект от «телеграммы», которую он только тогда в сердцах скомкал и бросил в камин. А потом пришла газета «Новое время» и мой пассаж про Достоевского, который пришлось прятать в разнородных элементах. Но лишь внимательный мог заметить, что Толстого и Федорова я высмеивал в лоб, а в заметке про Достоевского — бил его нанимателя, того, кто заказывал ему тексты и пользовался его слабостью. И по характеру критики там проступал именно Победоносцев, пусть и без имен, которого я выставлял ничтожеством и мерзавцем. А на дворе, повторюсь, шел 1894 год с кучей местных «тараканов». Вот его сердце и не вынесло… старенький уже был.

Мама же…

Она хоть и умна, но не поняла, что главной целью этого удара был Победоносцев. Человек, которым к стене сельского сортира было прибито угасающее сознание России. Во всяком случае на верхнем этаже социальной иерархии.

Он был человеком номер один в моем блокнотике «На ликвидацию». И найти иной способ его устранения я не смог.

Да — не надежно.

Но попытки застрелить, отравить или взорвать выглядели еще более рискованными. Потому что подходящих исполнителей у меня не имелось. Все более-менее толковые мелькали рядом со мной. И любой случайный свидетель, от которого было невозможно застраховаться, мог их опознать. А людей со стороны, чтобы справились наверняка, у меня не имелось. Провал же грозил катастрофой.

Серьезной катастрофой.

Победоносцев это ведь не блаженный старичок.

Отнюдь, нет.

Это весьма жесткая и злобная тварь, которая в свое время входило в руководство тайной организации при Александре III[1], которая занималось противодействию бомбистам и не только. Причем крайне успешно. Он был этаким Ежов «на минималках». Организация та, конечно, формально была распущена, но я не обольщался и не стремился на своей шкуре проверить — сдюжит ли она на меня толковое покушение организовать или нет. Например, силами польских националистов. Вот и бил издалека, сложными схемами, специально подгадывая моменты, связанные с его плохим самочувствием…

[1] Речь идет о «Священной дружине», созданной в 1881 году и распущенной в 1883 году. Формально распущенной, но до 1902 года удавалось держать революционную активность в относительных рамках. Да, уже в конце 1890-х начался разворот, связанный с созданием партии эсеров — преемников «Народной воли» на поприще террора. Хотя это мало что меняло. Номинально распущенная организация продолжала функционировать на сформированных горизонтальных связях и каскадах влияния.