— Настоящая война будет завтра, с бодуна!

Горный король

Часть 3. Глава 1

20 декабря 1893 года. Санкт-Петербург

Я зашел в кабинет и устало шлепнулся в кресло.

Здесь уже находились Зволянский и Петр Иванович Рачковский, заведовавший заграничной агентурой России. С ним мы последний год особенно тесно стали сотрудничать с подачи Зволянского. И только благодаря его личному участию удалось провернуть целый каскад моих газетных ударов по Великобритании и Парижу. Да и журналистов для разгромной критики, направленной против меня, именно он нанимал. Я же помогал финансировать его дела в обход обычной кассы.

Вот.

И еще в Гавре, узнав о той дичи, что устроили англичане, попросил Рачковского собрать как можно более полное досье слухов обо мне. Но не всякое. А лишь те, которые блуждают в оккультной или мистической среде Европы и России, в чем ему очень сильно помогал Зволянский.

— Ого! — присвистнул я, глянув на папки.

— Европа бурлит, — развел руками Рачковский.

— Мне казалось, они и без меня ударно сходила с ума.

— Так и есть, — улыбнулся Рачковский. — Просто вы накидали в этот грандиозный сортир уйму дрожжей…

— Петр Иванович, — поморщился Зволянский.

— Все нормально, Сергей Эрастович, я и сам люблю так пошутить. А тут — точная аналогия порой важней изящества речи.

— Благодарю, — кивнул Рачковский.

Я постучал пальцами по столу, выбирая папку.

Конец 1893 года.

Европа охвачена самым острым пиком мистицизма и эзотерики за последние… да я даже не могу себе представить за сколько. Даже, казалось, в более дремучие времена люди хоть и держались мистики всеми конечностями, но не так рьяно.

В одной только Великобритании существовали десятки тысяч кружков мистического и эзотерического толка. От откровенного оккультизма и алхимии до разнообразных сект. И это только то, что относительно на виду. Казалось, что вся страна тяжелым образом болела от какой-то извращенной одержимостью мистикой.

Глянешь во Францию — не лучше.

Скорее даже хуже, потому что именно во Франции пытались «возродить» академическую магию через синтез идей иудейской каббалы и отменных колумбийских… лекарств.

И так по всей Европе.

По ВСЕЙ.

И в России ничуть не лучше. Причем своего локального зверинца хватало за глаза в довесок к «хвостам» течений, залезших к нам из других стран. Тут и Толстовство, и космизм Федорова, и целая россыпь разнообразных сект старообрядческого толка, и польское мессианство, и Бадмаев с его учением, и мистик Соловьев, и целая россыпь старцев да стариц и так далее. Причем, если в Европе основной уклон всей этой мистики был связан с поиском тайных знаний, тайных контактов и силы, то в России — разные формы духовного самораспада, которые можно свести к формуле: «обосраться и не жить». То есть, крыша не текла. Нет. Ее просто не имелось. Она уехала на деревню к дедушке.

Казалось, что все цивилизованное человечество буквально с ума сошло, помешалось на почве каких-то странных бредней. Причем происходило это все в параллель с неудержимым научно-техническим прогрессом и, судя по всему, являлось реакцией на него.

Мозги паниковали.

И их крепко глючило. А лекарства… ну… скажем так, в XXI веке их строго настрого запретили даже упоминать в России. А там и тогда их жрали горстями, как Марадона. Так что переход от рационально-мистического мировоззрения в мир техногенного будущего проходил в обстановке тотальной лихорадки и какого-то феноменально нервического расстройства…

— Я смотрю, вы совсем не рады, — улыбнувшись, произнес Рачковский, оценивший мое выражение лица.

— Я как-то был лучшего мнения о человечестве, — буркнул я. — Ладно. Давайте по порядку. Это у нас Великобритания? Отлично. С нее и начнем.

— Здесь всех стоит выделить три группы. — произнес Зволянский, глядя, как я листаю содержимое папки. — Первая формируется вокруг рационального крыла масонов. Они молчат. Просто молчат.

— Почему?

— А что им сказать? — улыбнулся Рачковский. — История с мистером Майерсом и лордом Розбери страшнейший удар для их репутации. Они ведь оба входили в это крыло. Один теперь с головой ушел в самую низкопробную мистику, а второй молится.

— Молится лорд?

— Да. Он после вашей встречи на пирсе последней будто спятил. Две недели натурально жил в церкви, выходя из нее лишь по нужде и поесть. Постился и молился. Спал, говорят, там же.

— Слабак. Ладно. А вторая группа — это кто?

— Оккультисты мистического толка. — произнес Рачковский. — Христианские мистики раскололись. Часть из них вас считает антихристом, часть — мессией. Если упростить. Но их сложно систематизировать — у каждой группы что-то свое. Теософские и языческие группы в целом очень сильно возбуждены и видят в вас или доказательство переселения душ, или связи с какими-то тайными учителями, или еще что-то в этом духе.

— Древние боги, древние народы и все такое? — хохотнул я.

— Да. — кивнул Петр Иванович. — И здесь разброс еще больше, так как единой традиции нет.

— А третьи?

— Мистики-традиционалисты. Здесь все проще. Они все считают вас подменышем, то есть, представителем волшебного народа, который принял облик великого князя.

— Как мило, — покачал я головой. — А есть те, кто считает меня нормальным человеком?

— Не хочу вас расстраивать, — добродушно улыбнулся Зволянский, — но я таких не встречал вовсе. Вы умудряетесь тронуть за душу каждого.

— В каком-то смысле это комплимент, — фыркнул я. — Ладно. Кто из всех этих клоунов представляет наибольшую опасность?

— Сложно сказать, Георгий Александрович, — задумчиво произнес Рачковский. — Общества спиритуалистов кажутся совершенно невзрачными на первый взгляд и децентрализованными, но их безумно много. И в их среде становиться модным вызывать ваш дух.

— И что, отзывается?

— А как же? — хохотнул Петр Иванович. — Одна беда — в каждом кружке он оказывается свой, путается в показаниях, из-за чего это все в немалой степени дискредитирует себя.

— Хотя, — добавил Зволянский, — кое-кто из общества психических исследований заявил, что, цитирую «эти бездари вызывают не дух Георгия, а какого-то проказника, который их всех водит за нос». И это породило скандал.

— Прелестно, просто прелестно, — покачал я головой. — Спириты — это та самая муть, когда медиум делает сложное лицо, закатывает глаза и сам двигает деревянную плашку, указывая ей нужные буквы?

— Она не всегда деревянная, — хохотнул Рачковский.

— Они же чистой воды шарлатаны. Ха! Надо будет над ними подшутить. Обратиться к самым ярким таким медиумам, чтобы они связались с душой некоего человека. А потом написать в газету, настроенную скептически к медиумам, где рассказать, что они все отлично справились и связались с человеком, который никогда не существовал.

— Только через подставное лицо, — улыбнулся Рачковский.

— Хорошо. Конечно. И все же, возвращаясь к предыдущему вопросу: по кому нам стоит серьезно работать? Ресурсы ведь у нас ограниченные. И было бы правильным сформировать систему приоритетов целей.

— Масоны, — почти хором ответили эти оба.

— Почему?

— Слишком много важных должностей занимают.

— Опять британская элита в прицеле.

— А что поделать? — развел руками Рачковский.

— А вы не боитесь, что они ударят по нашей? — Зволянский.

— Много вы знаете чиновников выше пятого класса, которых не стоило бы повесить? — равнодушно поинтересовался я.

— Не слишком ли радикально? — повел бровью Рачковский.

Я же усмехнулся.

История революции, которой меня терзали четыре года, отложила и его фамилию. Там, правда, со знаком минус. Но в целом — тип мутный донельзя. Очевидно макиавелист, как и я, ставящий своей целью предотвращению революции. Вел свою вендетту, борясь, как с революционерами, так и с неадекватными чиновниками, которых подставлял под удар. Неадекватными, разумеется, по его мнению.

Очень интересный персонаж.

Наниматель и добрая фея Евно Азефа, с которым имел очень близкие психологические профили, методы и ценности. Близкие, но не схожие, что, впрочем, не мешало им очень плодотворно сотрудничать.

— Понимаете, Петр Иванович, — произнес я, сохраняя на лице довольно специфическую усмешку при совершенно холодных глазах, — социалисты и марксисты верно называют проблему. Крестьяне и рабочие — это фундамент, на котором все стоит. Понятно, что у дома требуются и стены с крышей, и окна с дверьми, но фундамент — это база. И чем хуже живут эти самые крестьяне с рабочими, тем хуже для империи. По самым разным причинам. Тут и маленький рынок сбыта, и трудности для ремесленников и малых заводчиков да купцов, и дурные настроения, что реагируют как порох на всякого рода слова-искры, и низкий уровень образования. Из последнего проистекает, среди прочего, низкая эффективность труда. Что влечет за собой высокие издержки и слабый доступ к разного рода технологиям. Нищие, голодные, забитые люди не в состоянии строить передовые эскадренные броненосцы или Эйфелевы башни.

— Но вы социалистов очень жестоко критикуете! — воскликнул Зволянский.

— Все верно. По одной только причине. Они предлагают все разрушить до основания, чтобы на этих руинах начать строить дом заново. Нет, если бы у нас была запасная страна, куда мы могли перебраться — пока тут все сносим и перестраиваем, а вокруг не имелось никаких конкурентов — да, они были бы правы. Но жить они предлагают нам прямо в доме, который призывают снести. Как вы понимаете — завалит многих. А все, кто выживут, окажутся, по сути — на улице. Пока не отстроятся заново.

— Я это понимают, — серьезно произнес Рачковский. — Это какое-то наивное безумие.

— Романтика идеализма, — пожал плечами я. — Идеи красивые. Справедливые. А подумать и осознать последствия готовы не все. У кого думать нечем, у кого-то от таких мыслей тоска приходит и головная боль, а кто-то просто надеется, что как-то все само рассосется. Хотя там и мерзавцев хватает, которые отрабатывают свои деньги.

— Но они ведь не просто так заводятся, — осторожно спросил Рачковский.

— Не просто так. Здесь иностранные разведки стараются, как могут, но им не угнаться за нашими блаженными идиотами всех мастей.

Петр Иванович нервно и зло улыбнулся.

И в глазах у него промелькнуло нечто характерное, с головой выдавая его натуру и все те байки, которые потом про него рассказывали.

— И что вы хотите с ними делать? — осторожно спросил он.

— Я не знаю. Уволить всех виновных? Тогда никого на службе не останется. Хотя, признаюсь, лично бы их казнил с немалым удовольствием.

— Не вы один, Георгий Александрович, не вы один.

— Едва ли получится это осуществить, — покачал головой Зволянский. — Нужно переворачивать слишком многие законы империи и все судопроизводство. А как эта братия поймет, куда ветер дует, грудью насмерть встанет.

Помолчали.

Втроем.

И по лицам было видно, несмотря на разность взглядов к методологии, мы очевидным образом сходились в главном — в цели.

— У нас остались еще кружки революционеров? — наконец, спросил я.

— Ни одного. — ответил Зволянский.

— Жаль. Надо сделать.

— Зачем?

— Я тут подумал, что это отличный способ привести в чувства всю эту братию чиновников. Убивая руками террористов самых гнилых и одиозных из них.

— Это опасно, — заметил Зволянский — Молодежь может начать думать, что так и надо. И мы можем не удержать этого джинна в бутылке.

Сказал и осекся.

— Что? — спросил я улыбнувшись.

— Ничего.

— Вы же весь этот бред читали. Неужели не возникли сомнения?

— Георгий Александрович, — произнес Рачковский, — а нам все равно.

— В каком смысле?

— Нам плевать, демон вы, антихрист, джинн или представитель сказочного народа. Главное, что дело делаете. Начатое вами дело с лекарством от чахотки уже спасает тысячи людей наших людей. Тысячи. Все остальное неважно.

— А вы? — спросил я у Зволянского.

— Антихриста и демона, пожалуй, я себе представлял иначе, но в целом — да, соглашусь с Петром Ивановичем. Мне это не важно. А этим господам, — кивнул он на папки, — занять себя явно нечем. Нам же хватает работы.

— Вот именно. Дел столько, что нормальный сон за праздник воспринимается. А они голову морочат.

— К тому же, — улыбнулся Зволянский, — они все допускают одну ошибку.

— Какую же? — оживился я, хотя по спине пробежал холодок. Этот кадр меня мог и раскусить.

— Все эти сказочные существа и духи, к которым они апеллируют, совершенно чужды научно-технического прогресса. Они дети природы.

— Ха! — не выдержал я. — По этому поводу есть смешной анекдот. Один математик поручил черту доказывать теорему Ферма в обмен на свою душу.

— И что, доказал? — улыбнулся Рачковский.

— Нет, что вы? Как можно? Черт тот совсем отчаялся. Принял крещение и сейчас трудится на Соловках, помогая реставрировать храм. Ум человека — величайшая вещь. Если, конечно, он не брезгует им пользоваться.

— О да… — хохотнул Зволянский, да и Рачковский улыбался.

И мы уже с шутками и прибаутками продолжили разгребать эту выгребную ямы безумцев. Пытаясь придумать, как половчее их уязвить. Самых опасных в первую очередь.

Союзники?

Боюсь, что я им не доверял. Я в принципе не мог себе представить, как можно верить хотя бы одному европейскому политику. Чуть перестал держать за горло — сразу начали шалить.

Беда.

Просто беда.

И в этом плане я понимал Великобританию и ее вековую традицию стравливать всех со всеми. Очень актуальную и для нас. Драться с могучими коалициями может и великая честь, но зачем? Какой смысл так глупо подставляться?