11 августа 1893 года. Нью-Йорк

— Когда умолкнут все песни, которых я не знаю, — мурлыкал я себе под нос знаменитую песенку. Ту ее часть, которая крутилась в фильме «Брат 2». Так-то самостоятельно я ее никогда и не слышал.

А тут момент подходящий.

Стоял на корме лайнера, потягивал кофе и наблюдал за Нью-Йорком, что медленно таял вдали.

Статуя Гекаты, кстати, была еще неплохо видна. Да, французы за нее уже взялись, но работ там предстояло непочатый край. Года на два-три точно. Начиная с банального — утвердить новый образ. Второй раз американцы не собирались подставляться и подошли к вопросу очень основательно.

А я…

А меня, как обычно, распирало от желания немного повеселиться и опубликовать обзор на исторические статуи Франции. Анонимно, разумеется. Благо, что просмотренные фотографии вызывали местами широкую гамму эмоции — от недоумения до гомерического смеха. Даже у меня, хотя мои познания в истории были, прямо скажем, ограниченные. Впрочем, я держался.

Наезд получился бы?

Вполне.

А смысл? А профит?

К тому же Франции сейчас было чем заняться. После моей заметки про масонов там шел ТАКОЙ ураган, только пот утирать успевай да памперсы меняй. Как внутри, так и в разбирательствах с Великобританией. Так что все эти статуи бы попросту потерялись.

Впрочем, совсем в стороне остаться я не смог. Моя внутренняя макака хотела веселья. Поэтому я написал в «Таймс» от имени журналиста, работавшего на Путлицера, но умершего уже года полтора как. Так вот — я им отправил маленькую, но едкую заметку, что, дескать, французы никогда не умели делать качественные поделки — образование подводило. То богов античных перепутают, то декреталии[1] подделают так небрежно, что их стыдно будет образованному человеку показывать. Но что с них взять? Варвары.

Опубликовали.

На третьей полосе. Но заметил. Не сразу. Но после моей телеграммы «возмущенного француза» — обратили внимание. Как раз в La Figaro. Что запустило новую волную метания субстрата друг в друга.

Я же тем временем отправил вторую заметку, но уже в итальянскую газету, изложив там идеи Мэхэна, еще не высказанные им. Без опасных параллелей. Подписавшись уже лично, чтобы застолбить за собой концепцию.

А что?

Идеи Мэхэна мне нравились еще в прошлой жизни, и помнил я их отлично.

А потом от имени того же самого покойного журналиста отправил заметку в La Figaro, где уже указал на последствия для Франции развала флота в 1789 и 1871 годах. Опираясь на опубликованную у итальянцев свою же статью.

И все вскипело с новой силой — на масонов пошел прям навал. Словно какой-то здоровый корабль их бортом выталкивал из политической акватории. Этих людей пинали все. Вот натурально все. Даже вчерашние сторонники, что держались масонства как чего-то модного и конъюнктурно полезного…

В общем — дразнить англичан и особенно французов было слишком просто и в чем-то даже скучно. А с германцами не складывалось. Да — зацепки имелись, но вялые и не всегда удобные, например, повторно статьи с насмешливым разбором родословной уже не выкатишь. За этим следили.

Нужно было думать.

Нужно было искать…

— А вы не боитесь? — спросил меня стоящий рядом Айканов.

— Чего? — удивился я, оборачиваясь к нему с явным недоумением и тревогой.

— Ну как же? Такие долги!

И тут меня осенило. Я понял, с каких карт можно зайти против германских государств. Отчего расплылся в широкой улыбке. Мой же личный медик же нахмурился, так как не ожидал такой реакции.

— Георгий Александрович, вас веселит, что вы должна такие чудовищные деньги?

— Веселит? Скорее, нет. А вот будоражит — да. — произнес я, выкручиваясь на ходу.

— Но почему?

— Понимаете. Эффект масштаба. Если ты должен миллион — это твоя проблема. А если ты должен миллиард — это уже проблема кредиторов.

— Вы должны миллиард⁈ — ахнул Айканов.

— Нет. Пока еще нет. Но я подумываю об этом.

Он лишь покачал головой, потрясенный таким ответом.

Посвящать его во все детали своих финансовых игрищ я не спешил. Равно как и иных. Никто кроме меня не видел и не понимал всей картины целиком. Максимум какие-то отдельные мазки, но не более…

Готовиться к «ралли» на финансовых рынках США я начала еще в начале года. Ну а что? Мне требовались «халявные» деньги для развития России. Много. А брать их в кредит не хотелось. Да и не дали бы в нужном объеме. О том же, что в США творилось в 1890-е я видел как-то очень сочный и красочный ролик. И примерно себе представлял крупными мазками ситуацию.

В ноябре 1890 года на Нью-Йоркской бирже случилась паника, ударившая по железным дорогам и спекулянтам. Это привело к умеренному спаду начала 1891 года и последующему такому же умеренному росту. А в 1892 года так и вообще — буму, пусть и без взрывных результатов.

Однако уже в начале 1893 года случился новый кризис, прям очень серьезный, связанный со все теми же проблемами — крахом железнодорожных бумаг и паникой у спекулянтов, то есть, банкиров. Что привело к началу так называемого «бегства в золото» под конец года. Мало-мало в 1894 году это все отбилось и отскочило. Но умеренно. Безработица продолжала расти, банкротства шли сплошной чередой, но на их фоне действительно полезные компании оживали и показывали крепкий рост. Порой даже фантастический — уже к началу 1894 года отбившись на 50–100%. Хотя, конечно, и не весь рынок, который разворачивался и всплывал медленно.

В 1895 году этот рост усилился, но уже к концу года начался новый спад — по тем же самым причинам, которые никто не устранял. И 1896 год началась вторая волна тяжелого обвала, уступающая 1893 году, но не сильно. Со все теми же темами и проблемами. И только в 1897 году, ближе к лету было достигнуто дно и начался настоящий разворот с мощным ростом к концу года и взрывным ростом в 1898 году.

Иными словами — классические ралли.

Но с коррекцией на эпоху — все достаточно неспешные и размазано. Главное же, что я для себя понял — в 1893 и 1896 году покупать, в 1894 и 1897 году — продавать. С акцентом на проблемные железнодорожные «кейсы» ключевых направлений и всякого рода «золотые» темы, вроде золотых шахт, недвижимости жилой возле них и так далее.

Можно и на другое смотреть, но думать.

Да и вообще — думать.

По любому эпизоду, прикидывая риски и вероятности выживания той или иной компании.

Вот.

Общее понимание имелось.

А чтобы обрести ясность в деталях, я в Нью-Йорке нанял дистанционно с десяток клерков, которые внимательно штудировали для меня все местные газеты и пересылали интересные материалы, котировки акций, новости по облигациям и прочее. Например, мне было критически важно знать, по каким железным дорогам какие идут грузовые потоки. Количественно и качественно.

Так что, когда я в июле приехал в Нью-Йорк, там меня уже ждала маленькая инфраструктура. Моя. Которую я создал, не привлекая внимания. На самом деле я не собирался туда ехать. Зачем? И без меня бы справились. Но… так получилось. Впрочем, даже прибыв на место, я лично все равно ни в чем не участвовал. Продолжая курировать вопрос дистанционно.

Да и зачем лично?

За мной наблюдало СТОЛЬКО глаз, что я натурально опасался спугнуть интересные кейсы. А оно мне надо? Вот и я также думаю…

Для таких игрищ требовались деньги.

Много денег, пусть даже взятых «подержать».

Заходить с сотней баксов в подобную историю не имело смысла. Поэтому еще весной я начал агрегировать весь доступный кэш, который можно было обернуть без вреда для дела. Тысяч двести тысяч оставалось у меня от держания, полученного за девяноста второй и третий годы. Еще где-то тысяч триста имелось старых накоплений. Доходы «Промышленной лотереи» уходили не все на дебаркадеры. Реальный сектор просто не успевал осваивать инвестиции. Поэтому около трехсот тысяч там еще лежало «мертвым грузом» и оперативно пополнялись, подрастая.

Братец Коля мне ссудил безвозмездно восемьсот тысяч. Поначалу не хотел, но как узнал, что мне оно нужно для дела в США — охотно пошел навстречу. Наводя меня на мысли о том, что этот проказник все сильнее съезжал с катушек из-за своей Алисы.

Дядя Вова вошел в компанию «Парус», вложив туда полтора миллиона наличкой. Формально я их, конечно, трогать не мог. Но они все равно лежали балластом, так как в этом году мы просто не успевали войти в скупку зерна. С наскока такие дела не решаются. Вот я и отщипнул чуть-чуть, то есть, где-то половину — восемьсот тысяч.

Еще триста тысяч взял у Нобеля.

Еще восемьсот тысяч — по другим знакомым дельцам.

Вот три с половиной миллиона и набежало. Как с куста. Много, но для моих целей маловато. Поэтому я решил пойти на еще более агрессивные авантюры и начал размещать облигации.

Годовые, без купонов, с дисконтом в пятнадцать процентов от номинала. Для 1893 года — очень вкусный долговой инструмент. Никто не предлагал подобной доходности. Никто. Даже близко.

Причем размещал я эти облигации в России под соусом «Русского технического общества», а в европейских странах — от имени «Общества мира и сотрудничества». В последнем я даже не числился никак. Нашел «добрых людей», согласившихся подставиться.

Я в эти облигации изначально не верил.

Да — дал процент больше других, но не слишком пугающий. Все же не «МММ» лепил. Но все равно — я и предположить не мог, что народ полезет с деньгами и станет покупать долговые обязательства компании-пустышки. Особенно на фоне кризиса аферы с панамским каналом.

Но нет.

Полезли.

К моему ужасу, даже банки и финансовые игроки стали эти облигации скупать прямо пакетами, явно позарившись на процент прибыли. Так что… к июлю 1893 года я имел порядка двадцати пяти миллионов рублей, почти полностью заемных. Или около двенадцати с половиной миллионов долларов США по курсу тех лет.

Огромные деньги!

Просто чудовищные!

Вся судостроительная компания Крампа, к примеру, с верфями, рабочими, оборудованием и заказами где-то на двадцать миллионов долларов, стоила всего от четырех до пяти, может быть, пяти с половиной миллионов долларов. Если не повезет — шести.

И ужас Айканова я вполне понимал.

Деталей он не знал, но представлял себе масштабом заимствований. Осознавая его как бюджет небольшого государства. Годовой. А я им так легко играл…

К слову, Вандербильтам я ни слова не сказал о своих финансовых операциях. Зачем? Официально я приезжал познакомиться с невестой и ее семьей.

И все.

Остальное — просто дополнительная программа, дабы время скоротать. Не более… Ну а что? Стало скучно. Немного поиграл на бирже. По маленькой. Суммы-то небольшие.

Вот.

Именно этой легенды я и решил держаться.

* * *

Теодор фон Холлебен прошел через анфиладу в кабинет, в котором пахло табаком и собаками. Огромный дог поднял голову, поглядел на гостя и снова уронил морду на лапы, потеряв к нему всякий интерес.

Отто фон Бисмарк сидел в кресле у камина и держал в руке скрученную трубочкой газету. Ласково ее сжимая. Чуть-чуть. Словно это была шея политического противника.

Огонь не горел.

Да и зачем? По этой жаре-то.

— Садитесь, Теодор, — нездоровая, произнес он. — Шнапс на столике. Наливайте сами. Прислугу я отослал на время беседы. В этом доме нет ушей, я проверял лично, но привычка сильнее меня.

— Благодарю, ваша светлость, — ответил фон Холлебен.

— Оставьте… Светлость… — поморщился старик. — Лучше скажите, зачем вы заехали ко мне? Это опасно. Да еще и прежде визита к кайзеру.

— За консультациями, ваша светлость. Вы много работали с русскими. И мне нужно было понять, что скрывается за словами великого князя.

— Хорошо. Так Вильгельму и скажите, — хмыкнул Отто и чуть сильнее сжал газету, а потом ее отбросил на журнальный столик. — Как он вам, кстати, этот милый мальчик?

— Милый? — переспросил Теодор. — Это хищник, ваша светлость. Причем я бы не назвал его мальчиком. Он только выглядит юно.

— Не нужно мистификаций, Теодор. — отмахнулся Бисмарк. — Я уже слишком стар для всех этих глупостей.

— Я специально прохаживался по вагону, пытаясь имитировать внезапное знакомство. Десяток раз прошел если не больше — все глухо. Дверь закрыта. Точнее прикрыта, оставляя узкую щель, через которую, очевидно, за мной наблюдали. И вот после очередного прохода дверь приоткрылась. Я попытался сыграть, но почти одновременно слева и справа от меня появились его люди с револьверами. Да и он сам держал пистолет, нацеленный мне в живот. Бьюсь о заклад, судя по его взгляду, он выбирал между поговорить и застрелить этого беспокойного пассажира.

— Вы утрируете.

— Увы, нет. Я такого никогда не встречал. Обычно и аристократы ведут себя иначе, и их окружение. Этот же… он словно постоянно ожидает покушение.

— Что вполне разумно. Продолжайте.

— Этот… хм… милый мальчик, нехотя отведя пистолет от моего живота, спросил, что от него нужно Отто фон Бисмарку.

— Мне? Вот так сразу?

— Я тоже удивился. Но он указал, что лояльные кайзеру немцы носят другие усы, особенно такие старые служаки, как я. И мне пришлось выкручиваться, рассказывать ему ваши слова про театр. Из личного письма. Понимаю, лишнее. Но мне было ужасно неуютно находиться рядом с ним. Казалось, что один пистолет он положил на стол, а второй все еще держал нацеленным на меня.

— И как он отреагировал на ваши слова?

— Заявил, что рад порадовать своего учителя, у которого он учился здравому смыслу и политике. Как успехам, так и провалам.

— А… это, — отмахнулся Бисмарк. — Ладно. Что по-настоящему интересного он рассказал?

Холлебен кивнул.

Достал записную книжку. И начал, почти в нее не заглядывая. Теодор сгруппировал высказывания Георгия по трем группам.

Прежде всего — явное раздражение Англией и Францией. Куда он отнес слова и про Содом закрытых школ, и про работорговцев с пиратами, и про вырождение, и многое другое, включая несамостоятельность французской политики и ее тотальную зависимость от Англии.

Другим маленьким, но, как показалось Теодору, важным блоком стали разговоры о духе готов и сарматов. О том, что расовые теории несостоятельны, но если уж их применять, то все наоборот. И что Англия и Франция — это не пик развития белого человека, а его упадок, деградация. И настоящая сила рождается в степи.

Из чего естественным образом вырисовывался третья группа — о естественности союза Германии и России. И что только волей обстоятельств да идиотов это срывается.

Сюда же он отнес острые шутки.

На словах о «баранах» Бисмарк не то закашлял, не то залаял. Да так громко, что дог невольно вздрогнул.

— А потом… — продолжил Теодор. — он заявил, что все сказанное — его частное мнение, что он не уполномочен, что будет все отрицать, и попросил оставить его, пока не наговорил лишнего.

— Лишнего? — хмыкнул Бисмарк.

— Он так сказал. Но мне кажется, что эта вся встреча была им продумана, взвешена и отрепетирована.

— Думаете?

— Глаза выдавали. Я много раз видел глаза тех, кто сболтнул лишнего. Они другие. И… я признаться до сих пор не понимаю, чего он хотел. На первый взгляд — русско-германского союза. Но там столько слоев. Столько скрытой лести. Столько крючков и провокаций.

— А что думаете вы сами? Какое было ваше ощущение?

— Весь разговор сквозил холодом, болью и тяжелой, застарелой обидой… нарывом раны. Словно бы эти русские ничего не забыли и ничего не простили. Не понимаю. Он вроде как намекал на союз, но… словно борясь с желанием меня убить.

Бисмарк потянулся к столику и взял трубку, но раскуривать ее не стал. Просто держал в руке.

— Судя по тому, что я сейчас услышал, наш милый мальчик хочет, чтобы Вильгельм начал метаться между обидой и жадностью. — произнес Отто и усмехнулся. — Быть может, ему и нужен русско-германский союз. Его слова звучат довольно разумно. Но подача… о да… подача очень вкусная и интересная, отчетливо отдающая привкусом аукциона. Вы ведь, я надеюсь, понимаете, что у французов кое-какие тезисы из вашего разговора если не всплыли уже, то скоро всплывут?

— Он не посмеет это опубликовать! — воскликнул Теодор.

— Опубликовать? Нет. Что вы. Просто кто-то из его людей продаст французскому послу сведения о вашем разговоре. Строго дозированные. Достаточные для того, чтобы в Париже возбудились.

— Так им вроде как есть чем заняться. — растерянно произнес Теодор.

— Вы молите бога о том, чтобы этот скучающий великий князь не решил занять делом нас.

— Вы думаете?

— Кайзер окружен людьми, которые скорее застрелятся, чем допустят сближение с Россией. Если я правильно понял замысел Георга — он открывает торги. А они во всей этой истории лишние. Не так ли?

— Может, их стоит предупредить?

— Если вам нравится текущая политическая конфигурация, практически гарантирующая войну на два фронта — дерзайте. — усмехнулся Бисмарк и, бросив на стол трубку, медленно поднялся.

Отчего дог оживился, но пока еще не стал вставать.

— И вот еще что, — произнес Отто, — при оказии передайте ему, что учитель гордится своим учеником. Но только устно и приватно. Не стоит подставлять этого милого мальчика…

[1] Автор имеет в виду Лжеисидоровы декреталии, созданные в районе 847–852 годов. Представляли собой подложные папские послания (декреталии) от первых пап до конца IV века, а также подложные постановления церковных соборов, главной целью которых являлось обоснование верховенства власти Папы Римского. А также доминанта духовной власти над светской (например, через защиту епископов от светского суда). Их подложность совершенно доказали уже в XVII веке.