28 июля 1893 года. Санкт-Петербург

— Я его убью… — тихо и как-то опустошенно произнесла Мария Федоровна и бросила фотокарточку на журнальный столик.

— Кого милая? — спросил Александр III.

— Ты сам глянь.

Император осторожно, словно что-то ядовитое и опасное, взял фотокарточку, которая лежала изображением вниз. Поднял. Перевернул и замер изучая.

— А ничего. Симпатичная.

— КТО⁈ — взревела императрица.

— Да я не знаю, кто это такая, — пожал он плечами и на всякий случай бросил фотографию обратно.

— А что тогда говоришь?

— Так, симпатичная. С перышком — вообще занятно выглядит. А кто это?

— Наш сын прислал новое письмо. Пишет, что он влюбился женщину какого-то туземного народа Америки и собирается жить с ней в резервации. Дескать, у них там льготы на организацию казино и любого игорного бизнеса. Пишет — озолотимся.

— Как так? — опешил Александр Александрович. — Позавчера же было письмо, в котором он сообщал, что собирается покупать землю во Флориде и разводить хлопок вместе с той миловидной негритянкой.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Так он же шутит, милая. — расплылся в улыбке император.

— Серьезно? Шутит?

— Да. Конечно. Ну разве можно о таком серьезно говорить?

— Наш Жорж может учудить что угодно. Понимаешь? Он не Ники. Он просто пойдет и сделает. Милый, зря мы его туда отправили. Боже… боже… Ты французского посла давно видел?

— Сегодня в полдень.

— И он тебе ничего не сказал?

— Самым вежливым образом поздоровался и не стал меня ничем отвлекать.

— Даже так? Какой воспитанный человек.

— А что?

— И газет ты тоже не читал?

— Я признаться на них рыбу раскладывал, а потом побрезговал.

— Понятно, — покачала головой Мария Федоровна. — Наш милый мальчик спровоцировал грязный скандал между Англией и Францией, вынудив правительство Дюпуи подать в отставку.

— ЧЕГО⁈ — ошалел император.

— Тебе нравится? — елейно улыбнулась императрица.

— Как он посмел⁈ Кто ему разрешил⁈

— Он просто решил и сделал. Да и какой с него спрос? Все чисто. Практически ни в одном из эпизодов он не фигурирует. Кроме невинного вопроса в Нью-Йорке, за который, впрочем, ему нечего предъявить. Да, умные люди понимают, кто это все устроил. И посол Франции сегодня утром умолял меня его унять. Но я лишь разводила руками, дескать, а с чего вы взяли, что это он?

— А действительно, почему вообще решили, что это он?

— Милый, ну это же элементарно, как любит говорить наш сын.

— И у них есть доказательства?

— Если бы были, они бы уже их нам предъявили, — оскалилась Мария Федоровна.

— Вот и не стоит на нашего милого Жоржа наговаривать! — нахмурился император. — Наш мальчик от любви сгорает в Нью-Йорке. От страсти то хлопок собирается выращивать, то игорный дом открывать. Ему не до их дури.

— Посол Франции даже попытался меня шантажировать, заявив, что поведение Жоржа ставит под удар наш с ними союз.

— ДА⁈ А почему он мне ничего не говорил?

— Потому что я предложила ему назначить Жоржа постоянным представителем во Франции. Чтобы они уже занялись его воспитанием и культурой.

— Ха-ха-ха! — хохотнул Александр. — И что посол?

— Побледнел и заявил, что, вероятно, у него неточные сведения и даже попросил прощение.

— Да… — покачал головой император с улыбкой. — слабоват посол пошел. Соли маловато. Или огурчик изначально был вялый. Не хрустит совсем.

— Милый, ты просто не понимаешь, — покачала головой императрица. — Наш Жорж порой бывает хуже стихийного бедствия. Кстати, сестра намедни писала, передавала просьбу королевы, и приглашая нас всех на день рождения Эдуарда девятого ноября.

— Они что-то задумали. — констатировал, нахмурившись Александр.

— Да. Поэтому я отправлю туда одного Жоржа.

— Почему?

— Ники лишний раз встретится с Алисой, что нежелательно. За Мишей потребуется присмотр. Как и за девочками. Это сильно Жоржа свяжет.

— Свяжет в чем?

— Понятия не имею. Но… я думаю, что они что-то хотят устроить пакостное. И я не желаю ничем сына обременять в этой партии. Пускай наслаждаются.

— Может и его не посылать?

— Ну уж нет. — фыркнула императрица.

— Ты же сама сказала, что его одного никуда нельзя отпускать. — растерялся император.

— Я пошутила.

— А это письмо? И иные?

— Шутки, очевидно же. Впрочем, надо будет ему послать телеграмму, чтобы скорее возвращался. Сославшись на мое слабое сердце, которое он совсем не щадит.

— Давно пора. И надо бы его женить. Совсем от рук отбился.

— Наш военно-морской агент уже телеграфировал, что Жорж отобедал у Вандербильтов. Дважды.

— А при чем тут они? — нахмурился император.

— Милый, ты что, ничего не понял? Мы вот-вот потеряем двух сыновей. Да-да. Что ты смотришь? Ничего не рассосется. Ситуация накаляется с удивительной скоростью. Или ты думаешь, что эти письма, — кивнула она в сторону фотокарточки, — просто так?

— Милая моя Минни, наши сыновья никогда не пойдут против моей воли.

— Они уже идут. Оба. — произнесла Мария Федоровна, и голос ее стал ледяным. — Ники переписывается с Алисой. Жорж ведет какие-то переговоры с Вандербильтами. Они свой выбор сделали. Ники не остановила даже статья. Он ее назвал дьявольским искушением и швырнул на пол. А Жорж… — махнула она рукой.

— А Миша?

— Он уже слюни пускает на Ксешинскую, как мне донесли.

Император нервно прошелся по залу. Мария Федоровна же продолжала:

— После нашей последней беседы с Жоржем я обратилась к европейским юристам, которые специализируются на династическом праве.

— Это еще зачем?

— Поручила им проверить наши законы и найти в них лазейку, но эффект оказался другим. Они, напротив, сузили спектр доступных кандидаток. Царствующим домом считается только дом, который непосредственно правит государством. Что закрывает браки с любыми свергнутыми династиями, такими как французские Бурбоны. А владетельный дом… Понимаешь, традиционно он ведь должен быть не только равнородным с правящими домами, но и являться собственно владетельным, то есть, обладать всей полнотой суверенных прав на свои земли. После же объединения Германии почти все их рода по формальному признаку утратили эти самые суверенные права.

— Но Гессен остался государством! Как и Бавария, Саксония и иные. Это прямо записано в конституции!

— Государством — да. Суверенным государством — нет, так как над ними появился рейх, который немало их ограничивает. Так что, даже если у кого-то что-то сохранилось локально, то по формальному признаку их нельзя считать суверенными правителями и, как следствие, владетельными домами. То есть, Ники не может жениться на Алисе. Я ему уже передала заключение европейских юристов.

— Погоди. — замер Александр III нахмурившись. — Мы же сверялись с альманахом Гота.

— Альманах Гота — это все же не правовой акт, а частное издание. Он не закон и международный договор. — грустно произнесла Минни. — Три независимо юриста пришли к одному и тому же заключению. Германский, английский и ватиканский. Будешь читать? Я, кстати, распорядилась отправить в редакцию альманаха Гота эти заключения. Ты знаешь, как я их… хм… люблю. И утереть нос лишний раз им бы не мешало.

— Ничего читать не буду! — отмахнулся Александр III. — Я верю тебе. С кем теперь можно вступать в брак?

— Британский царствующий дом Великобритании, Гогенцоллернов дом Германии, Габсбург-Лотаринский дом Австро-Венгрии, Саксен-Кобург-Готский дом Бельгии, Оранско-Нассауский дом Нидерландов, Бурбонов дом Испании, Саксен-Кобург-Гота дом Португалии, Савойский дом Италии, Глюксбургский дом Дании, Глюксбургский дом Греции, Бернадотов дом Швеции и Норвегии, Гогенцоллерн-Зигмаринген дом Румынии, Обреновичей дом Сербии, Петровичей-Негошей дом Черногории, Нассау-Вейльбургский дом Люксембурга, Гримальди дом Монако и Лихтенштейнов дом Лихтенштейна. — произнесла Мария Федоровна без бумажки — просто по памяти.

— И все?

— И все. Из владетельных домов остались буквально единицы, только Лихтенштейн и Монако. Остальные — царствующие.

— Звучит не так плохо. Ты перечислила неплохой список.

— Звучит ужасно! Потому что далеко не во всех этих домах каждое поколение рождают девочки. Чрезвычайно сокращая перечень возможных невест. Да и с женихами ситуация аналогичная. А если учесть изыскание Жоржа, то… — она развела руками.

— Милая, ты серьезно? Изыскание Жоржа по невестам? Это же фарс!

— Томас Гексли и научное сообщество не нашли в его рассуждениях принципиальной ошибки и признали метод достойным серьезного рассмотрения.

Император замер.

Внезапно и резко.

Медленно повернулся и сердито посмотрев на жену, произнес:

— Ты же сама устроила все!

— Я лишь позволило его изысканию попасть в нужные руки. Будь уверен, Томас Гексли высмеял бы его без малейшего пиетета, если бы не посчитал верным. Он старый. Ему терять нечего. Да и наши тоже молодцы. Если что — они пришли в ужас, когда прочитали, и опасались за свои карьеры, но именно к сути изысканий вопросов у них не было. Везде, где ученые мужи действовали без давления… — она развела руками.

— Ты хочешь сказать, что…

— Что Жорж прав. Невест, которые бы не влекли за собой ухудшение положения династии, у нас нет. Увы. Либо близкородственные браки, которые повышают риски тяжелых наследственных болезней, либо политический фарс.

— Я ничего отменять не буду! — рявкнул Александр III. — Великих князей и так уже слишком много! Министерство уделов трещит по швам от необходимости их содержать!

— Не нужно ничего отменять, — улыбнулась Мария Федоровна.

— И как быть тогда?

Она встала.

Подошла к бюро с бумагами, благо, что находились они с мужем в ее покоях. Достала документ в один лист и протянула Александру Александровичу.

— Что это?

— Подпиши, и вопрос будет решен.

— Что это? — с нажимом повторил Александр III.

— Здесь всего ничего текста — прочитай. Я не хочу тебя ни в чем обманывать, чтобы ты потом меня винил.

— Минни-Минни. — покачал головой муж с укоризной. — Я доверю тебе даже больше, чем себе. Что это?

— Указ Сенату. Согласно которому, император вправе разрешать и признавать равнородным брак своих детей и внуков с кем угодно по своему усмотрению. Отдельным именным указом.

— Нет.

— Да.

— Минни, нет.

— Милый, да. Надо.

— Ники же меня съест.

Мария Федоровна криво улыбнулась и ядовитым тоном добавила:

— Если к тому нет ограничений медицинского, политического или иного характера.

— Разве у Алисы есть ограничения медицинского характера? Это все слухи.

— Но что мешает поставить условием прохождение ею полноценного обследования. Гессенский дом никогда на такое не пойдет. Это же страшное унижение. А наши лейб-медики мне уже сейчас сказали: признать саму Алису они могут здоровой, а вот то, что она не принесет наследственной кровоточивости — нет. Они это просто не умеют делать. Подозрения же на это есть. У нее и брат от этого умер, и дядя. Ни один из лейб-медиков не станет рисковать и ставить подпись на таком заключении. Ты понимаешь? — едко улыбнулась Мария Федоровна. — Даже если Гессенский дом решится, все закончится для него страшным унижением и публичным позором…

* * *

Я двигался в сторону Филадельфии.

Поездом.

Так оказалось проще.

— Ваше императорское высочество! Какая неожиданность! — воскликнул некий чинно одетый человек с явным германским акцентом, «случайно» приметив меня в приоткрытую дверь. Хотя он тут уже проходил двенадцатый раз, и я просто из любопытства приоткрыл дверь сильнее, чтобы проверить — ко мне он или так просто получилось.

В соседних купе ехали мои люди. И отреагировали они мгновенно. Раздались щелчки взводимых курков револьверов, и из дверей выглянули заинтересованный мордочки моих побритых «бармалеев». Причем сразу по оба борта от него, немало бедолагу перепугав.

— Мы знакомы? — ровно спросил я.

— Теодор фон Холлебен, — чинно представился он. — Чрезвычайный посланник Германии в США.

— Прошу, — я жестом пригласил его присесть рядом, переходя на немецкий.

Мгновение спустя раздались новые щелчки, уже тише, это плавно спускали курки, снимая револьверы с предварительного взвода.

— Я смотрю ваши люди чуть что хватаются за оружие. — заметил он входя.

Никак это не комментируя, я положил на столик небольшой двуствольный пистолет, который незаметно держал на коленях под столом. Так, что входящий его не видел, но мог с ходу получить пули в пузо.

— Оу… — растерянно произнес он, глядя на оружие.

— Оружие — друг человека.

— Вы опасаетесь покушений?

— Прошу прощение, но если Отто желает что-то передать, то говорите открыто. — ушел я от ответа и переменил тему.

— Отто?

— На вид вам около пятидесяти лет. Может быть, более, но не шестьдесят. Усы типичные для служак старой прусской школы. У тех, кто лоялен лично Вильгельму усы в другом стиле обычно. Я ошибаюсь?

— Интересное рассуждение, — произнес собеседник и оправил усы.

Я молчал и внимательно на него смотрел. Тот явно колебался. Наконец, Теодор хмыкнул и произнес:

— Отто просил передать, что он в силу возраста редко посещает театр и безмерно вам благодарен за возможность, наблюдать отличную игру из дома.

— Рад, что мог порадовать учителя.

— Учителя?

— Я учился у Отто фон Бисмарка здравому смыслу и политике. Как успехам, так и провалам.

— Мне говорили, что вас обучал англичанин. Неужели он был так впечатлен им?

— Едва ли, — вежливо улыбнулся я. — Мои родители Отто ненавидели, а англичанин презирал. И в те годы, признаюсь, меня больше вдохновляла Великобритания. Скорее даже Англия. Согласитесь, тот факт, что этот клочок земли сумел создать самую большую империю в истории человечества — вдохновляет любого, кто не увлечен детскими грезами.

— Это какими же грезами?

— Ну как же? Если человек в юности не увлекается либерализмом или социализмом — у него нет сердца. Идеи-то их за эмоции берут. Впрочем, с годами это проходит.

— Не у всех, — усмехнулся Теодор.

— Не у всех, — я охотно с ним согласился.

— Вы разочаровались Англией из-за либерализма?

— Отнюдь, нет. Я просто понял, что старая Англия ушла, а эта пожирает сама себя, разлагаясь и распадаясь, как гниющий труп. Вы знаете, что творится в британских закрытых школах для аристократов? Мне рассказали. Там натуральный Содом и Гоморра. Впрочем, иного и быть не могло. Что еще могли породить люди, которые построили свое величие на пиратстве, работорговле и наркоторговле?

— А Франция?

— Да все то же самое, хотя и в несколько меньшей степени. Старая Франция мне близка и понятна. Новая, где-то с Людовика XIV — нет. И чем ближе к нашим дням, тем больше это «нет». Исключая, пожалуй, Наполеона Бонапарта. Сейчас она довольно сильно напоминает лакея туманного джентльмена. Стоит такой президент с подносом и полотенцем и постоянно спрашивает через пролив: «Чего изволите?»

— Это довольно странно слышать от русского великого князя, — осторожно произнес фон Холлебен.

— Даже приватно? Неужели все кривляются?

Он развел руками, уклоняясь от ответа.

— Хотя… Вы ведь понимаете, Теодор, весь этот наш конфликт никак не связан в сущности с враждой России и Германии? Нашим странам нечего делить. У нас общие жизненные интересы и общие враги. А конфликт упирается в затянувшийся скандал между домом Гогенцоллернов и домом Ольденбургов. Не более. Глюксбурги — это кто? Чистокровный германский правящий дом Дании, ветвь Ольденбургов. А мы, кто? — улыбнулся я. — Понимаете? Если предположить, что Екатерина I была не немкой, то я на девяносто восемь процента германец. Если допустить ее остзейское происхождение, то более чем на девяноста девять. Найти более чистокровного германца среди собственно германской аристократии — та еще задачка. Так что, Теодор… Я, без всякого сомнения, русский великий князь, но конфликт этот сугубо внутренний, германский. Братья поругались из-за тридцати трех квадратных метрах на болотах.

— Там побольше будет земли, — вежливо улыбнулся Теодор.

— В масштабах наших держав — это несущественно. Существенно то, что мы как бараны сошлись и никак не уймемся. Да. Не только из-за этого. И нашему дому трудно простить поведение Отто во время последней войны с турками. Мы помогали вам, как могли, объединить Германию и получил в ответ… предательство.

— Германские интересы…

— Германские? — перебил я его. — Английский вы хотели сказать? Или объясните мне, в чем заключался германский интерес семьдесят восьмого года в той земле.

Холлебен где-то с минуту молчал, после чего осторожно произнес:

— Отто фон Бисмарк считает это ошибкой.

— Возможно, но он никогда не признает ее публично.

— Такова политика, — развел руками посланник.

— Такова цена глупости. Я еще могу понять англичан с французами. Но вы… — покачал я головой.

— Понять?

— Да. Англия и Франция — это вырожденцы. Что в них осталось от могущества древних готов и сарматов? Вы никогда не думали о том, откуда взялось это «бремя белого человека» и прочие расовые теории, дескать, они — лучшие люди, а остальные ничтожества. И чем дальше от них, тем хуже. Теории все эти весьма глупы и ненаучны, но даже если их принять во внимание, все получается наоборот. Ибо там, в степи, ковался дух и сила. И чем дальше мы от нее — тем слабее.

Теодор промолчал.

Нахмурился, но промолчал.

— Знаете, если Германия и Россия объединили свои усилия, то полушарие бы упало нам в руки. Именно поэтому и французы, и особенно англичане прикладывают все усилия, к тому, чтобы этому помешать. Мои родители уперлись, словно бараны. Вильгельм им под стать.

— Это неожиданно слышать…

— Да бросьте, — перебил я его. — Россия и Пруссия за всю историю воевали лишь один раз. И в том случае Елизавета скорее обслуживала австрийские и французские интересы, чем действовала в интересах России. Все остальное время со времен Петра Великого мы дружим и сотрудничаем. Мы настолько переплелись, что наш этот разрыв, словно по живому тупым ножом резать.

— Понимаю, — осторожно произнес Теодор.

— Не понимаете… — снова перебил я его. — Мы словно часть единого целого, разорванное обстоятельствами и эпохами. Раз за разом тянемся друг к другу. А потом начинаются новые обстоятельства и новые идиоты… — я покачал головой. — Впрочем, Теодор, все что я сейчас сказал: мое частное мнение. И в случае чего — я все буду отрицать. Обсуждать такие вопросы я не уполномочен.

— Ваше императорское высочество, это просто частная беседа!

— Зачем вы врете? — усмехнулся я. — На ближайшей станции же телеграмму отобьете. Так что, прошу меня оставить. Я и так сказал лишнего. И не хочу, чтобы Отто или тем более Вильгельм как-то навредили через мои слова родителям или державе. Повторяю — я все буду отрицать. Мы поздоровались. И вы пошли дальше, прогуливаться по вагону.

— Разумеется, — кивнул Теодор, вставая. — Рад нашему знакомству.

— Взаимно.

С чем он и вышел.

Я же усмехнулся. Отто хотел театр, Отто получил театр. Представляю, что сейчас у этого бедолаги творится в голове. И как забурлит в других головах… и не только головах… обожаю грибы, особенно дрожжи…