12 июля 1893 года. Нью-Йорк

Если из Гавра я отбывал инкогнито, то в Нью-Йорке уже не смог продолжить свою игру. Ибо мне прямо предписывалось явиться к военно-морскому агенту в США капитану 1-ого ранга Дмитрию Федоровичу Мертваго. На нем же висели обязательства по курированию от России морской компоненты всемирной выставки в Чикаго. Но сидел он в основном в Нью-Йорке, мотаясь в Чикаго и Филадельфию лишь по случаю и ненадолго.

Явился я, значит, к нему. Вручил пакет. Представился.

А дальше завертелось…

Уже на следующий день мэр Нью-Йорка давал прием в честь визита в США сына императора России. Событие, прямо скажем, редкое. А тут еще и кризис финансовый, который вот уже полгода бушевал. Так что отвлечь горожан от проблем было крайне важно, тем более имея столь вкусный и доступный повод.

Я пришел.

Ну а куда деваться?

Хотя, признаться, хотел бы еще недельку тут походить и подумать, прикидывая, что к чему. А тут с корабля на бал. Рискованно… слишком рискованно… Но отказаться я не мог, так как должен был явиться отец Консуэло и этот прием позволял нам познакомиться.

Но только я вошел, сразу понеслось не то и не туда…

— Как вам статуя свободы? — спросил мэр Нью-Йорка.

— Производит впечатление. Серьезно. Монументально! Красиво! Правда, я не очень понимаю смысла и контекста. — ответил я.

— Как же? Это статуя древней римской богине Либертас, олицетворяющей свободу. — произнес Джозеф Путлицер, стоявший рядом и внимательно за мной наблюдавший.

— Серьезно? — спросил я максимально растерянным тоном.

— Да.

— Слушайте, тогда это очень странно. Стандартными атрибутами древнеримской богини Либертас являются войлочный колпак, который носил освобожденный раб, и жезл, что участвовал в ритуале освобождения. Это базовый набор, хотя бывали и иные атрибуты, дополняющие их. Ваша же статуя имеет атрибуцию в виде факела и характерный такой головной убор — его обычно называют лучистой короной. Их сочетание, как правило, связывают с классическим изображением Гекаты.

— Но позвольте! Геката трехликая! — воскликнул Путлицер.

— В поздний период — да, бесспорно, — охотно согласился я. — В поздней Античности все смешивали со всем — это эпоха духовного синкретизма. Но я лично видел массу изображений и скульптур Гекаты классического периода — один в один. В Санкт-Петербурге главная императорская резиденция совмещена с Эрмитажем — самым крупным в России музеем искусств. Там сотни античных статуй, барельефов и монет. Я вырос среди них. Впрочем, я могу ошибаться. Все мы люди. Но Либератас в классике не атрибутировалась так. Строго говоря, в классической Античности факел связывался с очень небольшим количеством божеств. И уж точно не с Либертас. Ее идея была выстроена вокруг характерных атрибутов освобождения из рабства. А эта статуя получилась Геката Гекатой. Только табличка не вписывается. Но учитывая то, что Гекату считали покровительницей магии и тайных знаний — вполне допустимо.

В зале повисло гробовое молчание. Все напряженно переглядывались.

— Господа, я что, первый, кто про это сказал? — спросил я с наигранным смущением.

— Да. И мы… мы несколько обескуражены. — хмуро произнес мэр Нью-Йорка.

— Повторюсь — это прекрасная статуя. А создатели, видимо, или все перепутали, или просто решили неудачно пошутить, — виновато улыбнулся я. — В конце концов, не стоит требовать слишком многого от скульпторов.

Мэр продолжал просто молчать, глядя на меня с выражением глубоководной рыбы. Я же нашел взглядом Джозефа Пулитцера и добавил:

— Хотя, быть может, это неплохой козырь.

— Козырь? И что он нам даст? — спросил Ричард Крокер, фактический владелец Нью-Йорка при достаточно символической фигуре мэра.

— Ну как же? Если провести через газеты грамотный скандал, то Лондон, без всякого сомнения, отреагирует.

— Лондон? Причем тут Лондон? — заинтересованно уточнил Томас Гилрой, мэр.

— Понимаете… месяца не прошло, как в Париже вышли статьи некоего Оливье Старого, который смешивал с помоями британский королевский дом. И выставил англичан на посмешище перед всей Европой, отработав за вас. Поэтому Лондон охотно вернет французам должок. С процентами. По горячим следам, так сказать. В Лондоне, как я думаю, еще дымятся кресла.

— Дымятся? — переспросил Пулитцер. — Почему?

— Представьте, что вы съели много очень острого перца. Это прекрасное состояние, когда сначала вы дракон, а потом — ракета. Вот. И вы поймете, почему у англичан дымились кресла. Французы сумели накормить их самым острым перцем, какой нашли.

Я сказал, и в помещении снова воцарилась тишина. Люди как-то напряженно переглядывались.

Пять секунд.

Пятнадцать.

И тут… Джозеф Пулитцер засмеялся. Сначала тихо и даже чуть нервно, а потом все сильнее и сильнее, словно разгоняясь. А секунд пять-десять спустя к нему стали присоединяться и остальные. Даже максимально сдержанный Джон Рокфеллер, напоминавший своим хладнокровием не то рептилию, не то рыбу, и тот заулыбался.

— Так что, господа, — продолжил я, когда смех угас, — англичанам нужен просто веский повод, чтобы вернуть французам должок. Думаю, что им придется за свой счет привести статую в порядок и возместить моральный ущерб, который был нанесен жителям Нью-Йорка и Соединенным Штатам. Все-таки дело серьезное. Это же открытая насмешка.

— Пожалуй, — холодно усмехнулся Ричард Крокер.

Мы еще немного поболтали.

Потом пошли пикировки. Аккуратные и беззлобные в целом. Отдельные радикальные сторонники республики и демократии пытались прощупать меня. Я им отвечал едко, но с любовью, в чем очень помогало мое понимание жизни и проблем в США, полученное еще там — в XXI веке. Я просто брал тренд, утрировал его и… все. Этого хватало. Все ж таки мы не спорили насмерть, а аккуратно… хм… вальсировали словами.

Наконец, от меня отстали.

Видимо, утолили свой первоначальный голод любопытства. Я же направился в сторону Вандербильтов. Да-да. Их тут имелось больше одной штуки. Двигался я не целенаправленно к ним, а словно прогуливаясь с мэром Нью-Йорка и знакомясь с теми, кого я еще не знал, но при этом плавно смещаясь туда, куда требовалось.

Вандербильты сами не рвались.

Они наблюдали молча и со стороны, хотя в целом имели репутацию достаточно экстравагантных персон, в отличие от основателя династии.

И вот когда я был от них уже буквально в десяти шагах, ко мне подошел Яков Шифф. А рядом «внезапно» оказались Джозеф Пулитцер, Джесси Селигман, Майер Гуденхейн и прочие ключевые игроки Нью-Йорка еврейского происхождения.

— Ваше императорское высочество, — осторожно произнес Яков, явно выступая форвардом в этой компании. — Вы позволите один неловкий вопрос?

— Хорошо отношусь, Якоб. — улыбнулся я.

— Что? — немного удивился он.

— Я знаю, вашу позицию по еврейскому вопросу в России. То, что вы подошли такой группой, практически исключает иные темы для беседы. А заход, который вы начали, слишком очевидный. Поэтому я сразу и ответил на вопрос. Я хорошо отношусь к евреям. В моем окружении разные люди и евреи в том числе. Мне вообще плевать, какая у человека национальность, если он делает то, что мне нужно.

— Оу… — как-то растерялся Яков, явно неготовый к такому сценарию.

— Но в России черта оседлости, лимиты на поступления в учебные заведения и погромы. — заметил Джозеф Пулитцер.

— Без всякого сомнения, — кивнул я. — Господа, я готов продолжить беседу, но только при одном условии: все мои слова — мое частное мнение, и оно не должно уйти дальше вас. Все же я не император, не наследник и не должностное лицо, уполномоченное это обсуждать. Лейтенант же, как вы понимаете, иным занимается.

— Разумеется, — кивнул Пулитцер.

Остальные его охотно поддержали.

— Джозеф, видели бы вы сейчас свое лицо, — хохотнул я. — Мне даже показалось, что у вас в глазах промелькнули громкие заголовки.

— Промелькнули, — улыбнулся он, чуть смутившись. — Таковая моя профессия. Но я клянусь молчать.

— Это даже звучит как-то противоестественно, — подмигнул я ему и вернулся к теме. — На первый взгляд кажется, что все предельно просто: отмени дискредитирующие законы и все само собой рассосется. Но, увы, проблема это крайне сложная и многогранная. И я предлагаю ее препарировать с помощью традиционного вопроса «Cuiprodest?» Ведь все в нашей жизни, так или иначе, сводится к экономике. То есть, к выгоде.

— И кому же это выгодно? — спросил Яков Шифф, чуть подавшись вперед, с явным скепсисом во взгляде.

— Давайте зайдем издалека? Погромы. Они в России происходят только внутри черты оседлости. Почему?

— Но это же очевидно! — воскликнул Яков.

— Как раз нет. Потому что за чертой живет от четверти до трети всех евреев. И их никто не трогает.

— В это сложно поверить!

— А не нужно верить. Просто купите у нашей полиции копии отчетов и все. Неофициально. Да-с. Дело все в том, что довольно много категорий евреев могут проживать за пределами черты оседлости на регулярной основе. И еще больше могут находиться там временно. Причем «временно» очень относительно. Порой и год, и два — это временно. Так вот — это крайне важная деталь. Как и то, что черта оседлости примерно соответствует старой границе Речи Посполитой.

— А почему идут погромы только внутри? — поинтересовался Джозеф.

— Хороший вопрос. — произнес я. — И он упирается в две категории выгодоприобретателей. Первая — это польско-литовская шляхта, номинально интегрированная в русское дворянство. У них очень интересный подход к жизни. Они активно используют евреев как громоотвод. Например, сдают им в откуп свои земли. Под управление. То есть, сначала евреям надо с крестьян взять долю владельца земли, а потом свою. При этом евреи, которые на это идут, чаще из бедных семей, а потому проявляют типичные паттерны поведения бедноты и нуворишей — пытаются хапнуть побольше. Как итог — погромы. Которые зачастую и организовывают те люди, которые сдали земли в управление. Очень удобно. Народ выпустил пар. А они? Как в той пословице: на коле мочало, начинай сначала. И таких схем много. И конца-края этого кошмара не видно.

— То есть, виноваты дворяне на местах? — усмехнулся Джозеф Пулитцер.

— Вы, видимо, невнимательно слышали. — улыбнулся я максимально вежливо. — Одной из двух ключевых групп выгодоприобретателей является польско-литовская шляхта. Они не виноваты. Они просто делают деньги, используя евреев как подставных лиц и козлов отпущения. И это — одна из плоскостей проблемы. Там их много.

— Допустим, а вторая группа выгодоприобретателей?

— Cui prodest? — повторил я свой вопрос. — Кто в рамках черты оседлости получает выгоду от того, что евреи живут максимально компактно, бедно и под постоянным внешним давлением?

— Кто?

— Ну, слушайте. Так неинтересно. Попробуйте хотя бы предположить.

— Не знаю… — покачал Джозеф головой. — Но, я на самом деле и про шляхту не знал. Это такая занятная и не очевидная специфика.

— Представьте, что вы — викинг. Вы приплыли в английскую деревню. И вам нужно быстро взять как можно больше ценностей и отчалить, пока не явился местный лорд со своей дружиной. Куда вы пойдете?

— Кхм… понятия не имею, — пожал он плечами.

— В церковь, — произнес Самуэль Сакс.

— Вот! — указал я на него пальцем. — Человек понимает!

— И какая связь?

— Чем сильнее внешнее давление, чем компактнее проживают евреи, чем беднее они, тем сильнее их зависимость от общины. А лидером еврейской общины традиционно выступает раввин. — произнес я и подмигнул игриво.

— Нет.

— Почему?

— Они не могут!

— Не могут, так не могут, — развел я руками с самой лучезарной улыбкой.

— Погодите, — произнес Яков Шифф. — Вы хотите сказать, что раввины выступают выгодоприобретателями всего этого кошмара?

— Если отменить черту оседлости, то евреи из местечек разбегутся кто куда. Да и зависимость человека от общины обратно пропорциональна его благополучию. Богатому человеку община без надобности. Если только как массовка, обслуживающая его интересы. Так что, — развел я руками и оборвался с максимально многозначительным видом.

— Вы сказали, что плоскостей больше. — после долгой паузы произнес Джозеф Путлицер.

— Да, конечно. Третья плоскость проистекает из первой. Польско-литовской шляхте это все выгодно. Поэтому она постоянно бомбардирует центральное правительство всякими доносами, подкрепляющими черту оседлости, и организует погромы. Четвертая плоскость проистекает из второй. Раввинату это все выгодно. Поэтому он организует образованную еврейскую молодежь, направляя ее на борьбу с центральным правительством. В сочетании с постоянной волной доносов от шляхты это создает обстановку осады. И вынуждает правительство принимать довольно жесткие меры.

— И подавлять национально-освободительное движение? — спросил с издевкой Джозеф Путлицер.

— Первое право любого народа — это право на восстание. — елейным голосом произнес я. — Но первое право любого государства — это право на самозащиту. Вы же ведь тоже не отпустили Конфедерацию. Все кровью залили, но не отпустили. А ведь, в сущности, вся Гражданская война являлась подавлением национально-освободительного движения, не так ли?

Окружающие меня нахмурились, но возражать не стали. Я же резюмировал:

— Одни нарочно провоцируют. Другие охотно провоцируются. А по шапке получают простые люди. Не только евреи. Славяне в этом театре абсурда страдают ничуть не меньше. Ну и вы страдаете, — улыбнулся я.

— Мы? — удивился Яков.

— Конечно. Ведь русские общины вас постоянно разводят на помощь, которую используют для своего обогащения и подогревания конфликта. Таких людей как вы, кажется, в Одессе называют словом «фраер»? Впрочем, мы с вами в этом плане ничем не отличаемся. Эти ребята разводят и вас, и нас.

— Боже! Вы это все понимаете и ничего не делаете⁈ — воскликнул Пулитцер.

— Увы, есть и пятая плоскость. — грустно произнес я. — Аппарат управления империи… и с ним непросто. Очень непросто. Вы знаете, что такое переполнение пула в управлении?

— Мы не знакомы с таким термином, — хмуро произнес Яков Шифф.

— Перегрузка, приводящая к отказу узла. Поясню. Моему отцу приходится подписывать ежегодно до пятидесяти тысяч документов. Любой из вас понимает — прочесть и тем более осмыслить их попросту невозможно. Поэтому помощники раскладывают их по нужным папочкам: где на утверждение, где на отказ, где для простановки резолюций, заранее подготовленных. Помощники императора тоже эти документы не читают. И их помощники. Практически весь топ-менеджмент страны, если так выразиться, читает лишь краткие сопроводительные записки. И то не всегда. Какая-то жизнь начинается только на среднем звене — весьма многочисленном и недорогом. Любого из этих клерков можно купить за недорого. Им ведь много не нужно. Флигелек к дачке пристроить, жену с детишками на воды свозить, любовницу в театр выгулять с новым ожерельем. Скромные деньги. Мда…

Я помолчал, наблюдая за их лицами.

— И любой из этих персонажей в состоянии саботировать работу коллеги или поддержать ее. Их услуги продаются и покупаются. Но никто их не держит на зарплате. Нет. По случаю покупают. Под конкретное дело. Держа голодными и злыми. На ваши деньги, кстати, покупают. Или вы думаете, что кому-то здравомыслящему в руководстве России нужна эта черта оседлости? Да черта лысого! От нее одни убытки. Одно только ведение всех этих бумажек чего стоит! Но и отменить просто так нельзя. Помните, как вы отменяли у себя рабство? До сих пор говном пованивает. Впрочем, у нас также отменили крепостное право… Мы в этом плане ничуть не лучше. А ведь есть и шестая плоскость, связанная с фольклором и народным мифом, который накопился за эти годы… И седьмая, завязанная на сионизм, и восьмая… Поверьте, этот вопрос — сущий клубок противоречий. Боли он приносит много. Финансовых потерь еще больше. А разрешить его весьма непросто из-за активнейшего противодействия целой россыпи групп, которых все устраивает…

— Вы описываете очень грустную картину, — максимально серьезно произнес Джозев Путлицер.

— А она такая и есть. И будьте уверены, страдают в ней не только евреи, но и русские. Притом ничуть не меньше. А выгодоприобретатели… хм… Вы, к слову, знаете, как получилось последнее польское восстание?

— Шестьдесят третьего года? — переспросил Джозев.

— Да. Оно.

— У нас есть одна версия, но вряд ли она совпадет с вашей, — заметил он.

— Разумеется. Поляки умеют подать себя цветочками аленькими. Но, увы, все предельно просто, страшно и глупо. После того как по итогам Наполеоновский войн Александр I принял корону царства Польского, получилась очень неловкая ситуация. Крепостное право в основной России уже шло на убыль и было сильно мягче, чем у поляков. Местная шляхта, да-да, та самая, что и в нашем деле отличилась, начала рассказывать своим крестьянам, что там, в России, все плохо и страшно, медведи и ужас-ужас. Что у них тут крепостное право еще неплохое. А там… у-у-у… монголы, татары, скифы и прочие страсти. Крестьяне верили и не убегали. Ну а что? Свой поляк же поляка не обманет. Не так ли? А в шестьдесят первом у нас отменили крепостное право вообще. Догадываетесь, что произошло дальше?

— Однако… — покачал головой Яков Шифф.

— Впрочем, я рекомендую мне верить на слово. Лучше все проверить самостоятельно. А то мало ли я вас обманываю, а эти ясновельможные паны, что страдают за всю европейскую цивилизацию, ни при чем?