28 января 1894 года. Санкт-Петербург
Снег.
Много снега.
И он не убран.
Моя душа прямо изнывала от тоски. Ей ужасно не хватало снегоуборочной техники на улицах столицы и дворников с ведерками, которые все подряд солью засыпают. Такой ядреной, что обувь расползается в считаные недели, а всюду стоят лужи даже в приличный мороз.
Вместо этого был просто снег — притоптанный и укатанный, ну и весьма грязный. И дворники с лопатами, которые таки чистили тротуары. Но не сильно. Скорее даже не чистили, а выравнивали. Снег-то все равно девать было некуда. Питер же. Все было построено буквально впритык. И просторных газонов, на которые можно за зиму накидать гору в несколько метров снега, тут почти что нигде и не имелось. Вывозить же снег и сваливать в реки да каналы в теории было бы можно, но транспортных мощностей тупо не хватало. На телегах же особенно не развернешься с такими задачами, без парализации всей транспортной системы города…
Наконец, я доехал до полигона.
На автомобиле.
Том самом, что безумно напоминал внешне «жестянку Лизи», хотя имел во многом иное наполнение. Их уже, к слову, произвели сто семнадцать штук. Дюжина из которых составляла императорский гараж.
Папе понравилось.
Он освоил управление и водил сам. Но мало и редко, ссылаясь на то, что «эта чертова коляска воняет и дребезжит». Мама тоже водила. Причем намного больше, чем отец. Прям сильно больше. Увлеклась.
Я же пошел дальше.
Грузовик пока «рожали», а я занялся модернизацией того, что имелось.
Аккуратной.
Сначала, еще весной прошлого года заказал себе пневматические шины нового типа. С камерой и покрышкой. Причем последняя была усилена армированием. Как там исторически все шло я не знал, поэтому заказал так, как видел у знакомых в гараже в прошлой жизни. Там в 90-е вручную ремонтировали покрышки, наваривали протектор и мудрили всячески. Денег-то не было ни у кого, вот и вертелись. Вскрытых покрышек я там и насмотрелся. А сейчас — заказал, что вспомнил.
Поэкспериментировали немного.
И сами того не ведая, проскочили добрых лет тридцать эволюционного развития, шагнув в 1920-х. Минуя крайне неприятный этап с сильно накачанными камерами, пробой которых напоминал взрыв.
А тут — раз и все как надо.
Просто потому, что я знал, а технологии позволяли.
И протектор сделали, и правильно армированные покрышки, и камеры с ниппелями, и обода не слишком узкие. Разве что сам диск пока оставался велосипедного типа со множеством тонких спиц.
Пока.
Впрочем, это уже было мелочью. Местные, кстати, анахронизма не чувствовали, а мне требовалось ехать. И по грязи да снегу в том числе.
Да, коробку перемены передач мы оставили старую — на три прямые скорости, добавив к ней только муфту реверса. Отдельную. Хрень? Может быть. Но коробку мы только разрабатывали нормальную, а ехать требовалось уже вчера.
А потом, ближе к осени, на автомобилях моего парка поставили еще одну муфту — пониженных оборотов.
Колхоз?
Еще какой. Но оно ехало. В том числе на плохих дорогах, по грязи и снегу.
Зимой же я пошел еще дальше. Мне изготовили широкие колеса с развитым протектором. Скорость на них набиралась плохо. Бензин выжирался как не в себя. Но по снегу моя «жестянка» теперь перла очень приятно, как и по серьезной грязи.
Именно на таких колесах я и прикатил к полигону.
— Георгий Александрович, — произнес Эммануэль Нобель, — рад вас видеть. Как вам новые покрышки?
— Отлично! Просто отлично! Для бездорожья самое то. Но расход топлива невероятный. Ощущение, что я за собой носорога волоку.
— Вы понимаете, что это значит⁈ — воскликнул он.
— Это значит, что мы на верном пути, — улыбнулся я и похлопал его по плечу. — У вас все готово?
— Только вас ждали. Солдатам провели инструктаж и познакомили их с оружием, позволив поупражняться в перезарядке и прикладке. Но пока с макетами патронов.
— Отлично. Просто замечательно…
Мы прошли к стенду.
Здесь уже стояли стрелки — добровольцы, набранные из нижних чинов столичного гарнизона. Не бесплатно, разумеется. Им платили по три рубля за полный день испытаний. Плюс хорошо кормили. Но брали лишь один раз. Чтобы чистота эксперимента сохранялась и получилось как можно больше солдат прогнать через этот фильтр. Как для статистики, так и для социального эффекта.
Люди ведь болтают.
А солдаты — те же люди.
И вряд ли они что-то скверное бы рассказывали о том, кто их от пуза кормил и денег дал за один день стрельб больше, чем квалифицированному рабочему за полную смену. Формируя тем самым по армии нужные настроения через «сарафанное радио».
— Начали, — скомандовал я.
И завертелось.
Цикл испытательных стрельб уже удалось неплохо отработать. Мы даже чуть в стороне поставили отапливаемый ангар для грязевых и прочих испытаний. Все же зима и мороз немало мешали и требовали определенных компенсаций.
Деньги были.
Желание было.
И мы действовали.
Подключение Эммануэля Нобеля к разработке карабина кардинально изменил процесс. Он не был оружейником. Что внезапно оказалось плюсом, так как он не имел корпоративных тараканов. И сумел без всяких стеснений подключить добрую полусотню специалистов высокой квалификации для помощи.
Цель-то была какая?
Правильно.
Сделать оружие максимально технологичным, надежным и удобным в эксплуатации. То есть, не только в стрельбе, но и в ремонте. А над душой еще я стоял с разными идеями, которые сильно опережали эпоху. И с каждой волной, с каждым подходом получалось все сильнее и сильнее вылизать технологически оружейный комплекс. Не только карабин. Нет. Патрон тоже претерпел изменения. Например, пришлось ему немного сузить плечи, увеличивая конусность.
И это касалось вот буквально всего.
Из-за чего, когда я брал в руки этот карабин, то не мог отделаться от ощущения, что это образец конца XX или начала XXI века, только изготовленный консервативно — без пластика.
Надо карабин почистить?
Задний верхний пин поддел ногтем. Вытащил. Откинул крышку ствольной коробки. Чуть отвел затвор назад и извлек его.
Все.
Можно чистить.
Надо сильнее разобрать?
Подцепил ногтем задний нижний пин. Вытащил. И вынул lever-action. Частью сверху, частью снизу.
И так вот буквально во всем. Карабин буквально голыми руками разбирался на пригодные для обслуживания модули. Максимум — используя, как подспорье уже извлеченные детали.
Самые жаркие споры шли вокруг пачечного заряжания. Но я не собирался отказываться от него в угоду обоймы. Слишком уж оно давало колоссальное преимущество в скорости перезарядки и стойкость к загрязнению. Обойма ведь требовала «слепой» шахты магазина, в которой грязь накапливалась. А пачка шахту имела сквозную, что позволяло при перезарядке выдавливать загрязнение из магазина следующей пачкой.
Но офицеры выли.
Дескать, без пачки стрелять нельзя, а вдруг придется?
Поэтому пришлось ввести простую плоскую пружину, которая при отсутствии пачки не давала патрону проваливаться в шахту. Позволяя вести огонь в однозарядном режиме. Ну и пачка сама просто так не вываливалась. Ее надо было продавливать вниз новой. Что открывало возможность ее доснаряжать, как обычный магазин.
На мой взгляд — муть.
Но для очень многих офицеров это был вопрос крайне важный, поэтому пришлось пойти навстречу.
А вот прицельные приспособления нравились всем. Крупные, удобные и расположенные достаточно высоко. Из-за чего вжиматься лицом в приклад не требовалось. Да и сам приклад имел несколько необычную для эпохи специфику. Его «пятка» была переменной толщины и ставилась на два массивных болта. Надо? Сделали приклад покороче. Надо? Подлиннее. Подгоняя под длину рук…
Бойцы взяли свои карабины.
Зарядили их.
И открыли огонь…
— Быстро стреляют, — заметил Сергей Мосин и вскинул бинокль. — Кучно. Какая дистанция? Сто шагов?
— Да, — отозвался Мельхиорович.
Он косился на Сергея и откровенно ревновал.
Серьезно.
Николай Обручев нашел способ поставить именно Мосина наблюдать за опытами от Военного министерства. А я помог ему материально, закрыв все основные финансовые трудности, которые он испытывал в связи со сложной женитьбой. Безвозмездно. Ну он и втянулся.
Изначально очень скептичный и прохладный, он внес уже изрядное количество предложений по доработке. И Квашневский откровенно его ревновал, опасаясь, что тот присвоит его славу разработчика.
Зря.
Сергей Иванович не был альтруистом, но и слишком амбициозным тоже. Он просто испытывал определенную благодарность за мою помощь. А сверх того, ему вполне нравилось работать с новым интересным оружием. Да, у него немного «подгорало» от мысли, что «трехлинейка» явно будет снята с вооружения, так и не повоевав. Но я эту боль тушил идеей о том, что вижу во взводе пару бойцов с полноразмерными винтовками. Вроде трехлинейки. Только ее нужно доработать, излечив от «тяжелого наследия Драгомирова».
В общем — мы сработались.
Да так, что именно с его помощью мы довели свои револьверы. Те самые, Smith Wesson№3 русские, которые я и так уже доработал изрядно. Но не устранил главный недостаток — маленькую емкость магазина. Всего шесть патронов 44-ого калибра.
Да, быстрая перезарядка.
Да, но…
Хотелось больше. Хотя бы для своей личной охраны. И мы нашли решение. Странное, но решение.
Дядя Вода уже построил завод по производству патрона для мелкашки. Поглядели мы на него. Поглядели. Да и решили сделать на его базе что-то более прогрессивное и горячее. На выходе у нас получилось нечто похожее на.22 WMR, только с капсюлем центрального боя и с приличной энергетикой.
Пулю мы ставили не свинцовую, а платиновую, в золотой оболочке. Дорого. Факт. Но и вес у нее получался практически вдвое больший. Что в сочетании с баллиститом позволяло выжимать с патрона аж семьсот джоулей. Причем пули мы ставили экспансивные с мягким обтекателем.
Каждый выстрел получался буквально на вес золота.
В самом прямом смысле слова.
Зато настильность отличная, энергетика почти вдвое выше старого патрона при меньшем импульсе отдачи[1]. Но главное — это двенадцать патронов в магазине.
Двенадцать!
С учетом обоймы быстрой перезарядки — песня…
И только я размечтался, как услышал звук двигателя.
Мои-то авто стояли заглушенными. А тут явно кто-то ехал. В столице автомобилей было не так уж и много, да еще на нормальных колесах, позволяющих нормально ездить зимой. Отчего я даже удивился и обернулся, отвлекаясь от опытных стрельб.
Это оказался Ники.
Он, несмотря на статус наследника, ограничился одним автомобилем и сам им не управлял. Мог, но не хотел. И именно он сейчас вылезал с задней двери «жестянки».
Вышел такой и стоит, осматривается.
Я подошел к нему и вполне приветливо улыбнувшись, протянул руку, произнеся:
— Рад тебя видеть. Решил взглянуть на стрельбы?
— Ты говорил, что мои деньги вернешь по первому требованию. — несколько нервно произнес он.
— Так и есть, братец. А что-то стряслось? Тебе куда и как их вывести?
— Там надо оставить.
— В Нью-Йорке?
— Да. Вот на этот счет положишь? — произнес он, протянув мне бумажку, неловко извлеченную из кармана.
— Это твой? Решил и сам поиграть на бирже?
— Нет, — еще более нервно, чем требовалось, ответил он.
— Что ты задумал? — нахмурился я.
— Ничего, — пожал он плечами. — Просто хочу, чтобы деньги полежали там. С этим могут возникнуть сложности?
— Никак. Считай, они уже там. — сказал я, убирая бумажку в карман.
— Спасибо. — произнес он и направился к автомобилю.
— А стрельбы? — как-то невпопад ляпнул я. — Сам понимаешь, эту суету могут заметить.
— Кто? — напрягся братец.
— Так, за тобой филеры ходят. Ты разве еще не понял? Я поспрашивал — наши. По приказу императора. Но вряд ли это отец, скорее мать распорядилась.
Ники нервно сглотнул.
Побледнел.
И неловко улыбнувшись, произнес:
— Показывай стрельбы. Действительно, давно ничего такого не видел.
— Ты только глупостей не совершай, хорошо? — приобняв его за плечо, произнес я. — Отец на ладан дышит. Хочешь все это говно сам разгребать?
Он вздрогнул.
Сильно.
Но промолчал.
Мы же тем временем прошли к стрелкам, которые расстреляв норму из моего карабина, брали трехлинейки и повторяли упражнение уже из них. Как раз их только раздали, и они готовились начать стрелять.
Мосин глянул вполоборота и резко подобрался.
— Цесаревич, господа, — негромко, но достаточно отчетливо произнес он, подходяще для того, чтобы окружающие расслышали, а потом и солдаты.
Несколько секунд.
И по полигону прошла такая волна звуковая.
— Это надолго? — после минутной пальбы спросил Ники.
— Ты с ней давно виделся? — спросил я встречно.
Брат вздрогнул.
— С кем?
— Да брось, — продолжил я. — Ты сам не свой. А таким ты бываешь только после общения с Алисой. Со дня рождения дяди Берти прошло пара месяцев. А ты снова взвинченный.
Он промолчал.
— Она тут? В Питере?
Он побледнел натурально до состояния полотна, но все равно промолчал.
— Она, я надеюсь, инкогнито?
— Да. — глухо произнес он.
— Хорошо. Ты понимаешь, что мама будет в бешенстве?
— Да. И поэтому мне нужна твоя помощь.
— Какая?
— Мне нужно тихо обменять двести тысяч рублей на золотые монеты и вывести их из страны.
— Братец, скажи мне как на духу, как русский немец русскому, ты рехнулся?
— Что? — как-то нервно переспросил он, выпучив глаза.
— Прошу, не делай глупостей.
— Если что пойдет не так, императором станешь ты.
— А ты меня спросил? Я мечтаю о Федониси, о Тендре, о Трафальгаре… И ты предлагаешь это все променять на корону и возможность до старости надувать щеки, собирая лучи ненависти? Добрый ты.
— Брат, — взял он меня за плечо. — Я не могу без нее.
— Это наваждение.
— Нет.
— Ты понимаешь, что…
— Жорж, прошу!
— Это же убийство, Ники. Отец если сразу не умрет от разрыва сердца, окажется в бешенстве и скончается от разрыва чего-нибудь еще.
— Я не смогу без нее.
— Никогда не слышал песню Тристана?
— Что? — нахмурился Ники.
— Если вы на женщин слишком падки, в прелестях ищите недостатки, станет все намного проще. Понимаешь? — напевая, я его приобнял. — Девушка стройна, мы скажем мощи. Умницу мы наречем уродкой. Добрую объявим сумасбродкой…
— Жорж! — воскликнул Ники, скидывая мою руку. — Не смей! Я ее люблю! — достаточно громко, чтобы все вокруг даже повернулись на нас.
— Продолжайте, господа, продолжайте, — без малейшего стеснения произнес. — Мы с братом спорим о живописи, и мои шуточки по поводу любимой картины он воспринимает слишком близко к сердцу.
Несколько секунд.
И все смотревшие на нас вернулись к своим делам. А я повернулся к наглухо ошарашенному брату и спросил:
— И ты считаешь, что это нормально? Ты Алисой буквально одержим.
— Пусть так, — глухо произнес он. — Я пойду на все, лишь бы она стала моей.
— То есть, ты готов ради близости с красивой женщиной пустить все по известному месту? Серьезно?
— Я просто устал, Жорж… и просто хочу быть счастлив.
— А мы? А как же мы?
— Ты не понимаешь, — покачал головой Ники. — Ты всегда был любимым сыном. И мама всегда закрывала глаза на твои шалости. А я… я был всегда в тени. Я всю жизнь старался, но… так и остался в глазах родителей ребенком. Мама гордится твоими выходками. А мне она до сих пор норовит попу вытереть. Я так больше не могу. Я… Серьезно. Я нашел женщину, которая видит во мне мужчину. И я… поверь, мне все остальное неважно.
Я глядел на него тоскливым, печальным взглядом.
«Сопляк» — это единственное, что крутилось у меня в голове. Да, я понимал его. Да, его мотивы получались прозрачными. Но какой-то он еще ребенок, какой же еще сопляк…
— Так ты поможешь мне? — спросил Николай.
— Как быстро вам нужно обменять двести тысяч? И куда их вывезти? — как-то бесцветно произнес я…
На душе было тошно.
Вот чего-чего, а короны я не желал совершенно. Прекрасно понимая, КАК эта чертова железка скует меня буквально по всем фронтам. Ведь аппарат чиновников все еще оставался на месте в этом тяжело больном государстве…
[1] Пуля.22 WMR колеблется в диапазоне от 1,9 до 3,2 грамм. Автор взял за ориентир 40 гран (2,6 г) и получил в той же (примерно) геометрии пулю массой 4,9 г, которую разгоняло до 535 м/с (оригинальный.22 WMR с 1,9 граммовой пулей до 700 м/с разгоняется), выжимая порядка 701 Дж. Импульс отдачи 2621. Импульс отдачи.44 Rus (15,9 грамм, 230 м/с) составлял 3657.