1 февраля 1894 года. Нью-Йорк

Уильям Вандербильт вошел в зал и аккуратно прикрыл за собой двери. Небольшой. С камином. В котором собралась большая часть их семьи.

Прошел к столу и сел в кресло, кинув папку на журнальный столик.

— Ты все достал? — поинтересовался глава клана, Корнелиус II.

— Это бред… — покачал головой Уильям. — Мне кажется, лорд Розбери попросту сошел с ума и бегает за миражами.

— Серьезно? Человек, который отвечает за всю внешнюю политику Великобритании? — удивился Джордж.

— Вы все Георга помните. Человек как человек. Да, очень непростой и острый на язык, но человек. А этот лорд и его команда считают его фейри. Вы понимаете? Фейри. Причем на полном серьезе.

— Так вот почему он про феечку шутил? — спросила Консуэло.

— Да-да, — покивал Уильям. — Такая феечка-переросток, которая прыгает с клумбы на клумбу, напрочь их вытаптывая.

— Это все очень смешно, конечно, — произнесла Маргарита Вандербильт, — и я сама немало повеселилась с того, как Георг изображал ту милейшую миниатюру. Но после встречи я привлекла специалистов по кельтскому фольклору. И скажу вам — это крайность.

— Крайность? — удивилась Консуэло. — Но в чем?

— Словом «фейри» в старину обозначали много всяких волшебных существ. Не только цветочных крох. Хотя специалисты уверяют, что еще век назад никто и не знал о существовании у фейри хоть каких-то крыльев. Они если и летали, то с помощью предметов. Как ведьмы на метле.

Все в зале на нее уставились со сложным выражением лица.

— Что вы так смотрите? Я не хочу сказать, что наш Георг — это фейри. Это все сказки и чушь. Просто сводить всех фейри только к крошкам с крыльями, которые скачут с цветочка на цветочек — неверно. Это современная выдумка сказочников и иллюстраторов. Георг, видимо, как и мы все с вами тоже не знаком с древним взглядом на этот вопрос. Вот и высмеивал очевидную глупость.

— Как мне кажется, — заметил Корнелиус II, — пытаться объяснить что-то через магию или мистику в принципе глупость.

— А если волшебство есть? — осторожно спросила Консуэло.

— Если оно и есть, моя милая, то едва ли может как-то уживаться в человеке, который настолько погружен в дела технического и финансового толка. — улыбнулась Маргарита. — Все сказочные существа — дети природы. Они сродственны лесам, водоемам и прочим подобным местам. Более того, они весьма неохотно погружаются в жизнь простых людей, которая им кажется суетной и пустой. У них иные ценности и цели жизни. Понимаешь? Да, легенда красивая. Но, к сожалению, любое трезвое осмысление отвергает ее, как абсурдную.

— Жаль, — тихо произнесла Консуэло.

— Милая моя, — дружелюбно произнесла Маргарита. — Этот человек без всякой магии удивительно интересен. Не так ли, Уильям? Расскажи девочке о том, что он тут провернул под дымовой завесой статуэточного скандала.

— Как это? — удивилась Консуэло.

— Георг тихо вложил в ряд предприятий около двенадцати миллионов долларов летом прошлого года. И сейчас эти деньги почти удвоились. Если быть точным, то он где-то за полгода заработал около десяти миллионов.

— Ох! — ахнула Консуэло.

— Вот это я понимаю — магия! — назидательно подняв палец, произнесла Маргарита. — Нет, конечно, можно начать твердить, что он лепрекон. Но это же бред!

— Разве он настолько богат? — удивилась Консуэло. — Отец, ты же говорил мне, что его собственное состояние весьма скромно. И вся его сила проистекает из положения.

— Да, именно так я и говорил. Он получает ежегодно около семидесяти пяти тысяч долларов содержания из казны. И это все, что мне удалось узнать о нем навскидку. Позже вскрылось куда большее. Георг сумел организовать лотерею, которая собирает где-то по пятьдесят тысяч долларов ежемесячно. И он все эти средства вкладывает в свои дела, например, в организованный им консорциум по помолу экспортного зерна. Он, к слову, уже трансформируется в целый гигант, который не только вытесняет конкурентов из скупки, но и полученную муку перерабатывает на вторичные продукты, вроде макарон. Георг уже выпустил свыше сотни моторных карет. Тесно сотрудничает с разными промышленниками. Он создатель дешевого лекарства от чахотки, которое вот-вот закончит полноценные испытания в лечебнице. Занимается оружейными разработками. И так далее и тому подобное. Человек он безумно активный и деятельный.

— А как это связано с двенадцатью миллионами? — удивилась дочь.

— Очень просто. Он организовал несколько акционерных обществ — пустышек, через которые разместил годовые облигации под хороший дисконт. В России и Европе. Ну и иные ресурсы подтянул. Эти двенадцать миллионов долларов оказались суммой, которую он в состоянии где-то за полгода, без лишнего шума собрать собственными силами.

— Не Морган или Шифф, — заметил Корнелиус II, — но результат весьма впечатляющий.

— Особенно держа в уме, что он крупно выиграл в этом казино. — заметил Уильям.

— Получается, — подала голос Алма, мама Консуэло, — этот безумно энергичный молодой человек с головой погружен в технические и финансовые проекты. Притом успешно. Так?

— Так, — кивнул Уильям.

— Что полностью противоречит самой идеи фейри или иных сказочных существ. — добавила Маргарита. — Это нонсенс. Абсурд. Они и города-то, как правило, не любят. А уж технику и подавно.

— Я слышал, что есть какие-то сказочные кузнецы, — добавил Корнелиус III.

— Но и они предпочитают жить подальше от людей. А наш Георг с головой в этой пучине.

— Жаль, — грустно произнесла Консуэло.

— Почему? — удивился отец.

— Не знаю, — пожала она плечами.

— И что мы будем делать со сведениями от лорда Розбери? — поинтересовался глава дома.

— Ничего, — ответил Уильям. — Это бред. Он либо целенаправленно вводит нас в заблуждение, чтобы сорвать этот брак и союз, либо утратил всякое здравомыслие.

— А может, и то и другое разом, — заметила Маргарита.

— К слову, — заметил Корнелиус II. — Император подписал указ сенату, но с Консуэло еще ничего не решено.

— Наша феечка обкладывает этого старого волка, как опытный охотник флажками. — улыбнулся Уильям. — Сначала статья в Nature о тяжелых последствиях близкородственных браков и связанная с этим газетная шумиха. Потом изыскание авторитетных юристов, опубликованные недавно в Альманахе Гота. Георг буквально загнал отца в тупик.

— Исследование же заказывала его мать.

— Это хоть что-то меняет? — улыбнулся Уильям. — Он нередко использует ее как посредника.

— Статью в Nature связывают с ним, — заметил Джордж, — но доказательств нет.

— А вы хотели, чтобы наша феечка подставился под удар всех аристократов Европы? — улыбнулась Маргарита. — Эта статья была ему выгодна и явно связана с желанием жениться на Консуэло. А уж как он ее опубликовал — дело десятое. Не так ли?

— То есть, вы считаете, это дело решенным? — спросил Корнелиус II.

— Да. — кивнул Уильям. — Он и на день рожденья свой всех нас пригласил.

— Что значит «всех нас»? — переспросила Маргарита.

— Написал, что был бы рад видеть на своем дне рождения «дом ван дер Бильт». — произнес Уильям, разбивая паузами фамилию.

— Когда он?

— Двадцать седьмого апреля. Я уже наводил справки — до самого Санкт-Петербурга можно будет дойти морем.

— И вы хотите, чтобы мы туда явились на яхтах?

— Да. Я хочу показать этим старым снобам, что мы — не просто «торговцы из глухой провинции…»

* * *

— Уильям, рад вас видеть, — произнес я на английском, протягивая руку своему гостю — мистеру Морису[1]. Одному из модных европейских дизайнеров, который работал под старину, в разных псевдо-стилях. Заодно будучи еще и писателем фэнтези, из творчества которого позже и вырос Толкиен.

— А как я рад вас видеть, ваше высочество! — ответил Морис, который просто светился.

— Признаться, я не был уверен, что вы отзоветесь на мое предложение и приедете.

— О нет! Что вы? Как я мог от такого отказаться?

— От чего «такого»?

— Вы разве не слышали о том, какие слухи о вас распространяют?

— Что именно?

— Ну как же? О том, что вы не человек, а фейри.

— А… — устало вздохнул я. — Из-за этих слухов я как раз вас и пригласил.

— Серьезно? — не на шутку напрягся Уильям, который, судя по всему, подумал, будто бы я считаю его источником этих сплетен или что-то такое. Во всяком случае, лицо его отразило нешуточный испуг.

— Я хочу пошутить.

— Кхм…

— Понимаете? Эти безумцы считают меня сказочным существом. Отрицать это смешно, ибо само обвинение абсурдно. Поэтому я хочу украсить свой дворец подобающим образом.

— Как именно?

— Давайте придумаем, как бы мог быть украшен дворец фейри? — оскалился я. — Задача, ради которой я вас пригласил, проста и сложна одновременно — нужно создать интерьер, отделку и обстановку так, чтобы у входящего возникало ощущение какой-то сказки. Но не детской и наивной, а словно он шагнул не в ту дверь и попал куда-то не туда.

Уильям Морис молчал.

Внимательно меня рассматривал и молчал. Видимо, думал. Или пытался понять, в чем именно я пытаюсь посмеяться над ним.

Прошла минута.

Прошла вторая.

Он все еще молчал.

— Ну так что, мистер Уильям, вам это интересно?

— Вы еще спрашиваете? — усмехнулся он.

— Так чего же вы молчите?

— Признаться, в голове пока это все не укладывается. А какой бюджет?

— Пока я готов выделить миллион рублей. То есть, масштабно что-то перестраивать не стоит. Придется ограничиться игрой узоров, цветов и теней. Возможно, каких-то аксессуаров.

— Пока?

— Я бы не хотел выходить за бюджет, но, если будут какие-то интересные ходы — можно рассмотреть. Это ведь творчество. Его заранее предсказать сложно.

— А как вы сами все это видите?

— Сложный вопрос. — задумчиво произнес я. — Полистав кое-какую литературу по вопросу, я пришел к выводу — никакого явного канона нет. Поэтому нужно действовать от предрассудков и стереотипов.

— И у вас есть наброски с идеями?

Они у меня имелись.

Я пока ждал Уильяма, попытался вспомнить все, что когда-либо видел условно эльфийского или магического в том мире. Понятное дело — из фильмов и игр. Ну и каких-то книг.

Получалось скверно, ибо никогда не увлекался.

Даже тот знак Смеющегося бога я помнил случайно, а песенку, которую напел, услышал от помощника. Он ее часто включал. Вот какие-то куплеты в голове и отложились.

В остальном… обрывки.

Никогда не интересовался этой темой. Да и в компьютерных играх, когда в них играл, редко эльфов выбирал. А тут — пришлось страдать и пытаться выдрать из своих воспоминаний хоть что-то.

Очень в этом помогал навык рисования, который у оригинального Георгия был весьма недурен. Да, он практиковал в юности в основном акварель, которая никуда не годилась. Но и карандашом владел. Не так, как хотелось бы, но владел. И руки помнили, даже несмотря на то, мое сознание заместило большую часть его личности.

Достал я те скетчи.

Разложил.

Начали обсуждать.

Да так до вечера и просидели. Уильям делал наброски, и мы по ходу дела их критиковали. Вместе, что примечательно. Моррис и сам хорошо чувствовал стиль и понимал неуместность элементов.

Пора было уже закругляться.

Поздно.

И я пригласил его отужинать, чтобы еще немного поболтать, обсуждая разные решения. Он согласился. Но почти сразу он у меня спросил, меняя тему:

— Вы ведь знаете, что я социалист?

— Знаю, конечно.

— И все равно пригласили.

— Потому что вы в первую очередь вы хороший специалист в своей сфере. Профессионал.

— Но я социалист.

— Так и я социалист, — улыбнулся я.

— ВЫ⁈ — ахнул Моррис. — Но как же ваше интервью⁈ То, в котором вы совершенно уничтожали социалистов! Выставляя их предателями национальных интересов.

— Что такое социализм? Только кратко. На уровне афористичной идеи.

— Социализм — это равенство условий. — после долгого размышления, произнес Уильям.

— Когда я задумывался над этим вопросом, то насчитал десятки трактовок. И большая часть подходов опиралась на ряд фундаментальных ошибок. Первая и главная — природа человека. Он не идеален, и таковым быть не может. Он разный, а негативные мотивации в его природе безраздельно доминируют над позитивными. Из этого можно сделать вывод, что войны никогда не прекратятся, что люди будут объединяться в группы для борьбы за территории и ресурсы. Как их ни воспитывай. Пока человек остается человеком его природе не измениться. И строя модель общества, это нужно учитывать.

— А что не так в равенстве условий?

— Невозможность их выполнить. Один человек мужчина, второй женщина. У них по умолчанию отличная физиология. Мы как вид обладаем половым диморфизмом. И это никуда не деть. Но даже внутри полов имеется не только дифференциация по направленному и естественному отбору, но и индивидуальная изменчивость. В одной семье родились два брата. У одного рост пять футов, у второго — шесть. Это уже порождает неравенство условий.

— Это утрирование.

— Увы, нет. А таланты и врожденные способности вы тоже за борт выкинете? Равенство условий возможно только в ситуации, когда у нас есть универсальный типовой человек, лишенный половой и иной дифференциации. Это все идеализм, который растет из головы Гегеля. Увы.

Уильям Моррис нахмурился.

— Но вы же себя сами называете социалистом.

— Если отбросить идеализм и попробовать взглянуть на социализм с позиции обычного, житейского материализма и прагматизма, то у нас для него остается только социальная ответственность и социальная справедливость.

— То есть, социал-демократия, — усмехнулся Моррис.

— А вот нет, — покачал я головой. — Социал-демократия — это популизм во многом. Не более.

— Тогда поясните, я вас не понимаю.

— Возьмем положение рабочих и крестьян. Если выкинуть в мусорную корзину риторику идеалистов о классовой борьбе и угнетении трудящихся…

— Почему выкинуть?

— Я считаю это все удобными политическими спекуляциями, не более. Так вот, если их выбросить, то есть куда более простое и прагматичное объяснение необходимости улучшать положение рабочих и крестьян. Их уровень жизни и образования повышает градус цивилизованности, открывая доступ к новым технологиям и возможностям. Что облегчает труд, продлевает жизнь, насыщает ее, открывает творческий потенциал и так далее. И в отличие от тезисов идеалистов о правильном обществе здесь цель проще и банальнее. Если мы не выйдем в космос, если мы не научимся быстро и дешево путешествовать между звездами, то мы обречены на вымирание.

— Почему? — удивился Моррис.

— Все проходит, как сказал царь Давид. И это солнце не вечно. Рано или поздно оно погибнет. Вот. А до ближайших звезд около сотни световых лет. Вы знаете, сколько это?

— Нет.

— Световой год — это расстояние, которое свет проходит за год. Оно чудовищно. Например, до Луны он добегает где-то за секунду, может, чуть дольше. Понимает масштаб проблемы?

— Вы думаете, что ее не решат?

— Решат, обязательно решат. Но для этого нужно сделать так, чтобы общество имело мотивацию и возможности. А возможности всегда упираются в уровень жизни и цивилизованности. А любые потрясения и тем более крупные восстания ВСЕГДА снижают уровень жизни простого населения. Причем порой настолько, что и за полвека не нагнать.

— Это плата.

— За новые права, да, — криво усмехнулся я. — Которые, в сущности, есть фикция. Важно, как люди живут на самом деле, а не на бумаге.

— Что значит фикция? Есть же неотъемлемые права…

— Дорой Уильям, — перебил я его, — представьте, что вы зашли к голодным гиенам в вольер. Поможет вам неотъемлемое право на жизнь?

— Это другое.

— Нет, не другое. Неотъемлемое право — это то, что у вас от рождения и не зависит ни от чего. Например, рука или нога. И как показал пример с гиенами, неотъемлемых прав у человека нет. Никаких. Не нравятся гиены? Отправляйтесь к дикарям. Один. Долго вы проживете? Вот. Любое право — это следствие социального договора. Люди просто договорились, что вот такие права нужны для того, чтобы общество могло функционировать нужным образом. Не более. И тут главное — соблюдать баланс.

— В чем? Права или есть, или их нет. А баланс — это равновесие между разными элементами. Или вы о классовых привилегиях?

— Да ну, — отмахнулся я. — Вас на трибуну тянет, лозунгами толпу агитировать. Нет. Любое право имеет противовес — обязанность. Если прав больше обязанностей, то общество распадается, либерализуясь. Если обязанностей больше — подмораживается или парализуется.

— Именно по этому причине я противник государства! — решительно произнес Уильям. — Не через революцию. Нет. С ростом самоуправления оно просто станет ненужным.

— Наивно, — улыбнулся я.

— Но почему же?

— Война и борьба, коррупция и измена… человек, как я выше говорил, несовершенен и скорее плох, чем хорош. Борьба крупных групп за ресурсы непреодолима. Это часть нашей природы. Ее не изменить.

— Если все…

— Если все люди, — снова перебил я его, — станут миролюбивы и прекратят войны, рано или поздно мы столкнемся с инопланетными цивилизациями. И нас попросту уничтожат.

— Почему? Если они достаточно высокоразвиты, то должны быть тоже миролюбивы.

— Кому должны? — улыбнулся я. — Борьба за ресурсы между видами и цивилизациями неизбежна. А любой пацифизм как идея не жизнеспособен у доминирующего вида. Для коровы, которую едят — да, вполне. Но волки за свою кормовую базу будут бороться, и львы, и прочие им подобные. Вы хотите быть коровой?

Уильям нахмурился.

— И как вы видите государство? — наконец он спросил.

— Идеальное общество невозможно, потому что у нас нет идеальных людей. Из-за чего отказаться от государства мы не сможем, но и все ему доверять нельзя. Парализует. Поэтому на низовом уровне нужно много самоуправления. Все низовое регулирование и самозащиту я бы отдал простым людям. Это радикально смягчить их жизнь, снизив пропорционально нагрузку на аппарат управления и контроля.

— А выше?

— А чем выше мы поднимаемся в самоуправлении, тем больше проступает главный недуг демократии. Чем выше, тем чаще выборы выигрывает не тот, кто действительно толков, а тот, кто умеет себя хорошо продать. Раз. И два — деньги. На избирательную кампанию нужны деньги. А кто девочку платит, тот ее и танцует, как известно. Это все очень скоро превращается в систему лоббирования. Что мы повсеместно и наблюдаем.

— Если же нет демократии, то нет и связи с землей!

— Как будто она есть при демократии, — фыркнул я. — Посмотрите на цирк, что творится во Франции или США. Да и у вас в Англии идиотизмом Парламента можно дома зимой отапливать. А обратную связь или связь с землей, как вы ее назвали, можно организовать самыми разными способами. Например, в России есть институт флигель-офицеров и флигель-генералов. Это система личных представителей — глаза и уши правителя. Но этот институт, правда, сейчас не работает.

— Почему?

— Потому все всегда упирается в человека. Везде. И мой папа окружил себя небольшим кругом доверенных лиц, не слушая более никого. Что фатально. Верить своему окружению в принципе — грубая ошибка. Доверяй, но проверяй.

— Хорошо. — примирительно произнес Моррис. — И вы, как я понимаю, хотите это изменить?

— Да.

— Вы ведь даже не наследник.

— Есть разные способы. — уклончиво ответил я.

— Вы хотите провести революцию сверху? — наконец, спросил Уильям, сам не веря в то, что это спрашивает.

— Ну что вы? Какую революцию? Нужно просто очистить Авгиевы конюшни. А потом их отремонтировать, проведя свет, воду и канализацию.

— А как же перемены в обществе?

— Общество меняется не от деклараций и актов, а от лишнего куска мяса на столе. Сытые дети — вот дорога в будущее. Экономика — это база. Понимаете? База. Поэтому от экономики и нужно идти, а не от идеализма гегельянского толка.

— Но дом нельзя построить, если не воображать его себе. Идея необходима.

— Согласен. Необходима. Но идею нужно выдвигать от реальности, но никак не наоборот. Например, классовая борьба, которая так популярна у социалистов. Это допустимо только если ты гегельянец, а не материалист, и у тебя некий дух управляет массами. Ибо класс так-то это просто условное обобщение для удобства статистического учета. У него нет и не может быть сознания и общих интересов. Он дискретен и насквозь противоречив. Настоящая же борьба идет между властными группировками, которые агрегируют все этажи социума.

— Вы еще скажите — между нациями.

— Если нациями, как учетными единицами в статистике — нет. Это бред. А если какая-то властная группировка сумела установить контроль за доминирующей группой какой-то нации, то… тут есть что обсуждать. И да, мы снова возвращаемся к государствам…

Уильям Моррис скривился.

Когда-то давно он был натурально анархистом, но сейчас — нет. Годы вынудили трезветь и переходить к более разумной и прагматичной позиции.

Да, идеи социализма в голове сидящего напротив него аристократа, были… странными, если не сказать больше. Но чего он хотел от человека, который стоял в шаге от трона державы, лишь немного уступающей размером Британской империи.

Впрочем — неважно.

Все неважно, кроме того, что аристократ, сидящий перед ним, держался магистральной идеи улучшения положения рабочих и крестьян. Да, совсем иначе, нежели он представлял себе. Но логика в его словах имелась. Здравая. Житейская. Да и вообще — любопытно все складывалось. И с этим дворцом, и с этим великим князем…

Я же… я ведь навел справки о том, кого приглашаю. И готовился к этому разговору. Твердо зная, что Уильям не входил ни в какие сеточки, ибо его отовсюду выдавливали «системные социалисты».

Да, странно.

Да, не очевидно.

Но насколько я мог судить по сведениям о нем, Уильям был достаточно амбициозен для того, чтобы клюнуть на эту наживку… на эту пригоршню наживок…

[1] Уильям Моррис (1834–1896) — английский архитектор, дизайнер, художник, поэт, писатель-фантаст (фэнтези), переводчик, социалист (достаточно радикальный), теоретик искусства, близкий к течению прерафаэлитов. К концу жизни имел компанию с 4–5 тысячами фунтов ежегодной прибыли, то есть, был вполне состоятельным человеком. Именно из его трудов вырос не только Толкиен, а почти вся современная «эльфятина».