15 июля 1893 года. Нью-Йорк

Я стоял у окна и смотрел на статую Гекаты. Да-да, именно Гекаты. Джозеф решил сыграть на этой сенсации на «полную катушку» и теперь Нью-Йорк натурально трясло. А народ валом бежал поглядеть поближе на «эту древнюю ведьму» — слух прошел, что ее сносить будут, вот и старались успеть. Протестантские же проповедники аж с пеной на устах заходились.

Шуму поднялось… не передать…

Впрочем, мне было плевать. Я мэра за язык не тянул, чтобы спрашивать незнакомого человека о таких вещах. Сам виноват. А вот с Вандербильтами пока не складывалось. На приеме мэра я так приватно и с ними не поговорил.

В самом городе было скучновато.

Ехать на Всемирную выставку не хотелось.

Еще и для Морского министерства требовалось что-то сочинить нужно. А лень. Все равно похоронят, чтобы не написал.

И тут я вспомнил про те злополучные сто фунтов, которые выторговал у мистера Майерса. Отчего на меня такое веселье нашло — не пересказать. Просто вспомнил тот разговор и чуть не засмеялся.

Ну и задумался…

Надо бы как-то продолжить эту линию. Повеселиться, и денег с этих клоунов стрясти. В конце концов — почему нет? Поэтому я с горем пополам попытался припомнить текст одной песенки, что вызывала у меня немалое веселье в свое время. А именно «Сказ про Ивана-Дурака» от Дмитрия Иванникова.

В меру пошлая.

В меру сочная.

И немало веселая, во всяком случае, если уловить смысл.

Ну я ее и записал с рядом смысловых пометок, сделанных специально для английских переводчиков. А то еще выдумают себе муть какую-нибудь про фей или гоблинов.

И сверх того, потребовал пятьсот фунтов стерлингов, ссылаясь на необходимость оплачивать риски. Дескать, пока великий князь был на прогулке, я сумел покопаться в его вещах и нашел это стихотворение. Намекая на новые, интересные материалы, в том числе на незнакомых языках. Заодно «из первых уст», так сказать, передал историю с Гекатой, шутку про перец и предположение о том, что англичане пожелают отомстить французам.

Написал.

Перечитал.

Поправил.

После чего перепечатал на машинке, так как образец моего почерка у них имелся совершенно точно и столь глупым образом палиться не хотелось. Запечатал все. И отправил с Никитой на почту, чтобы отправил на оговоренный адрес в Копенгагене.

Посидел.

Подумал.

Попил чай.

И хотел было уже ехать в порт, чтобы снять прогулочный кораблик, как появился посыльный. От мэра. Он снова приглашал на прием. Сегодня. Извинялся, что так все спешно, но, дескать, из-за активности еврейских дельцов многие не успели поговорить со мной, и это их огорчает. Вот и спешат, опасаясь, что я уеду.

А я по идее и должен был.

Просто мне не хотелось. Разве что в Филадельфию бы прокатился, чтобы изучить заводы Крампа. Всегда хотел на них взглянуть. Еще там — в XXI веке, когда случайно натолкнулся на статью о них. Но далеко. И не было никакой уверенности, что он согласится на демонстрацию.

Я бы не согласился.

Все же коммерческая тайна есть коммерческая тайна…

Это приглашение немало подняло мое настроение, но так как до вечера заняться мне теперь было решительно нечем, водная прогулка-то сорвалась, я вернулся к мистификациям для англичан.

Первым, что мне пришло в голову, стала надпись из экранизации «Властелина колец». Та самая. С кольца всевластья. Вспомнить ее детально, разумеется, я не мог. Да и никто бы, кроме фанатов Толкиена, и не смог бы. Однако графический стиль был очень характерный, и я решил с ним поиграться.

Взял английский алфавит и закодировал его. Графически. В этом стиле. Написал так пару строк. Внес правки. Очень хотелось, чтобы текст получался изящным и слитным визуально.

Часа два так проковырялся.

А потом… потом просто взял инструкцию к средству от диареи и начал ее переписывать. У нас Прохор, видимо, к воде адаптировался. Акклиматизировался. Вот и несло бедолагу. А ничего лучше под рукой, кроме этого текста, у меня и не нашлось. Выдумывать же было лень.

Разумеется, никаких цифр или явно выраженных абзацев я не делал. Просто «утрамбовывал» текст в сплошное полотно. И да — он, конечно, получался рукописным, но я не переживал — ибо приходилось не писать, а рисовать. Более того, лист этот подавался как украденный…

Закончил.

Полюбовался получившейся вязи.

Подклеил легенду в свой личный блокнот, чтобы в последствие применять еще, если потребуется.

И сел придумывать новые «ценные» материалы для Форин-офиса. Ну а что? В моем лице они должны были получить самого, что ни на есть, плодотворного и полезного агента. Иначе как я из них деньги смогу выкачивать? А меня, признаться, охватил азарт и какое-то совершенно необъяснимое глумливое чувство. Стало безумно любопытно — сколько я смогу с них стрясти сверх уже выплаченных ста фунтов до того момента, когда они меня раскусят?

* * *

Тем временем в Белом доме президент Гровер Кливленд сидел во главе стола, подпирая ладонью левую, больную щеку.

Официально — флюс.

Неофициально… неважно. Это никогда не афишировалось, даже несмотря на недавно перенесенную операцию.

— А теперь, господа, поговорим о цирке, который случился в Нью-Йорке, — устало произнес вице-президент Стивенсон.

— Это не цирк, Уолтер, — пробасил Кливленд, не меняя позы. — Цирк честнее. Там хотя бы известно, кто именно клоун.

— Как вам угодно, господин президент. Но после того, как русский великий князь на приеме у мэра Гилроя усомнился в атрибутах статуи Свободы, пресса встала на дыбы. А следом и весь город. Сегодня утром же вышла лондонская «Таймс» со статьей «Дар данайцев», в которой англичане скорбели о французском конфузе. Так скорбели, что слышно через океан.

— А что французы?

— Пока ничего, сэр. Очевидно, обтекают. Полагаю, это все слишком неожиданно для них. Мы считаем, что Париж в ближайшие дни объявит о каком-нибудь широком жесте. Им некуда деваться: либо платить за ремонт добровольно, либо чужая пресса заставит. А может, и не чужая. Оппозиция-то не дремлет, и противники президента Карно, без всяких сомнений, используют против него это обстоятельство.

— Пускай платят, — равнодушно произнес Кливленд. — Казне сейчас каждый доллар… — он поморщился, то ли от щеки, то ли от мысли о казне.

— Особой пикантности придает ситуации тот момент, что осенью русская эскадра должна совершить дружеский визит во Францию. А тут такая неприятность. Русский князь очень не вовремя влез со своим желанием блеснуть умом.

— Они же подписали союзный договор.

— Да, но он весьма шаткий.

— И этот русский его расшатывает?

— Пулитцер передал его позицию как простой и в целом невинный вопрос. Так что этот русский выглядит как скорее повод, чем источник.

— Ну да, ну да, — едва заметно покивал президент.

— Дальше интересная деталь, господин президент. — продолжил Стивенсон.

— Кто-то догадался показать этому русскому еще одну статую?

— К счастью, нет. Речь об ином. Весь вечер вокруг великого князя держался круг из еврейских дельцов Нью-Йорка. Они оттерли его от мэра и о чем-то оживленно беседовали больше часа. По словам очевидцев, Шифф после этого разговора выглядел встревоженным и мрачным, а Пулитцер — задумчивым и молчаливым. И вот что особенно странно, господа: Джозеф, у которого газета живет сенсациями, не напечатал об этой беседе ни строчки. Ни слова.

В кабинете стало тихо.

— А как выглядел этот русский после беседы? — поинтересовался президент.

— Как обычно. Он умеет очень хорошо держать лицо. — произнес Стивенсон. — Разве что мне сообщили, что он явно хотел о чем-то поговорить с Вандербильтами, но не срослось. Те это тоже заметили и вынудили мэра провести еще один прием.

— Очень интересно… очень… — процедил Кливленд. — Есть у меня подозрение, что Вандербильты оживились не просто так. Узнайте мне, о чем эти джентльмены беседовали с русским столько времени.

— Постараюсь, господин президент.

— Уж постарайтесь. И прошу, господа, не расспрашивайте его больше о наших статуях. И вообще — не касайтесь тематики искусства, от греха подальше…

* * *

— Итак, милорд, — произнесла королева Виктория, бросив на стол газету. — Как это понимать?

— Ваше величество, — лорд Розбери чуть склонил голову. — Двенадцатого июля мэр Нью-Йорка давал прием в честь визита великого князя Георгия Александровича. И тот изволил высказаться о статуе Свободы.

— Я читала пересказ. Какова цель этого пассажа?

— Я бы сказал, что неопытность, если бы речь шла не об этом… хм… фигуранте.

— А что бы вы сказали о нем?

— Мне кажется, он дает нам отличный способ наказать французов за те мерзкие статьи.

— Вы уверены? Пока этот… фигурант делал все, чтобы ужалить Великобританию. С какой стати ему подыгрывать нам?

— Может быть, он понял, что перегнул палку? В конце концов, фейри любят шутить, порой болезненно, и он мог просто не сдержаться.

— Вы серьезно? — скривилась королева.

— Ваше величество, я… я же видел эту статую на фотографиях много раз и знаком с фольклором и античной традицией. Видел статуи Гекаты. И я не опознавал ее. Это так странно. Смотришь на красный круг и думаешь, что это зеленый квадрат. Словно наваждение какое-то.

— Милорд, я, признаться, устала от мистики.

— Мы все от нее устали, ваше величество. Но она буквально сопровождает Георгия на каждом шагу.

— И что вы предлагаете? — устало спросила она. — Провести обряд экзорцизма?

— Едва ли это поможет. Нет. Я предлагаю продолжить газетную атаку. Мы не знаем, какова цель этой всей истории, но мне в унисон твердят, что нужно пользоваться моментом. Французы позволили себе опубликовать статьи, в которых оскорбляли ваше величество и вашу семью. И было бы справедливо погладить их против шерсти за это. Основательно погладить. Но вежливо и тактично.

— Чего нам это будет стоить?

— Казне?

— Да.

— Ничего, ваше величество. В том и прелесть. Редактора газет ждут лишь разрешения, чтобы продолжить. За свой счет. Рассчитывая заработать. Очень прилично заработать на тиражах и рекламе.

Королева впервые за вечер позволила себе нечто, отдаленно похожее на улыбку. Очень отдаленно.

— Хорошо, милорд.

Лорд Розбери поклонился, но не уходил.

— Что-то еще? — она удивленно выгнула бровь.

— Мистер Майерс, тот самый эксперт в области мистики, привлеченный нами к известному делу, находясь проездом в Гавре, встретил русского морского офицера. До поезда было еще время, и он решил с ним поговорить.

— И зачем мне это нужно знать?

— Молодой офицер оказался знаком с Георгием Александровичем и даже бывает с поручениями в его дворце. При этом он испытывает к нему антипатию, считая, что тот позорит честь русского офицера.

— Вопрос все тот же, — с холодом в голосе произнесла королева. — Зачем мне это нужно знать?

— Он согласился с нами сотрудничать. И у нас, судя по всему, появился первый осведомитель из относительно близкого окружения интересующей нас фигуры. Одна беда — жаден. Он торговался совершенно отчаянно и сумел вытрясти с мистера Майерса целых сто фунтов вперед.

— Жаден? — медленно произнесла королева. — Жаден — это хорошо.

— Так точно, ваше величество.

— А вы сами что думаете о нем и всей этой истории? Что он вообще делал в Гавре?

— Русские отправили в Нью-Йорк много кораблей для представительства. Но сделали это безалаберно. Они вышли в разное время и прибыли так же. Какие-то даже не успели на официальные торжества. Просто какое-то стадо баранов, а не флот. Это не мои слова, ваше величество, это комментарии наших адмиралов. И сам факт того, что какой-то офицер отстал от своего корабля, это, прости господи, скандал. Но для нас. Для русских же… обычная история. Удивительная несобранность и неорганизованность.

— А этот молодой офицер?

— Жаден, спесив, глуповат, обладает очень узким кругозором.

— Очаровательно, — сухо произнесла королева. — И он уже что-то нам полезное сообщил?

— И да, и нет. Он передал мистеру Майерсу некий символ, который видел в блокноте фигуранта. Смысла не знает. Наши эксперты тоже помочь не могут. Впрочем, куда важнее другое — в том блокноте много странных символов и знаков. Георгий сейчас в Нью-Йорке. И я уже отправил нашему человеку там заказ на кражу этого блокнота.

— Это не подставит нас?

— Ни коим образом, ваше величество. Мой человек через свои связи разместит заказ в криминальных кругах города. Исполнитель даже не будет знать, для кого он выполняет это маленькое поручение. Впрочем, как и обычно…

* * *

Утром следующего дня, одновременно с волной британских публикаций удивительной едкости, во французской газете La Figaro, славной своей консервативной позицией и дистанцией от радикальных республиканских, а также масонских кругов вышла небольшая заметка на первой полосе.

Простая и, на первый взгляд, непримечательная. От некоего Эдмона Дантеса.

В ней перечислялись ключевые фигуранты, связанные с созданием той самой статуи Свободы с указанием их участия в масонских ложах. И давалось пояснение об общей логике масонов, в рамках которой младшие должны слушаться старших. Всегда. А потом пояснялось, что самая старшая масонская ложа, которую слушаются все, находится в Англии. Дескать, любой масон — суть верный слуга короны.

Затем приводился список правительства Чарля Дюпуи, в котором почти весь состав состоял в ложах.

После же шла краткая заметка владельца газеты, Франсиса Магнара, который отмечал совершенно неприемлемую ситуацию, в которой «тайная организация с непрозрачными целями и странным подчинением оказывает чрезмерное влияние на республику. Тем более славная своей вопиющей некомпетентностью…»

Заметку в LaFigaro подхватили. На фоне Панамского скандала эта зацепка стала очень своевременной[1]. Наводя на мысли и о причинах утраты французами Суэцкого канала, построенного на французские деньги[2]. Статуя Свободы на этом фоне внутренних потрясений казалась песчинкой. Просто достаточно крупной и своевременно попавшей в туфлю…

Я же в это время спал сном младенца.

Ну а что?

Сделал гадость, на душе радость. Ибо накинул я на вентилятор даже не лопату. Нет. Пару эшелонов… хм… биологического субстрата. И англичане, которые не могли не влезть со своими пассажами, в этой ситуации напоминали леопарда, который решил укусить бегемота за задницу аккуратно в тот момент, когда он собирался помечать территорию[3]…

[1] В период 1881–1889 французы привлекли около 1,5 млрд. франков (300 млн. $) инвестиций, которые были с аппетитом освоены без хоть сколь-либо значимого результата. Фактически эта французская компания Панамского канала была обычной схемой мошенничества. Не более. Которая «кинула» французов на чудовищно большие деньги.

[2] Для строительства Суэцкого канала с французов было собрано от 450 до 576 млн. франков в 1859–1869 годах. Номинально втрое меньше, чем на Панамскую авантюру. Но их покупательная способность была выше.

[3] Бегемоты помечают территорию, выделяя фекалии и быстро-быстро вращая своим хвостиком, что распыляет фекалии облаком в задней полусфере.