2 июля 1893 года. Гавр

Я сидел в Гавре в кафе и пил кофе.

В Гавре, да.

Приказ по Морскому министерству о направлении меня в США с наблюдательской миссией пришел внезапно. Сегодня получил — завтра ехать.

Макаров ничего не знал.

Мама с папой находились в Петергофе и… быть может, какое-то отношение они и имели. Но спросить у них я не мог — отбыли на рыбалку, и связи с ними не наблюдалось. Требовалось ждать. Я же получил предписание явиться в Нью-Йорк со всей возможной спешкой.

Почему? Зачем?

Я не понимал.

Сведений ровным счетом не имелось. Чихачева в Санкт-Петербурге не было. Он подписал этот приказ и отбыл на юг — в Севастополь. И был уже где-то в районе Перекопа. Обручев Владимир Александрович болел. Как сказали — ангина. Причем день пятый к ряду. Дядя Леша сидел в Париже уже который месяц. Папа его оттуда пытался выудить, точнее, мама от имени отца, но он неуклонно сказывался больным.

Это все было предельно странно.

По-хорошему и мне надлежало сказаться больным. Благо, что имитировать это несложно, а врач у меня свой, карманный. Но там, в Нью-Йорке находилась семья Консуэло и я мог провести зондирование вопроса. Поэтому я и решил ехать, но осторожничать и не публично, а инкогнито, то есть, как можно дольше не светится.

Казаки мои поехали со мной. Частью. Никита и Прохор. Их я переодел в партикулярное платье, которое на них сидело крайне занятно. И велел побриться. Оружие открыто так им носить было нельзя, но для этого отлично годились чехлы для музыкальных инструментов и кофры. Айканов отбыл в отпуск, то есть, тоже поехал со мной, частным лицом на Всемирную выставку. Асламбек также присоединился, переодевшись в национальные одежды, чтобы стать ярким пятном, приковывающим внимание, уводя взгляды от меня…

Так мы до Гавра и добрались, впятером. То собираясь единой группой, то разбиваясь на две-три группы.

По-хорошему сесть на корабль до Нью-Йорка я мог еще раньше — в Германии. Но нет. Осторожничал. Двигался по приличной дуге — через Северную Италию. Благо что Европа маленькая и заняло это немного времени.

Оставалось завтра утром сесть на корабль и в путь.

Билеты, впрочем, я тоже покупал не сам — нашел местного, чтобы не мелькать лишний раз. И отнюдь не в первый класс. Нет. Это слишком легко было бы отследить…

— Вы позволите? — спросил незнакомый мужчина в годах, указывая на стул за моим столиком. Большая часть столиков стояла свободными, но он подошел прямо ко мне. Из-за чего охрана, сидящая «отдельной компанией» через пару столиков, напряглась, хотя и несильно. Да и Айканов выглянул поверх газеты и стал осторожно осматриваться.

— Что вам угодно? — максимально ровно задал я встречный вопрос.

— Вы же русский морской офицер.

— Так точно. — кивнул я, положив незаметно руку на револьвер и готовясь как можно скорее выхватить его и выстрелить. Мало ли?

— Мне ужасно хотелось бы с вами поговорить. Здесь, в Гавре, их совсем не встретишь. А тут такая удача.

— О чем же?

— Разрешите представиться, — приподнял он свой цилиндр, — Фредерик Майерс.

С чем он и сел, не дожидаясь приглашения, и спросил:

— А вас как величают, если не секрет?

— Петр Михайлов, — произнес я.

И это было чистой правдой — именно под этим псевдонимом я и путешествовал.

— Петр Михайлов? Очень приятно. Вы в каком звании?

— Лейтенант имперского флота.

— Как-как? Я слышал, что говорят русского императорского.

— Вы совершенно правы, сэр. По уставу именно так, но новая мода… — ответил я, разведя руками, вроде как виновато.

— Это молодой великий князь ее завел, да? Георгий Александрович?

— Именно так, — ответил я, продолжая смотреть на него настороженно.

— Понимаю ваше беспокойство, — ответил мистер Майерс. — Но я вас уверению — это чистое любопытство. О вашей стране столько слухов последнее время ходит, что я не выдержал и решил полюбопытствовать. Очень хочется от очевидца послушать рассказ о вашем молодом великом князе, который поставил на уши не только Россию, но и всю Европу.

— Признаться, не имею ни малейшего желания о нем говорить.

— Почему же?

— Он меня раздражает, — произнес я, прощупывая реакцию. Было прямо интересно — глаза выдадут его или нет.

— Он? Вас? Но чем же⁈ — вполне искренне удивился визави.

— Я считаю, что он позорит флот, но ему постоянно все сходит с рук. — ответил я, переходя на английский. Слишком уж собеседник явственно демонстрировал британский акцент. Нет, французский у него был неплох, но акцент все равно чувствовался.

Тот прям оживился.

Даже несмотря на то, что говорил я на североамериканский манер. Да, Карлс Хис нас всех учил британскому английскому диалекту upper class. Но тот Георгий куда-то делся. А я за годы на флоте в прошлой жизни общался больше с американцами, даже экзамены TOEFL сдавал, доведя язык до свободного. И то мое знание языка перекрыло местное.

— Вся Европа кипит, — меж тем продолжил собеседник.

— Ой, да бросьте, — отмахнулся я. — Европа кипит по любому поводу. Она слишком любит сплетни, как старые бабки на лавочке.

— Но не так! Вы читали эти статьи?

— Эти? Признаться, я здесь проездом и вообще ничего не заметил. Местные крестьяне и рабочие трудятся, как и, скажем, германские. Или вы говорите о Высшем Свете?

— Именно о нем.

— Тогда, увы, — развел я руками, — я в него не вхож.

— И даже не слышали?

— Мистер Майерс, я по болезни отстал от корабля и спешу догнать его, чтобы совсем не потерять ценз. У меня попросту нет времени во всё это вникать и разбираться. Служба-с.

— Да-да, понимаю. Вы знаете, кто такой Томас Гексли?

— Очевидно британец, если судить по имени и фамилии.

— Он ученик самого Дарвина и его последовательный сторонник!

— Увы, это мне ничего не говорит. — развел я руками, продолжая последовательно изображать человека с плохим кругозором.

— Это великий ученый с мировым именем! И представьте себе — он берет и публикует статью, в которой буквально смешивает с грязью всю европейскую аристократию.

— Гексли или Дарвин?

— Гексли.

— А при чем тут великий князь? — максимально искренне стараюсь я удивиться.

— Злые языки приписывают авторство ему.

— Ну, знаете, — развел я руками, — злые языки слишком много болтают. На то они и злые языки.

— Но он же вам не нравится.

— Не нравится.

— И вы его защищаете?

— Я? — удивился я. — Увольте. Я просто не понимаю, какая связь между Томасом Дарвином, злыми языками, великим князем и моим кофе.

— Томасом Гексли.

— Прошу прощения, конечно, Томасом Гексли. Да и вообще, что вам угодно?

— Хочется послушать — какой он, этот великий князь? Вы его по службе встречаете?

— Увы, — скривился я наигранно, — слишком часто. Глаза бы мои его не видели.

— Расскажите о нем.

— Не имею никакого желания, сэр. Тошнит.

— Я понимаю, — произнес мистер Майерс и ловко откуда-то достал купюру в десять фунтов стерлингов.

Я нахмурился.

Сумма немалая. Для обычного строевого морского лейтенанта где-то шестая часть годового жалования. Если пересчитать на рубли. Поэтому я несколько секунд для вида помедлил, имитируя сомнения, а потом произнес:

— При всем моем неудовольствии им, Георгий Александрович — член августейшей фамилии. И я не хотел бы разглашать что-либо, касающейся его жизни.

Он молча достал и положил сверху еще десять фунтов стерлингов. Я даже не взглянул на них, продолжая имитировать оскорбленное достоинство.

— Мистер Михайлович, я ничем не хочу умалить величие августейшей фамилии, — произнес Фредерик Майерс. — Я и сам, как и вы, здесь проездом. Держу путь в Бретань.

— Зачем мне это нужно знать? — осторожно поинтересовался, продолжая подозрительно смотреть на него. Это было несложно. Меня никак не отпускала мысль, что он меня разыгрывает. И что неужели британский агент не видел моей фотокарточки?

Впрочем, тут я давал определенную поблажку ему, так как отпустил усы. Хорошие такие, чинные усы. Не как у моржа, конечно, по обычаям эпохи, а просто аккуратные, ухоженные, что изрядно изменило мое лицо. Только люди, знавшие меня лично, узнавали.

Очень удобно.

Очень.

Позволяя продолжать болтаться по столице, снижая риски нападения. Так что я вполне допускал не узнавание меня этим кадром. Что веселило безмерно. Впрочем, я не терял бдительности и продолжал играть в эту игру.

— Я еду к одному коллекционеру кельтской старины. — пояснил мистер Майерс.

— Яснее не стало.

— Вы никогда не задумывались о том, как ваш Георгий Александрович изменился после возвращения с Кавказа?

— Я его не знал до поездки туда. — пожал я плечами максимально равнодушно.

— А то, что он чудесно исцелился от чахотки? Оно вас не настораживало?

— На все воля божья, — снова пожал я плечами. — Она, правда, очень странно выбирает людей для своей благодати, эта воля и… впрочем, это не важно. Обсуждать волю божью бессмысленно. Как Он решил, так и будет.

— Истинно так, — кивнул мистер Майерс. — Но спешу вас уведомить, это единственный случай в истории чудесного исцеления от чахотки.

— Говорят бывает, хоть и редко.

— Бывает. Но не после того, как больной начал харкать кровью. Если начал — все, приговор, который можно лишь отложить.

— Пусть так. Чудо. И что с того? Они порой случаются.

— А перемена характера? А обретение знаний, которыми он никогда не владел?

— Вы бы лучше связались с Папой. У него наверняка есть масса чудес, которые таковыми не посчитали из-за определенных неудобств. Там, как мне говорили, чего только нет. И хождение по воде, и полеты на метле, и даже прогулки по раскаленным углям.

— Увы, — развел руками мистер Майерс, — я видел те списки. На проверку — простая болтовня. А тут — настоящая аномалия.

— Не аномалия, а член августейшей фамилии.

— Не обязательно.

— Как это не обязательно? — нахмурился я.

— В определенных кругах считается, что настоящий Георгий Александрович умер. На Кавказе. А его место занял фейри.

— Кто? — с максимальным скепсисом переспросил я, с трудом сдерживаю улыбку.

— Фейри.

— А кто это?

— У кельтов так именовали волшебных существ. Обширно. Но эти поверья очень широки — от Атлантики до Индии. Да-да. В Индии точно такие же легенды, хотя и называются там эти существа иначе.

Он замолчал.

Я несколько секунд на него смотрел с немалым обалдением. А потом расхохотался. Искренне. Ибо мою реакцию не требовалось даже имитировать. Мне вдруг стало безумно смешно.

О том, что англичане и Форин-офис, в частности, будут пытаться придумать себе какую-то легенду для объяснения моего преображения, было догадаться несложно. Они были просто обязаны так поступить. Но чтобы ТАКОЕ!

Удивили.

Прям крепко.

— А вы шутник, мистер Майерс, — утерев слезы от смеха, произнес он.

Он достал еще тридцать фунтов стерлингов, положил их в кучу и спросил:

— Это похоже на шутку?

— Мистер Майерс, серьезно, но нельзя же так. В какое время мы живем? Ну какие фейри?

— Какой он конкретно фейри мы не знаем. Поэтому я и ряд специалистов и ищем хоть какие-то сведения.

— Фея с крылышками? С цветочка на цветочек прыг-прыг? Я, кажется, видел такую книгу или слышал о ней. Но это была книга для детей.

— Мистер Михайлов, зря вы смеетесь. — максимально серьезно произнес мой визави. — Это существо может угрожать августейшей фамилии. Вы это понимаете?

— Чем же?

— Это фейри может погубить и царя, и его окружение. Все фейри опасны, глумливы и коварны.

— И как же он погубит царя? Пыльцой из цветочного револьвера? — максимально серьезно спросил я, а потом хихикнул.

— Мистер Михайлов, дело очень серьезно!

— Я бы вам порекомендовал провериться у доктора, если бы не пятьдесят фунтов. — покачал я головой. — Безумные люди редко состоятельны и еще реже имеют связную речь.

— Это не безумие!

— Вы сами себе придумали сказку, мистер Майерс. Уверен, что серьезные люди в Англии не стали бы вас даже слушать.

— Серьезные люди меня и наняли. — обиженно произнес Фредерик.

— И кто же? — широко улыбнулся я. — Давайте как угадаю. Все эти изыскания попросила провести сама королева?

— Отчасти — да.

— Отчасти? — продолжал я улыбаться.

— Меня пригласил в качестве эксперта по этому вопросу лично лорд Розбери, министр иностранных дел. Ее величество, знаете ли, тревожиться. Все же ваша императрица ей не чужая. А тут такая беда.

— Если вы работаете на Форин-офис, то, полагаю, в состоянии удвоить эту сумму. — кивнул я на пятьдесят фунтов стерлингов.

Мистер Майерс с минуту поколебался.

После чего достал свой бумажник, и в пачке на столе оказалось сто фунтов.

Я нахмурился.

Дальше давить, значило перегибать. Было видно, что он прямо колеблется. И еще чуть-чуть и сорвется с крючка. Поэтому я демонстративно сглотнул слюну, имитируя волнение. И положив руку на эти деньги, спросил:

— Что конкретно вас интересует?

— Все необычно, что вы замечали за Георгием Александровичем. — оживился мистер Майерс.

— Вы серьезно считаете, что он не человек? — спросил я его без тени улыбки или усмешки.

— Серьезнее не придумаешь. И Форин-офис готов платить очень большие деньги за полезные сведения. Так что вы можете сообщить? — спросил он, не убирая, впрочем, руку с денег. Мы пачку так и держали — он со своей стороны, я со своей. Ну а что? Сто фунтов — это жалование морского лейтенанта года за полтора. Жалко было оставлять ему эти деньги. Прям очень. В душе у меня даже что-то заквакало.

— Великий князь соткан из странностей. Но, полагаю, вас едва ли интересуют его обычные выходки.

— Да, конечно. За обычные сведения не платят по сто фунтов.

Я молча кивнул.

— У вас будет лист бумаги и карандаш?

— Разумеется, — ответил тот и, отпустив пачку денег, полез в свой кофр.

Секунд двадцать спустя я получил искомое. И нарисовал ему символ Смеющегося бога. Знак «Близнецов», повернутый набок. Сверху — треугольник. Снизу — хвостик. Ничего сложного.

Не то, чтобы я бы фанат той сказочной франшизы. Нет. Просто еще в бытность капитаном контейнеровоза мне попался один странный матросик. Дурной на всю голову. Он половину рейса рисовал этот знак. Тайком. Мы его закрашивали. А он снова рисовал. И морочил голову, рассказывая всякие байки. В какой-то момент мы его поймали и вышвырнули с корабля в ближайшем порту. Слишком уж он нам всем нервы истрепал. Но знак тот я до сих пор помню.

— Что это? — спросил мистер Майерс.

— Мне бы самому хотелось знать. Этот символ я видел в его блокноте. Он его поставил возле какой-то записи.

— А другие знаки?

— Мистер Майерс, — с раздражением произнес уже я, — это случайное наблюдение! Не имел никогда привычки следить за членами августейшей фамилии!

— А теперь присмотритесь к нему? — спросил он.

— Присмотрюсь, — произнес я, забирая сто фунтов стерлингов. — По какому адресу с вами можно связаться в случае чего? И да, мистер Майерс, если он так опасен, как вы говорите, потребуют еще деньги. Возможно, много денег. Я, знаете ли, иногда с поручениями бываю в Георгиевском дворце… Вы понимаете, что я имею в виду?

— Разумеется, — кивнул визави, спешно изображая на листе бумаги свои контакты.

— А пока позвольте откланяться. — сказал я, принимая этот листок. — Если все так серьезно, то нам не стоит лишний раз появляться рядом на людях. Мало ли? Вы же сами говорите — фейри. Вдруг он не один?

— Да-да, конечно. — покивал мистер Майерс и поспешно двинулся в сторону вокзала.

Я же остался сидеть со странным выражением лица.

— Что это было? — спросил Никита, кивнув на сто фунтов стерлингов.

— Кто бы мне самому объяснил, — криво улыбнулся я. — Вот. Денег дали за то, что я буду шпионить сам за собой. Клоун какой-то. Впрочем, почему нет? Если он так хочет отдать мне свои деньги, то кто я такой, чтобы отказываться?

Михаил Гаврилович Айканов же ошарашенно поглядел на меня. Он владел английским языком, и весь наш разговор отлично понял. Я пожал плечами и, кивнув в сторону уходящего мистера Майерса, покрутил пальцем у виска, добавив:

— Что с них взять? Страна не пуганных идиотов. Глядишь, и ведьм снова начнут ловить…