15 декабря 1893 года. Зимний дворец

Дела привлекли императора в столицу.

Он не хотел.

Не любил ее. Но приехал. Что было своего рода подвигом, так как чувствовал он себя скверно. Да — лучше, но все еще болел.

И я родителей вынужденно навещал.

Каждый день.

Благо что жил считай в соседнем здании, и мама бы не поняла, если бы я стал манкировать этой обязанностью. Все ж таки отцу действительно становилось легче, когда он был окружен супругой и детьми.

Сегодня мы тоже сидели.

Император в это время читал газету. «Новое время», хотя, конечно, никому в Свете в этом не признался бы. Но Суворин с моей подачи открыл там рубрику «Городок», где публиковал анекдоты. И отец на них подсел. Порой нам их пересказывая. Что было особенно пикантно, так как приличную их часть придумывал я, переделывая шуточки из будущего.

Ники и Михаил играли в шахматы.

Ксения и Ольга обсуждали с мамой родственников по фотокарточкам. Перемывали кости милейшим образом. Я же иногда вставлял реплики и со скучающим видом читал книгу по паровым машинам.

И вот во время этой идиллии зашел секретарь императора и сообщил о важной корреспонденции. Императрица жестом подозвала его к себе и хмыкнула, обнаружив письмо, подписанное почерком сестры.

— Кому там неймется? — глухо спросил Александр III.

— Это от Александры.

— Кланяется? — не отрываясь от газеты, спросил император.

— Столь неприлично толстым письмом? — удивилась Мария Федоровна, вскрывая конверт.

Все напряглись.

Даже я.

Мария Федоровна же начала читать. Про себя.

Через полминуты ее брови поползли вверх. Еще через минуту она поднесла ладонь к губам. А еще через две издала звук, средний между кашлем и всхлипом, и посмотрела поверх письма на меня.

Я же равнодушно показал ей на книгу, которую читал. И даже наклонил ее, показывая схемы какого-то оборудования.

Наконец, все прочитав, она произнесла, глядя на мужа:

— Милый. Милый, отложи газету. Это надо читать вслух. Дети пусть тоже слушают. Не пройдет и недели, как об этом всем станет судачить вся Европа. Пусть лучше так — из первых рук.

Император промолчал и не шелохнулся.

Остальные тоже продолжили заниматься своими делами, впрочем, я заметил — ушки-то навострили.

«Дорогая моя сестрица! Не знаю, с чего начать, потому что за тридцать лет в Англии я не видела ничего подобного и, полагаю, уже не увижу, ибо такое случается раз в столетие. Речь о твоем Жорже.»

Газета в руках императора опустилась на дюйм. Над ее краем показались внимательные глаза.

«Начну с того, что на дне рождения моего дорогого Берти твой сын произвел фурор еще в дверях. Минни, что вы с ним делаете? Чем вы его кормите? Он вошел — и я не преувеличиваю — как молодой бык в оранжерею. Мундир на нем сидел так, что леди Аттли уронила лорнет в чашу с пуншем и не стала доставать. Наши джентльмены рядом с ним выглядели как сушеная спаржа».

Михаил фыркнул.

Ники насупился, не отрываясь от шахматной доски.

Я же продолжал делать вид, что равнодушно читаю свою книгу.

«Дальше — хуже. Он собрал вокруг себя кружок дам и весь вечер рассказывал вещи, которые я не решусь доверить бумаге. Смысл его речей, если убрать сальные шутки про древних эллинов и сибирских медведей, сводился к тому, что английские мужья пренебрегают женами, оттого слабы телом и скудны умом, и что настоящий мужчина должен есть много мяса, уделять много времени физическим тренировкам и женщинам. Да-да. Женщинам. Но подчеркивал особо — своими женщинами, то есть, женами. Чем оставил неизгладимое впечатление в умах всех наших дам, которые истинно уверовали в его слова о мужской силе, исходящей от женского естества.»

Император Александр III издал глухой рокот. Аж газета затряслась. Он отлично знал нравы Высшего Света Великобритании и оценил особо сочность анекдота.

«Но и это, моя дорогая сестра, еще цветочки. Ягодки состоят в том, что твой сын в течение вечера удалялся показывать библиотеку пять — я подчеркиваю, милая, пять раз. И все — замужним дамам. Я не была бы уверена в количестве, ибо держался он безупречно, но у всех пятерых по возвращении было одно и то же выражение лица. А я замужем тридцать лет, и я знаю это выражение лица».

— Кхм! — сказал император и закрылся газетой полностью.

— Мама, а что за выражение?.. — начала Ольга.

— Вырастешь — узнаешь. — буркнула Мария Федоровна, сквозь улыбку. — Ну или Ксения расскажет, позже, чтобы не смущать никого. Читаю дальше.

«Что творится в Лондоне теперь — не поддается описанию. Свет гудит уже месяц. Но гудит не так, как ты думаешь. Скандала нет. Есть нечто гораздо худшее: восстание. Натуральное восстание! Революция!»

Мария Федоровна подняла глаза, убедилась, что аудитория внимает, и продолжила с видимым наслаждением:

«Наши леди словно сговорились. Причем не по отдельности. По отдельности английская жена терпела и не такое. Нет. Они после нескольких встреч объединились в общество „Мужской силы“ и выступили словно единый полк. Они теперь собираются на свои чаепития и возвращаются оттуда с одинаково поджатыми губами и требованиями. Леди Р. заявила мужу, что, если он еще раз уедет на всю ночь в свой клуб, она наймет личного учителя гимнастики „для общего развития“. Герцогиня С. отказала герцогу от спальни „до появления заметных результатов“, заявив, что тот слишком слаб для нее. Бедный лорд У., говорят, третий день ночует в Мальборо-клубе, потому что боится явиться домой. Мой Берти хмуриться и ворчит, дескать „этот русский мальчишка расшатал вековые устои“. Но я заметила — он постоянно косится на меня, и неделю назад начал посещать конные прогулки. Для общего развития, как он заметил».

Ники потер лицо, стараясь таким образом скрыть улыбку. Он прекрасно знал, что его брат устроил на приеме. И он считал это ужасным. Но такая подача. Она его веселила, хотя он и старался всем своим видом показать осуждение.

Михали и Ксения хихикали. Император за газетой издавал ритмичные звуки, похожие на работу далекого парового молота. Только Ольга хмурилась, силясь понять, чего все ржут.

— Тише вы! Тут самое главное. — Мария Федоровна перевернула лист.

«Но знаешь, что во всей этой истории поистине ужасно, дорогая сестра? Королева. Мы все ждали, что она разгневается. Наиболее пострадавшие джентльмены отправили депутацию своих матерей, деликатно прося ее величество вмешаться и успокоить дам, ибо дальше так жить решительно невозможно. И знаешь, что она ответила? Она выслушала, поджала губы и произнесла: „Посему оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей“. Процитировала Писание! А потом прибавила: „Я не вижу в требованиях леди ничего, что противоречило бы Писанию или интересам короны. Ступайте“. И милая сестренка, я видела своими глазами — когда депутация выходила, она улыбалась. Виктория улыбалась! Я не видела, чтобы она улыбалась уже много лет. Ей это нравится! Ей это положительно нравится. Она теперь каждое утро требует свежие сплетни к завтраку раньше правительственной почты и, по словам фрейлин, называет это "мой десерт».'

Мария Федоровна опустила письмо.

— Там еще шесть страниц. Про то, какие дамы теперь носят прически «как у тех пятерых», про то, что рыжий цвет волос внезапно вошел в неслыханную моду… и приписка.

— Какая приписка? — спросила Ксения, с трудом сдерживающая смех.

'p.s. Минни, умоляю: на Рождество пришли его снова. Здесь половина двора умрет от разочарования, если он не приедет. Вторая половина умрет от ужаса, если приедет, но эта половина мне менее симпатична.

p.s. И пришли, ради всего святого, эту его диету. Для Берти.

P . S . И почему Жорж выбирал только рыжих? Это была какая-то игра? Дамы с другим цветом волос несколько расстроились.'

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом из-за императорской газеты.

Затем газета опустилась.

Александр III, багровый, с мокрыми от смеха глазами, посмотрел на среднего сына долгим взглядом самодержца всероссийского.

— Ну? — спросил он.

Георгий поднял глаза от книги. Лицо его выражало вежливое недоумение человека, которого оторвали от важного чтения на середине интересной главы.

— Что «ну», папа? Папа, я решительно не понимаю, что имела в виду тетя Александра. Мы с дамами обсуждали Гёте и Шекспира. Что иногда требовало обращения к первоисточнику. Вот мы и выходили в библиотеку.

— Первоисточник, — с трудом повторил император, давясь смехом.

— Люблю первоисточники. Они порой прекрасны. — максимально равнодушно ответил я.

Император открыл рот. Закрыл. Посмотрел на жену. Мария Федоровна сидела, прикрыв глаза платком, и плечи ее подозрительно вздрагивали.

— Минни, — сказал он с укором. — Минни, прекрати это. Ты мать. Ты должна его отчитать.

— Я отчитываю, — отозвалась Мария Федоровна из-за платка. — Я внутренне очень его отчитываю… Жорж, это было ужасно, недостойно и… и сестра пишет, что леди Констанс библиотеку ты показывал дважды. Почему дважды?

— Это же очевидно, мама. Сначала Гёте, а потом Шекспир. В ней открылась удивительная страсть к литературоведению.

Мария Федоровна издала звук окончательно капитулировавшего человека и махнула платком.

— Нет, вы поймите меня правильно! — император поднялся и прошелся по гостиной, заложив руки за спину, тщетно пытаясь придать лицу строгость. — Это же… это международные осложнения! Это скандал! Это… — он остановился. — Это четыре пэра Англии. Четыре! За один вечер!

— Пять, — равнодушно поправил его я.

— Что пять?

— Все ночь мы читали Бёрнса с леди Сибиллой. Она не смогла уснуть без литературной беседы. Но это было уже после приема. Леди Сибилла стесняется своей любви к литературе. Говорит, что супруг ее совсем не разделяет и считает баловством.

Император пару раз моргнул.

И не выдержав захохотал таким хохотом, что звенели подвески на люстре. Я же с постным видом перелистнул страницу в книге.

— Саша, дети же…

Отсмеявшись, он тяжело опустился обратно в кресло, отдышался и посмотрел на Георгия уже серьезно. Почти.

— Значит, так. Официально: я тобой крайне недоволен. Крайне. Передай это… кому-нибудь. Неофициально… — он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Неофициально скажи мне одно, Жорж. Александра пишет — все пятеро рыжие. Это что же, выходит, у тебя…

— Папа! — воскликнула Ксения.

— Пиво с пивом, вино с вином, — равнодушно пожал я плечами. — Напитки лучше не мешать, а крепкие так и вообще на таких встречах не употреблять не стоит, от них на утро может сильно болеть голова и совесть.

— Прошу, хватит, — поддержала дочь Мария Федоровна. — Ты лучше объясни, что там случилось с лордом Розбери. Сестра пишет, что он две недели не выходил из церкви и молился.

— Да? — удивился я. — Передавайте ему мой горячий привет.

— Жорж!

— Что?

— Объясни толком.

— Объясняю. Этот бедолага думает, что я не человек.

— Как это? — нахмурился император.

— Папа, я не знаю, что они там употребляют, но британские лорды и сэры безумны. Этот идиот возомнил, что я существо из сказок. Феечка переросток. Ну я ему и подыграл.

— Как подыграл? — растерялся император.

— Так долгая история. Понимаешь… они там умом тронулись. Только представь, в Гавре один из сотрудников лорда Розбери вербовал меня. Ну, не опознал. Бывает. Но… боже, это все какое-то безумие.

— Ты серьезно? — ахнула Мария Федоровна.

— Конечно. Я так растерялся от всей этой дичи, что согласился шпионить сам за собой. И делал это очень плодотворно. Скармливая им всякие небылицы, что я придумывал сам. И даже сумел из них вытянуть десять тысяч фунтов. И еще бы больше вытянул, если бы мама не настояла на моей поездке в Англию. Они же как дети — во все верят.

— Десять тысяч фунтов… — ахнул император, покачав головой.

— Это было несложно, папа. — они же идиоты. — Хитрые, беспринципные мерзавцы, но не особенно умные. Да еще и отравленные ядом всей этой мистики. Их сила в совести, которой у них попросту нет.

— Боже, — покачала головой Мария Федоровна, а потом засмеялась.

— Тихо! — рявкнул император. — Так. Минни, напиши сестре ответ сегодня же. Что с Жоржем поговоришь, но ничего не обещаешь. Сошлись на то, что у него и здесь в России хватает… хм… литературных бесед. А Берти отправь от меня два пуда вяленой оленины и пару гирь.

— Может мне ему действительно составить диету и график тренировок? — осторожно спросил я.

— Составь. — кивнул император, а потом не выдержал и заржал, сквозь хохот с трудом произнеся: — Будешь его доброй феей.