20 июля 1893 года. Нью-Йорк

— Альва Мюреевна, — произнес я, принимая руку жены Уильяма Вандербильта для поцелуя.

— Как вы меня назвали? — опешила она.

— Вашего отца же звали Мюрей?

— Да. Именно так. Мюрей Форбс Смит.

— В русской традиции вежливым обращением считается сочетание из имени и отчества. Отчество образуется от имени отца добавлением суффикса «евна» после гласной и «овна» после согласной для женской формы. Мюрей — Мюреевна, Уильям — Уильямовна.

— А для мужской формы? — поинтересовалась она.

— С помощью суффиксов «евич» и «ович». Уильям — Уильямович. Очень похоже на балканское звучание. Собственно, оттуда оно к нам и пришло.

— Как интересно.

Альва сияла[1].

Альва порхала словно ангелочек, что для ее умеренного роста и плотной комплекции было… забавно. Считай Купидон женского пола, забывший крылья в раздевалке.

На втором приеме Уильям в составе группы родственников подошел ко мне, не допуская повторения шоу Шиффа заново. Тогда-то я ему и озвучил, что на самом деле прибыл с ними познакомиться, так как императорская фамилия рассматривает Консуэло в качестве невесты для меня.

Соврал.

Немного.

В конце концов, я ведь тоже член императорской фамилии. Поэтому в каком-то смысле все так и было. О том, что мои родители покамест даже с мыслей такой не свыклись — опустил. В таких делах сомнения только на нервы действуют.

К тому же я уже начал «разминать» маму с папой.

Обрабатывать.

Сообщив им письмом о том, что мне тут очень понравилась одна негритянка… буквально сводит с ума. Настолько, что хочу все бросить, купить плантацию на юге и остаться жить здесь. Даже фотокарточку послал, которую раздобыл у Путлицера. У него в картотеке хватало всякого, и он позволил мне выбрать.

Отправил.

И стал ждать реакции.

Не то, чтобы мои родители были расистами. Нет. Они и белых-то за людей не считали, если те имели невысокий статус среди аристократов. А тут — негритянка. Еще и сфотографированная на хлопковой плантации. Молодая, цветущая и очень красивая. У нее оказались на удивление европеоидные черты лица…

Мама, конечно, уже была закаленной и привыкшей к моим шуточкам. Но я постарался в письме описать все так, чтобы эта пачка дрожжей все же попала в сортир.

Грубо?

Жестоко?

Может быть. Но перед этим мама уже успела ответить мне на мою телеграмму, заявив, что они с отцом устали от моих выходок и решили отправить меня в путешествие. Дабы и столица, и Европа перевели дух.

Наивно.

Но вполне в ее духе. Я даже невольно улыбнулся, прямо представив ее выражение лица, при чтении английских и французских газет. Улыбка эта получилась прям на загляденье: загадочной и нежной. Альва Вандебильт, приняв ее на свой счет, слегка покраснела. И словно уходя из неловкости момента, решилась, наконец, представить свою дочь.

— Консуэло, — произнесла она, жестом указывая на нее, — Консуэло… эм… Уильямовна, если угодно.

Я взглянул на девицу.

Она была в общей делегации, которая меня встречала, но до этого представления я лишь мазнул по ней взглядом, опознав. Но не более. Сейчас же получил возможность разглядеть повнимательнее.

Стройная и достаточно высокая для женщины по меркам этих лет. Около ста семидесяти сантиметров. Тонкая длинная шея, узкое лицо и большие выразительные глаза, которые смотрели на меня со смесью тревоги и любопытства.

Я был выше ее примерно на три дюйма и имел очень приличное телосложение. Все ж таки два года усиленного питания с упором на мясо и молочные продукты в сочетании с тренировками дали о себе знать. Да, до Арнольда в его лучшие годы мне было как до Луны вприсядку. Без «химии» такие формы не получить. Однако по местным меркам я выглядел как молодой бык.

Сильно подводила «рама». Кости, то есть.

Но тут я мог сказать лишь «спасибо» родителям, которые наслушались каких-то идиотов и держали всех своих детей в черном теле, крепко ограничивая в еде. Да, сибаритство — зло. Но не до такой же степени! Почти все детство и юношество у нас было по аристократическим нормам два приема пищи: завтрак где-то в час дня и обед — около восьми вечера. В первый нам обычно давали порцию каши с черным хлебом, а во второй — порцию зеленого горошка с куском ростбифа или бараньей котлетой. В принципе — нормально. Одна беда — мало. И молочных продуктов не было совсем. И рыба крайне эпизодически. И с овощами-фруктами-ягодами беда… Точнее, это все встречалось. Но эпизодически. Из-за чего мы очень любили с папой мотаться по природе, на рыбалку, на охоту и так далее. Как итог — мы все выросли могучими «крепышами» удивительной худосочности.

Рост — да.

С ростом повезло. Хотя и непонятно как. Чудо не иначе. А вот скелеты сформировались прям на удивление слабенькие и узкие. И если там, в Аббас-Тумани, я считал, что мне досталось тело человека, который высох из-за туберкулеза, то позже, ознакомившись с фотографиями, я понял — нет. Увы. Он и заболел-то чахоткой не случайно.

Так или иначе — я отъелся.

Подкачался.

И выглядел теперь просто как «кровь с молоком», пугая в какой-то степени эту девицу с удивительно ровной спиной. До такой степени ровной, что, казалось, Консуэло лом проглотила. Такую выправку я только у гвардейцев видел на разводе караула.

А дальше — закрутилось.

Знакомство с семьей и совместный ужин, ну, то есть, обед. Они старались жить по обычаям европейских аристократов…

— Георгий Александрович, утолите пожалуйста, наше любопытство. — спросил отец Консуэло.

— С радостью, если это будет возможно.

— Почему Консуэло? — спросил он, а девица вон — ушки навострила, хотя вида не подавала.

— Вам разве недостаточно, что она красива и нежна, как весенний цветок? — спросил я, аккуратно подмигнув ей.

Девица чуть смутилась.

Возраст и неопытность выдавали себя с головой. Мама же засияла еще сильнее.

— До нас доходили слухи, что вы… хм… весьма рациональны в выборе жены. — заметил Уильям Вандебильт.

— О да… я, признаться, обожаю послушать, что про меня болтают. И порой даже как-то теряюсь.

— А что вас удивило сильнее всего? — спросила Консуэло, которая впервые подала голос.

— Признаться, мне про это даже как-то и неловко рассказывать.

— История не для дамских ушей? — осторожно спросил папа Консуэло.

— Нет, почему? Просто она такая нелепая и смешная, что я до сих пор смущен.

— Вы смущены? — удивилась Альва.

— Понимаете, один заезжий аристократ не так давно убеждал меня в том, что я фейри.

— Кто⁈ — расплывшись в улыбке, переспросила Консуэло.

— Фейри. Это такие маленькие человечки с крылышками, что живут в цветах.

— Боже! — ахнула она, еще сильнее улыбаясь. — Но почему?

— Безумие порой бывает занятным, — развел я руками. — Однако этот странный человек меня чуть с ума не свел. Почти убедил. Я даже зашел в цветочный магазин, чтобы примериться к бутону. Но, увы, туда не поместилась даже ладонь. Уж не знаю, что он там употреблял, но, видимо, представлял меня в большом таком цветочке, размером с караульную будку. И я такой крылышками шмяк-шмяк и по лужайке с цветочка на цветочек прыг-прыг…

Консуэло засмеялась.

Очень уж у меня артистично удалось это изобразить. Да и остальные улыбались.

— Поэтому послушать порой, что про меня болтают, очень нравится.

— И все же… — произнес Уильям, который хоть и улыбался, но его глаза смотрели на меня очень серьезно.

— Вы знаете, что в России уже много лет идет железнодорожный бум? И что мы начали строить Великий Сибирский путь, который должен будет связать тихоокеанское наше побережье и центральную Россию.

— У вас же там нет ничего на том побережье. — заметил Корнелиус Вандербильт II.

— У нас там есть Китай, — произнес я, подмигнув ему. — А этот путь будет по расходу угля не сильно превосходить морской. Только пойдет он по внутренним территориям, защищенный от штормов, пиратов и сборов Суэцкого канала. В перспективе же мы собираемся поставить вдоль пути каскад гидроэлектростанций и использовать вместо паровозов электровозы, кардинально снизив издержки перевозок.

Мужчины дома переглянулись.

Прям ОЧЕНЬ многозначительно.

— И вы хотите…

— Из Калифорнии строить железную дорогу на тихоокеанском побережье России проще, чем из Санкт-Петербурга. Не так ли? А прибылей от освоения рынков Китая будет достаточно, чтобы ими щедро поделиться.

— Однако… — покачал головой Уильям. — А вы говорите, что слухам верить не стоит.

— Но согласитесь, Консуэло прекрасна. А то, что у нас оказались пересечения финансовых интересов — просто приятное недоразумение. Случайность.

Я посмотрел на нее.

Девушка нахмурилась и явно помрачнела. И я решил сменить тему:

— Консуэло, а вы когда-нибудь ездили на самобеглых колясках?

— Нет, — равнодушно ответила она.

— А я вот, знаете ли, увлечен. Они намного быстрее экипажей и позволяют преодолевать огромные расстояния.

Она лишь равнодушно пожала плечами.

— А чем еще вы увлечены? — спросил Уильям.

— Мечтаю о нормальном полете, — ответил я, сразу заметив, как она оживилась. — Мы сейчас пытаемся сделать подходящий двигатель, чтобы построить надежный летательный аппарат.

— Вы уже летали? — спросила Консуэло.

— Было дело, — осторожно ответил я. — На воздушном шаре. Нас занесло выше облаков, когда канат оторвался. Тогда я и влюбился в небо. Представь — перед тобой сплошная долина клубящихся облаков, словно снег, словно застывшая мыльная пена. А над ними солнце. И кажется, что на них можно спрыгнуть и пойти. Удивительный вид. Жаль, что, когда приближаешься, оно все рассыпается в густой туман. Но вид совершенно невероятный. Ради того, чтобы это видеть снова и снова я готов даже стать большой феей-переростком, что топчет клумбы.

Девушка хихикнула и смягчилась.

Ну а что я? Сколько раз во время перелета самолетом видел эту красоту? Даже лукавить не требовалось. Просто рассказал то, что видел. И она, видимо, прочитала это, оценив взгляд. Такое не подделать.

— Георгий Александрович, а каковы будут источники финансирования? — поинтересовался Корнелиус Вандербильт II, вмешиваясь в эту идиллию мечты. — Не хочу показаться грубым, но в нашей стране большие сложности с финансами. И едва ли получится привлечь подходящие инвестиции, если вы на них рассчитываете.

— Вы будете удивлены, но наша страна живет в этом финансовом аду уже не меньше ста лет. В среднем у нас денежная масса от трети до половины совокупного продукта обслуживает.

— И как вы выживаете⁈ — подался вперед Корнелиус Вандербильт III, сын того Корнелиуса, что имел порядковый номер «II».

— Все очень просто: наличность в основном крутится в рознице, а крупные сделки идут через векселя.

— Серьезно?

— А как иначе? У России дефицит золота и серебра еще больший, чем у США. Мы его импортируем по возможности, но помогает не очень.

— И вы хотите платить нам векселями?

— Вам? Нет. Вы будете в доле, и ваша плата — долгосрочная прибыль от транспортной магистрали. Впрочем, векселя… быть может, это неплохая идея, — задумчиво произнес я.

Все присутствующие напряглись.

— Что такое в сущности бумажный доллар или рубль? Это вексель. То есть, кредитный билет на предъявителя. Его ценность обеспечивается неким золотом или серебром, которое лежит где-то там в сейфе. Формально можно обменять на звонкую монету. Но на практике бумажных купюр намного больше, чем драгоценного металла. И ценность валюты проистекает из доверия, не так ли?

— К чему вы клоните?

— Создаем компанию. Пустую. Которая начинает выпускать векселя на предъявителя. Никому не нужные, если не разрешать ими платить налоги по номиналу.

— И какое правительство на это пойдет? — спросил Уильям.

— Какое? Хм… Вообще-то ученые мужи называют это фиатными деньгами. Впрочем, чтобы не дразнить гусей, можно такой статус этим векселям не придавать. И просто использовать для взаимозачета между компаниями и правительством. А в компанию, что их выпускает, пригласить уважаемых людей, чтобы их авторитет обеспечивал вес подобных ценных бумаг. Главное в розницу не пускать их и на биржу.

— Почему?

— Биржа — это инструмент утилизации инфляции. Согласитесь, когда тонна кукурузы становится дороже — это плохо, а когда тысяча акций — хорошо. Не так ли? А ведь в сущности это одно и то же. — произнес я улыбнувшись. — Ну и для спекуляций удобное местечко. А нам нужен инструмент замещения денег, чтобы реальный сектор шевелился. Не так ли?

— А с розницей что не так?

— Простым людям удобнее работать с деньгами, которые обеспечены драгоценными металлами. А местами и живой монетой. Доверия больше. А то получится как с ассигнациями — быстро обесценятся. Все же лучше держать эти векселя как этакий механизм взаимозачета между компаниями и государством. Только представьте, какие будут сливки, если в эту пустыню, которая десятилетиями недополучает денег в экономику в таком чудовищном объеме, их подать. Но грамотно. Через долгие, инфраструктурные проекты, чтобы они успели размазаться и не дать потребительской инфляции…

На самом деле я плыл.

Крепко плыл.

С трудом формулируя тезисы, так как помнил все эти схемы смутно. Где-то что-то слышал. Где-то читал. Кажется, в книге «Лестница в небо». И вот сейчас пытался «родить ежика». На удивление меня слушали. И судя по взглядам вполне заинтересованно. Я же… отчаянно хотел соскочить с темы и вернуться к шуткам и байкам. В том числе и потому что давно и крупно превысил свои полномочия.

Во всем.

И касательно женитьбы.

И касательно Транссиба.

И касательно финансовой политики…

Им-то хорошо. Мечтать вообще полезно. А мне потом с родителями объясняться и пытаться продавить через них хоть что-то из этого. Ведь несмотря на все мои демарши, я с ними так ни о чем и не договорился. Пока…

[1] Альва Смит мечтала о том, чтобы ее дочь вышла замуж за какого-то высокородного аристократа. И че выше был бы его титул, тем лучше. А тут такое…