27 января 1894 года. Берлин

Отто фон Бисмарк шел медленно.

Кто-то подумал бы, что он старательно играет спектакль. Но на деле старик просто старался не шаркать. Здоровье было уже не то. И держать дряхлеющее тело в подобающем тонусе становилось все сложнее, чтобы не проявлять слабость.

Только не здесь.

Только не перед кайзером — этим мальчишкой, который вышвырнул его из правительства, не желая ничего слышать. Романтиком и фантазером, погруженным в мистику и сказки с головой. И полагающим, что своим величием Германия обязана ему, его отцу и деду. А этот старик? Просто старик.

Сегодня же — пригласил.

В честь дня рождения своего соизволил оказать честь. Бисмарк хотел было послать его ко всем чертям, но семья уговорила. Рассчитывая на возможное примирение. Дескать, мальчишка захотел красивую картинку ко дню рождения.

Мальчишка ее получил.

Вон — все газеты разгалделись.

А ему, старому человеку, шагать при полном параде. Еще и тяжелый палаш тащи. Злило это безмерно. Особенно в этой тишине — вон все по стойке смирно тянулись. Хотя бы кто ветры пустил, что ли, чтобы можно было сбить шаг или постоять, дескать, отвлекшись на нарушителя порядка.

Возраст… будь он неладен.

Отто не мог решить, что его больше злило: этот взбалмошный мальчика, который почему-то именовался кайзером Германии, или собственный возраст и немощь.

Наконец, доковылял.

Двери кабинета распахнулись, и старый канцлер чинно прошел внутрь. Стараясь если не чеканить шаг, то хотя бы выдерживать ритм и темп.

Вильгельм стоял у окна и улыбался.

По-доброму.

— Эти шаги, — произнес он, — вы даже не представляете, князь, какая они услада для моих ушей. Я рад вас видеть.

— Ваше величество, поздравляю с днем рождения, — поклонился Бисмарк, но ровно настолько, насколько требовали приличия. Не более.

— Оставьте, — отмахнулся Вильгельм, даже не досмотрев и начав вышагивать по кабинету. — Сегодня я просто хозяин дома, а вы — мой дорогой гость. Прошу, — он указал на кресло. — Я распорядился доставить его сюда. Мне показалось, оно вам было близко, раз вы в нем много раз засыпали, слушая доклады.

— Я никогда не засыпал на докладах, ваше величество. Я закрывал глаза, чтобы не видеть лиц некоторых докладчиков.

Вильгельм расхохотался.

Громко.

Заливисто.

Словно бы напоказ. Хотя Отто уже стал отвыкать от того, что Вильгельм все так делал.

На небольшом столике стоял графин и легкие закуски. Кайзер лично налил две рюмки, протянув одну старику, а вторую взял сам. И произнес:

— За ваше здоровье, князь.

— За здоровье вашего величества, — ответил Отто. — В моем возрасте с надеждой можно пить, только за чужое здоровье.

Они чокнулись.

Выпили.

Вильгельм прошелся по кабинету. Остановился у стола, на котором, как заметил Бисмарк еще от двери, лежала толстая папка.

— Вы, разумеется, уже поняли, что я позвал вас не только ради праздника?

— Я стар, ваше величество, но еще не выжил из ума. Хотя многие в Берлине на этой надеются.

— Многие в Берлине — ослы, — легко согласился кайзер и хлопнув ладонью по папке, спросил: — Скажите, князь, как вам водевиль[1], который устроил мой кузен[2]?

Бисмарк позволил себе паузу.

Впрочем, небольшую. Он чуть покряхтел и выдал:

— Я живу в деревне, ваше величество. До нас новости доходят с опозданием.

— Не лукавьте, князь! — воскликнул кайзер. — Холлебен был у вас во Фридрихсру перед докладом мне. Вы думаете, я не знаю? Знаю. И, представьте, не сержусь. Наоборот! Это, быть может, первый раз за четыре года, когда донесение из посольства оказалось членораздельным, а не типовым канцелярским мычанием. Я сразу понял, чья школа.

— Мальчик всегда был способным, — невозмутимо произнес Бисмарк. — Я про Холлебена, разумеется.

— Разумеется, — хмыкнул Вильгельм.

Раскрыл папку. Чуть порылся в ней и достал лист, явно уже немало потертый и помятый от рук. Видимо, он его не первый раз читал.

— Вы оценили красоту его комбинации со статуей Свободы?

— Вы имеете в виду Гекаты? — улыбнулся в усы Бисмарк.

— О да! Какая была невинная подача! Ой, а что это у вашей Свободы все атрибуты древней колдуньи? — произнес кайзер с игривой интонацией и сам же засмеялся. — Я бы многое отдал, чтобы увидеть их рожи. Это просто потрясающе! А потом англичане приняли мячик. Куда же без них! И… мячик оказался с сюрпризом.

— И никто не может достоверно утверждать — кто все это устроил.

— Доказать, князь. Доказать! — улыбался Вильгельм. — Все отлично понимают, кто автор, но доказать это практически невозможно. Вот в чем прелесть! И этот автор все отрицает. Но масштаб и красота! Это просто потрясающе! Франция и Англия устроили матч в теннис, играя не мячом, а переполненным ночным горшком. Каждая подача, вы понимаете⁉ Каждая подача приводит к усугублению позора! Боже! Это прекрасно!

— Ваше величество, мачт начался чуть раньше. Со статьи этой по наследственностям.

— Фу! Мерзость! — скривился Вильгельм. — Не хочу это даже и вспоминать. Вы серьезно думаете, что эта статья как-то связана с кузеном?

— Ходят слухи, что он написал эту статью для внутреннего использования, дабы отговорить старшего брата от брака с Алисой Гессенской. То есть, она была изначально тезисами для родителей и брата.

— Вы серьезно? — нахмурился кайзер.

— Это только слухи, ваше величество. Хотя и вполне правдоподобные. Их семья уже отчаялась отговорить наследника от этого брака. Слышали о недавних изысканиях?

— Нет, — покачал головой Вильгельм.

— Императрица заказывала аудит имперских законов у трех очень авторитетных юристов, профиль которых — династическое право. Их заключения она прислала в альманах Гота. И его издатель не знает, что делать. Внесешь поправки — спровоцирует грандиозный скандал. Проигнорируешь — тоже.

— Что за поправки?

— В Германской империи они нашли только один царствующий дом — ваш, и ни одного владетельного, из-за утраты суверенной власти над землей. Иными словами, брать в жены Алису Гессенскую наследник престола не вправе из-за того, что юридически это морганатический брак.

— Оу… — несколько опешил Вильгельм. — Ладно. Бог с ним. А как эта статья оказалась у Гексли?

— Кто знает? — пожал плечами Отто. — Императрица отдавала ее на аудит ученым мужам. Может быть, от них? Или от слуг. Здесь довольно сложно даже предположить. Впрочем, это неважно. Георг сумел подстроиться. Помните те статьи от Оливье Старого? Он ведь упредил разбор его дома через радикализацию удара по британскому. Они были написаны достаточно провокационно и сально, чтобы Лондон не остался в стороне и приложил все усилия к недопущению новых разборов. И Ротшильды — самый влиятельный род финансистов, тоже под ударом оказались неспроста. Как итог — за всеми газетами установлен негласный надзор. И будьте уверены — ни одна статья такого толка больше не проскочит.

— Хм… интересно. — задумчиво произнес кайзер. — Вы думаете, что это была защита?

— Очень на то похоже, ваше величество. Из-за утечки. А потом он просто воспользовался моментом и бил то французов, то англичан, когда они подставлялись. Учитывая то, что все удары его так или иначе, уходили англичанам, рискну предположить, что это все — месть за утечку. И он скорее всего, винит именно англичан.

— Вы имеете в виду то варьете[3], в которое он превратил свой водевиль?

Бисмарк улыбнулся в усы. Но шире положенного.

— Пять, князь! Слышите? — продолжал Вильгельм. — Он пять раз за один вечер водил дам в библиотеку! В остальное время рассказывая им байки о том, что вся сила мужская и ум от естественной близости мужа и жены. Чем чаще — тем лучше.

— Это было бесподобно, — ровно произнес Бисмарк, глаза которого смеялись.

— Мой князь, вы понимаете, что он устроил? — начал вдохновлено говорить Вильгельм, отчего Бисмарк с трудом удержался от желания закатить глаза. — В наш век телеграфа, паровой машины и биржевых торгов, когда мужчины в Европе выродились в маклеров и адвокатов, появляется человек, который ведет себя так, словно на дворе времена Беовульфа! Он входит в чужой медовый зал и берет все, что хочет. Славу. Женщин. Эль. Это же оживший эпос! Гренделя, правда, он им так и не убил.

— Насколько я могу судить из донесений, — максимально ровно произнес Отто, — Гренделем там был именно он.

Вильгельм, что выхаживал по кабинету весь разговор, замер.

Медленно повернулся к Бисмарку.

И захохотал!

Да так, что задребезжали подвески на люстре.

— Черт возьми! Именно! Вот что значит свежий взгляд! А то я, грешным делом, пытался найти аналогии с образом рыцаря из старинной баллады Herr Mannelig. Помните ее?

— Конечно, ваше величество. — кивнул Бисмарк. — Прекрасная история о том, как рыцарь провел ночь с прекрасной троллихой, а утром убежал к жене.

Кайзер снова хохотнул, но сдержанно.

— Вечно вы так, князь. Впрочем, за этим я вас и позвал, старый вы ядовитый гриб. Итак, — Вильгельм, внезапно остановившись, сел напротив, и от его театральности вдруг не осталось и следа. — Что происходит в России? Только честно.

— Ваше величество, честно я могу сказать только одно: не знаю.

— Но вы ведь что-то думали по этому вопросу?

— Мне кажется, что у них родился хоть кто-то не только с головой, но и энергичный, решительный. Так не часто, но бывает. То, что он не наследник ситуацию смягчает. Но он сын императора, что крайне неудачно для многих. Его не задвинуть просто так. В первую очередь, это печально для Англии и Франции. А вот для нас… для нас все зависит от того, как мы себя поведем.

— Вы исключаете мистическую версию?

— Я не лорд Розбери, ваше величество. Да, я порой позволяю себе выпить, но никогда не увлекаюсь до такой степени, чтобы мне начинали мерещиться черти и всякие сказочные существа.

— Говорят, что лорд стал очень набожным последние недели.

— Допился, — пожал плечами Бисмарк.

— А вы как всю эту мистику объясните?

— Мальчик системен и неглуп. Это главное, что следует понять. Все эти его скандалы — инструмент, не более. Он ими бьет как плетью своих политических противников. Одни думают, что он шут, другие, что он сказочное существо, третьи еще что-то. Георг же только круче заваривает эту кашу, используя ее в своих целях. Не удивлюсь, если он сам все эти байки про себя и распускает. Это очень хорошо видно по его комбинации на дне рождения наследника. Половина Лондона его боится и ненавидит, другая половина им очарована, и обе половины друг с другом грызутся. И все это без единого выстрела, договора или пенса. Это все не мистика. Это холодный разум и решительность, лишенная предрассудков. Хотя…

— Что? — оживился кайзер.

— Пять выстрелов он все же сделал, но совсем иного толка. — произнес Бисмарк невозмутимо.

А Вильгельм прыснул смехом, когда понял, что он имеет в виду.

— Представьте, что Вольтер окончательно утратил совесть, а потом занялся бы политикой. — продолжил Отто. — И никакой мистики не нужно. Будьте уверены, Европа бы стояла на ушах также или даже хуже.

— Мы можем ожидать развала союза России и Франции?

— Все зависит от нас.

— От нас?

— Теодор вам разве не передал, что Георг предлагает поторговаться? Вы уже обратили внимание, что во Франции больше ни одна собака про него и про Россию ничего дурного не пишет? В какой-то момент это началось, а потом резко, как обрезало.

— Окрикнули из Санкт-Петербурга?

— Просто Георг позволил части его беседы с Теодором попасть на стол президенту. — улыбнулся в усы Бисмарк. — Пока их союз держится на августейшей чете. Но все, что я слышу о здоровье императора, мне не нравится. Он явно сдает. И быстро.

— Его наследник боготворит Францию и Англию.

— Его наследник не может думать ни о чем, кроме юбки одной дамы. А точнее того, что под этой юбкой.

— Так или иначе, императрица обладает слишком большим влиянием на своих сыновей, чтобы дружить с кем угодно, главное, чтобы против нас. — хмуро произнес кайзер.

— Не на всех, — снова улыбнулся Бисмарк. — Георг пошел в нее характером. И злые языки говорят, что у них порой бывают удивительно острые и яркие пикировки. Этот вольтерьянец не стесняется отстаивать свои взгляды и интересы не только крепкими аргументами, но и самым банальным высмеиванием. Он ведь и раньше любил пародировать других и насмехаться.

— Это так, — кивнул Вильгельм и улыбнулся, так как вспомнил смешные моменты. — Но ей богу — мягко и как-то по-доброму.

— Характер с годами у нас не улучшается, увы, — развел руками Бисмарк.

Вильгельм встал.

Прошелся по кабинету и остановился у окна, за которым шел мелкий снег. Постоял так где-то с минуту, что было на него не похоже. Ибо всем своим естеством напоминал ртуть, почти всегда находясь в движении.

— Не хочу вас обманывать, князь. Официально вернуть вас на службу я не могу. Партия при дворе сложилась крайне остро настроенной к вам. Кроме того, двум капитанам на одном мостике тесно, мы оба это знаем.

— Я и не рвусь, ваше величество. В мои годы куда больше важны колени и погода, от которой они ноют.

— Не лукавьте снова, князь, — усмехнулся Вильгельм. — Я ни за что не поверю, чтобы такой человек, как вы довольствовали столь малым. Это противоречит вашей природе. Впрочем, неважно. Я хочу, чтобы вы поехали в Санкт-Петербург как частный человек. Знатный путешественник, который собирает впечатления для мемуаров, поэтому решил прокатиться по местам старой службы. Впрочем, это не обязательно. Ссылайтесь на что хотите.

— Император меня не любит. Императрица не выносит. — ровно заметил Бисмарк.

— Императрица не выносит и меня, — произнес Вильгельм, вернувшись к столу. — И всю Германию заодно. Поэтому я не могу, да и не хочу посылать официальных лиц, равно как и проводить переговоры. Мне нужны не они. Я хочу понять их настроения и обстановку. Правда ли император так плох, как доносят? Правда ли наследник так пуст. И главное — Георг. Мне очень важно понять, чего он хочет на самом деле.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шагами кайзера.

Бисмарк же молчал и думал.

Долго.

Очень долго.

Потом протянулся к графину и наполнил две рюмки. И произнес:

— Условия у меня три.

— Слушаю. — охотно кивнул кайзер.

— Первое. Я ни перед кем не отчитываюсь письменно. Ни сейчас, ни потом. Все, что я узнаю, расскажу вам лично, с глазу на глаз.

— Принято, — без паузы ответил кайзер.

— Второе. Никаких поручений, ни в каких документах не должно фигурировать. Ваше задание может утечь и все может сорваться. Есть каприз старика. Не более. Да и вообще, лучше бы вы мою поездку вообще как-то осудили. Дескать, что я там забыл, старый дурак.

— Подумаю, как это все обставить. Третье?

— По возвращении вы дадите мне договорить до конца, прежде чем совершите какую-нибудь величественную глупость.

Вильгельм пару раз хлопнул глазами.

И расхохотался.

Снова.

И снова тряслись подвески.

После чего подошел к столику и подняв рюмку, произнес:

— За вас, князь!

[1] Водевиль — это легкая комедийная пьеса, в котором смешные диалоги и бытовые перипетии постоянно сменяются веселыми куплетами и танцами.

[2] Вильгельм II был потомком Павла I (Мария Павловна — ее дочь Августа — ее сын Фридрих III — его сын Вильгельм II), будучи его праправнуком. Георгий Александрович также приходился Павлу I праправнуком через Николая I, Александра II и Александра III. То есть, технически Георгий и Вильгельм — четвероюродные братья. Кузен же как маркер принадлежности употреблялся не только к двоюродным, но и порой к более далекой родне. Можно и иначе считать — через жену Николая I, которая приходилась родной сестрой Вильгельма I. В этом случае получалось, что Вильгельм Георгию дядя, троюродный.

[3] Варьете как жанр довольно близок к водевилю, отличаясь, прежде всего, значимым акцентом на пошлых и сексуальных аспектах, но и комедийная составляющая присутствует далеко не всегда.