15 июня 1893 года. Санкт-Петербург

— Георгий Александрович, — произнес секретарь, заглянув ко мне в кабинет, — к вам Эммануил Людвигович Нобель. С ним Александр Вениаминович Бари и Шухов Владимир Григорьевич. Просить?

Я отложил ручку.

Медленно.

Как раз завершал редактуру сборника о приключениях Шерлоке Холмсе, вымарывая эпизоды, которые выдавали в нем наркомана. И включая кое-какие детали, адаптирующие повествование к реалиям России. С сэром Артуром Конаном Дойлом мы заключили договор и заказали ему целый цикл через Суворина, который еще и издателем был. И сразу оговорили одну деталь: наркотики употребляют только антагонисты, но лучше вообще без них. Артур немного поспорил, ибо и сам баловался, но мы платили, делая большой и вкусный заказ. Так что он согласился. И нам оставалось только причесать лишь первые произведения…

Я потер лицо.

Гости пришли не вовремя.

Никакого настроения с Нобелем общаться у меня не было.

Лианозов, мерзавец, уехал в Нижний и завис там на неопределенное время. Телеграфировал, дескать, подхватил какую-то инфекцию и страдает животом, из-за чего попал под карантин. А просить отчитываться о том, чем все там с Эммануилом закончилось, дистанционно было бы и глупо, и опасно. Слишком высока вероятность утечки.

Теперь же — гости на пороге.

И я мог биться об заклад — в их визите торчали уши Георгия Мартыновича самым отчетливым образом. О чем он там договорился? Что наобещал? Что предложил? Бог весть. Я ровным счетом не понимал и даже не мог предположить.

Я колебался секунд десять, наверное.

Секретарь терпеливо ждал.

— Проси, — наконец произнес я. — В малую гостиную. И кофе туда с закусками. Стандартный гостевой набор…

Эммануил вошел первым — мягкий, округлый с добродушным лицом и цепкими, внимательными глазами. За ним Бари — сухой, подтянутый, собранный. Последним — Шухов. Тоже худощавый, но с каким-то слегка рассеянным взглядом.

— Ваше императорской высочество, — произнес Нобель, поклонившись. — Благодарю, что приняли.

Остальные его поддержали.

— Господа, — ответил я ровно, без кивка или улыбки. — Прошу. Могу предложить кофе по-турецки, американо, капучино, латте и раф. Вижу, не сильно понимаете. По-турецки это очень крепко заваренный черный кофе, обычно малой порцией. Американо — это кофе по-турецки, в который добавили обильно воды, чтобы он не был таким приторным и терпким. Капучино — считай американо, в котором половину воды заменили взбитым до пенки молоком. Кофе с молоком, если хотите. Латте — это вариант капучино, в котором часть молока заменяется пломбиром. Раф — капучино, но не на молоке, а на сливках. Последние два самые легкие и нежные.

— Американо, — произнес Бари.

Остальные кивнули, подтверждая — им то же самое.

Мы расселись.

Подали кофе. А вместе с ней массу разных тематических снеков и натурально батарею сиропов: мятный, кленовый, лавандовый и прочие. Всего — двадцать семь.

— Я фанат кофе. Постоянно ищу пути обыграть его вкус. — пояснил я. — Обычно пью простое американо без сахара или по-турецки, но поиск… он сам по себе интересен.

Они покивали.

Я поглядел на них. Подчеркнуто нейтрально и даже холодно. Нобель же, к его чести, не стал тянуть, сразу перейдя к делу:

— Георгий Александрович, я буду прям. До меня дошли сведения, что при московском Техническом училище, в здешнем Технологическом институте и в Горном ныне трудятся три группы, занятые вопросом нефтяного отопления судовых котлов. А на артиллерийском полигоне Морского министерства уже вторую неделю круглосуточно идут испытания котлов Ярроу.

— Морское министерство течет как дуршлаг, — равнодушно заметил я. — Впрочем, продолжайте. Сотрудники полигона, как мне докладывали, уже ненавидят уголь. И мы очень нуждаемся в добровольцах. Не желаете?

— Мы пришли с другим предложением, — серьезно ответил Нобель. — Владимир Григорьевич, прошу.

Шухов молча раскрыл принесенную папку и начал выкладывать на стол листы.

Я взял первый лист и заинтересованно начал его изучать.

На нем был изображен котел Ярроу, переведенный на мазутное отопление. О чем гласила надпись в шапке, ну и сам чертеж в целом. Полноценный, кстати.

В прошлой жизни я насмотрелся разного, но далекого от местных реалий. В основном это были либо котлотурбинные агрегаты на боевых кораблях, либо тяжелые судовые дизели. О паровых машинах я знал только ограниченно в рамках общего исторического экскурса. Достаточно развернутого, но…

С местным уровнем я уже ознакомился и порыдал над убожеством.

Здесь же…

Не знаю, мне показалось, что конструкция выглядела довольно здраво и прогрессивно. Я бы оценил ее на уровне 1910-х годов или даже бодрее. Но это субъективно. Не зная детальной исторической фактуры, я не мог сказать точнее. Общие тенденции — да, знал и понимал, но вот конкретные прикладные формы исполнения… увы…

Котел мне понравился.

В целом.

Камера сгорания была изолирована от контура труб. Это сильно защищало их от пережигания. В конце камеры находился отражатель, позволяющий отсеивать золу и прочие твердые фракции в поддон. И возвратным потоком горячие газы грели уже трубки.

Объем рабочего тела довольно маленький из-за узких трубок. Но эти трубки давали и площадь контакта, из-за чего получалась высокая производительность, как в пересчете на объем занимаемого места, так и на вес.

Начал смотреть другие листы.

Там изображалась корабельная обвязка, как комплексно, так и отдельными узлами. Расходные цистерны, паровые змеевики для подогрева мазута, фильтры, насосы и прочее.

— Мазут в холоде густ, как патока, — ровным голосом пояснял Шухов. — Потому прежде подачи его надобно греть. Паром через змеевик. Тогда он течет и распыляется исправно. Дальше фильтр. Насос. И форсунка.

— Ваша? — спросил я. — Та, которая с паровым распылением?

Шухов поднял на меня несколько удивленный взгляд.

— Вы знакомы с моей форсункой?

— Разумеется.

— Хм… здесь она уже доработана — под механическое распыление.

— Я смотрю, у вас нет никакого теплообменника, чтобы подавать подогретый воздух в топку. — заметил я. — От дымовых труб. Это же экономия несколько процентов.

Все трое переглянулись.

— Мы об этом думали, но не решили включать, — осторожно сказал Бари. — Сочли, что усложняет.

— Усложняет, — согласился я. — Но два-четыре процента экономии на боевом корабле — вещь важная. Да и мазут лучше не паром греть, а выхлопом. Экономичнее.

Шухов быстро сделал пометку на полях.

А я поймал себя на странном чувстве. Мы болтали. Просто болтали, обсуждая техническое решение. И что занятно — я не испытывал никакого раздражения ни от кого из них.

— Владимир Григорьевич, — спросил я, — а сами-то вы что о котлах Ярроу думаете? Только честно.

— Честно? — Шухов чуть поморщился. — Не люблю я их, Георгий Александрович. Трубки тонкие, водяной объем мал. Чуть упустил воду — пережог. Чуть кочегар зазевался… то есть, теперь уже не кочегар, а машинист у форсунок… и все одно — пережог. Котел Бельвиль и ему подобные надежнее.

— А скорость поднятия пара? А удельная эффективность на объем пространства и тонну водоизмещения?

— Надежность порой дорого обходится. — пожал плечами Шухов.

— Надежность также достигается дисциплиной, квалификацией и техническими решениями. Ставить новобранцев на механизмы — преступно. Да-с. Я бы вообще большую часть штатного расписания трюмного перевел на сверхсрочную службу. Но это ладно. Вот вы говорите пережог. Это решается достаточно просто.

Я взял его первый лист с котлом.

— Вот тут, — указал я на первый контур трубок от топки, — нужно поставить температурные датчики. Трубки при нагреве расширяются. На них и надеть керамический кожух какой. Чтобы сам не расширялся. Внутри — металл. Трубки расширились, начав перегреваться. Контакт разомкнуло. Сработала задвижка, перекрывающая подачу мазута в топку. Ну или как-то еще. Здесь нужно поэкспериментировать. Автоматику питания ввести простейшую с поплавковой регулировкой клапана. Что еще? Больше пока в голову ничего не приходит. Нужно думать.

Шухов смотрел на меня несколько секунд молча. Потом медленно кивнул.

— Ваши стенды это и проверяют? — спросил Нобель. — Те десять котлов?

— Мои стенды, Эммануил Людвигович, проверяют не котлы, а вранье, — усмехнулся я. — Пять котлов у меня в теплоизоляции вместе с паропроводами — асбест под жестяным кожухом. Пять — голые, как принято. Топим непрерывно и меряем расход. Так вот, голые жрут на одиннадцать процентов больше. Одиннадцать! И это еще мы все сделали в спешке.

— Одиннадцать… — Бари что-то быстро черкнул в записной книжке. — А комитет что?

— А комитет считает, что асбест — это баловство и лишние расходы, — пожал я плечами. — У них, видите ли, всегда так делали. Голый паропровод же благолепно. По нему легче отслеживать протечки и прорывы. Ну и прочей мути придумали.

— Узнаю, — неожиданно зло сказал Нобель. — Мы восемь лет назад предлагали интендантству… впрочем, неважно. Простите.

— Отчего же неважно? — я посмотрел на него внимательно. — Рассказывайте.

И он рассказал про то, как их мазутные топки для волжских пароходов годами не могли пройти никакую казенную комиссию, хотя частные пароходчики отрывали их с руками. Бари добавил. Шухов тоже.

Их словно прорвало.

Я же слушал их и ловил себя на том, что киваю. Что злюсь вместе с ними. Что это — моя собственная песня, только на другой мотив…

— Господа, — сказал я, когда они выговорились. — Давайте вернемся к нашему изначальному. Котел — это полдела. Какой сейчас КПД у нынешней тройной машины? Десять-двенадцать процентов?

— Около того, — кивнул Шухов. — Если с котлами считать. Но чаще восемь-девять.

— Мне попадались теоретические рассуждения о том, что можно двадцать-двадцать пять. Хотя их, конечно, нужно проверять.

— Это каким же образом? — Спросил Бари.

— Первое — прямоточное парораспределение. Хотя бы в цилиндре высокого давления. Стенки цилиндра не остужаются противотоком, конденсации меньше, потерей меньше. Второе — цилиндр низкого давления обладает слишком большим, тяжелым и инертным поршнем на мощных машинах. Это можно обойти установкой вместо него двух цилиндров среднего давления, работающих синхронно. Третье — давление. Чем оно выше, тем лучше КПД. Да, там растет кислородная эрозия, но это лечится разными ухищрениями. Например, если мне память не изменяет, гидразин хорошо связывает растворенный кислород без образования солей.

— Гидразин? — переспросил Шухов.

— Эн-два-Аш-четыре. — улыбнулся я. — Кажется так. Поставить какой-нибудь барботажный деаэратор и этой химии в воду бахнуть. По расчетам — пятьдесят — шестьдесят бар выжмем.

— Барботажный деаэратор — это как? — спросил Бари.

— Бак с водой. В нем внизу трубки с отверстиями. Через них продувается пар. Пар связывает и уносит растворенные газы. Конструкция простейшая. Где-то читал про нее. Надо только подобрать режимы, чтобы пара много не тратить. Или даже направлять его потом в конденсатор.

— А гидразина много надо? — поинтересовался Нобель, глазки которого уже заблестели предвкушением. Понятное дело, не водой единой трудности множились у паровых машин высокого давления, но она была ключевой проблемой. Фундаментальной.

— Понятия не имею. — ответил я. — Надо проверять. По идее совсем чуть-чуть.

На самом деле я знал ответ.

Просто помнил по странному стечению обстоятельств. Еще с училища. Зачем? Как? Почему? Да черт его знает? Отложилось в голове и все тут. Но говорить это сейчас было бы неосмотрительно. Достаточно нарезать направление и рабочую идею. Дальше уже сами. Благо, что там пару месяцев экспериментов максимум.

— Дальше… Так. Что еще? Подшипники. Паровые машины работают на достаточно скромных оборотах, и баббитовые вкладыши изрядно им портят жизнь. Поэтому везде, где только можно, надо поставить подшипники качения. Где-то шариковые, а где-то и роликовые.

— А роликовые бывают?

— Корабль на волоке как перекатывали? Бревно подкладывали и по нему катили. Чем вам не роликовые подшипники качения? Выпускают ли их где-то в современном виде — увольте. Не отвечу. Это нужно быть погруженным в номенклатуру товаров по всей Европе. Детально. Да-с. Еще нужна теплоизоляция. Но я ей уже занимаюсь — опыты ставлю.

Нобель и Бари кивали.

Шухов уже не делал пометки — он писал. Быстро, мелко, покрывая лист за листом.

— Большая часть из того, что вы нам сейчас рассказали просто. Я бы даже сказал обыденно. Почему же так не делают?

— Потому что все смотрят на соседа, — улыбнулся я. — А сосед смотрит на них. Вот и ходят по кругу.

Бари рассмеялся.

Да и Нобель с Шуховым заулыбались.

— Георгий Александрович, вы сейчас описали половину инженерного мира. — заметил Александр.

— Я описал весь чиновный мир, Александр Вениаминович. Инженерный — лишь его часть и жертва… Но и это все, господа, — вчерашний день. Даже улучшенная поршневая машина — тупик, пусть и далекий. Будущее флота — паровая турбина.

— Парсонс? — быстро спросил Шухов.

— Парсонс. — кивнул я. — А еще Кларк и Лаваль. Пока они крутят электрогенераторы. Но это пока. Подумайте сами — у них нет возвратно-поступательного движения. Чистое вращение. КПД выше. Ресурс не сопоставимый. Паровая машина в отдельных случаях будет интереснее. Факт. Например, на паровозе, особенно в горах или на дорожной технике из-за специфики ее тяги и возможности топиться даже коровьими лепешками. Но корабельное будущее не за ней. У турбины же пока две беды. Первое — слишком большие обороты и нужна зубчатая передача, что станет сжирать КПД и не так уж и проста. Второе — паровая турбина имеет более высокий КПД на определенном режиме, если выйти из него, например, двигаться экономичным ходом — может и паровой машине уступить, притом заметно. Но будьте уверены — лет через пятнадцать-двадцать она выдавит паровые машины с военного флота.

Стало тихо.

Нобель смотрел на меня со странным выражением.

— Вы так уверенно говорите о будущем, — наконец, произнес он.

— Будущее, Эммануил Людвигович, вычисляется. Как орбита кометы. Берете тенденцию за тридцать лет и продолжаете линейку. Делая отсечки физических и прочих ограничений. Ошибетесь в годах — не ошибетесь в направлении. Сами посмотрите — с ростом мощности паровых машин увеличиваются и их размеры. И нетрудно посчитать, что при мощности в тридцать-сорок тысяч лошадей на агрегат они окажутся столь велики, что их будет ровным счетом некуда поставить. А паровые турбины масштабируются удобнее.

— И куда такие мощности? — удивился Бари.

— Главные силы флота увеличиваются в водоизмещении и, параллельно с этим, увеличивают свои скорости. Не удивлюсь, если лет через тридцать — сорок вполне обыденными окажутся корабли с силовой установкой в сто — сто двадцать тысяч лошадей. Здесь как раз все линейно пока.

Эти трое переглянулись.

Я же продолжил.

— Хотя, признаюсь, — я позволил себе первую за вечер настоящую улыбку, — сердцем я не с турбинами. Сердцем я с тяжелыми нефтяными двигателями внутреннего сгорания.

— Вы про машину Акройд-Стюарта? Мне говорили, вы выписали десяток от Хорнсби. — оживился Нобель так, что чуть кофе не расплескал.

— Выписал. И мы с Костовичем их уже разобрали до винтика. Знатные машинки. Калильная головка, впрыск на сжатии, никакого электрического зажигания, никакого карбюратора. Жрет, что дают. Даже растительное масло. А главное — мысль верная. Магистрально верная. Если эту схему растить — поднимать сжатие, улучшать впрыск — то однажды мы получим двигатель, где топливо будет вспыхивать от одного лишь сжатия воздуха. Без калильной головки вовсе. И вот такие двигатели, только большие, как мне кажется, дадут самый высокий КПД морского движения из всех возможных.

— В далеком будущем? — спросил Бари.

— Все зависит от нас, — подмигнул я. — Впрочем, эти малые нефтяные двигатели хороши уже сейчас.

— Чем же? — спросил Бари. — Для корабля они слабы.

— Смотря для чего. На корабли не помешали бы такие двигатели в качестве стояночных генераторов электричества. Чтобы котлы не терзать лишний раз. Да и запускать котлы с их помощью будет намного проще. Впрочем, тут уже дело совсем не в кораблях.

Эти трое снова переглянулись.

Я же встал и прошелся. Меня, что называется, повело — и я уже не сдерживался.

— Господа, что есть главная машина России? Не паровоз. Не пароход. Лошадь. Двадцать пять миллионов лошадей. Каждая жрет — хоть работает, хоть стоит. Каждая пашет десятину в день, если бог даст. А теперь представьте машину. Простую, как топор. Один горизонтальный цилиндр, двухтактный, калильный. Десять-двадцать сил. Один большой маховик. Никакого магнето, никакого карбюратора. Запуск — лампой или в костре разогрел головку, качнул маховик, пошла. Топливо — любое. От сырой нефти до растительного масла и отработанного машинного масла. Клепанные железные колеса. И плуг сзади.

— Как паровой трактор? — неуверенно спросил Бари.

— Да. Их нам тоже, кстати, нужно делать. У нас масса мест, где дрова и уголь будут еще долго доступнее жидкого топлива. Впрочем, неважно. Главное — такой трактор сделать максимально простым и неприхотливым. Чтобы мужик после коротких курсов мог управиться.

Я обернулся.

Нобель сидел, подавшись вперед всем корпусом, и глаза у него горели. Вот прямо горели — я такие глаза видел у него на портретах в учебниках, только там не понимал, отчего.

— Сколько? — хрипло спросил он. — Сколько такая машина может стоить?

— Максимально дешево. Поэтому ее нужно делать по уму, миллионной серией, с обширным применением литья и штамповки, сварки.

— Сварка дает трещины, — заметил Бари.

— Применять, где можно. И отрабатывать, чтобы не давала. Главное — просто, надежно и предельно дешево. В цену три-пяти коней. Ну шести.

— Артели нужны, — быстро сказал Бари. — Мужик в одиночку не купит. Испугается. Дорого и непривычно. А артель, десять дворов вскладчину, можно уговорить. Мы так молотилки продавали в Америке.

— Прокат! — подхватил Нобель. — Не продавать даже, а давать в наем на пахоту, с машинистом! С молотилками, плугами и прочим. Как молотильные обозы! И топливо наше, и машина наша, и ремонт наш…

— Плуг надо особый, — Шухов уже чертил что-то на обороте котельного листа. — Обычный конный не годится, слаб. И сцепка… сцепку надо с пружиной, чтобы на камне не ломало лемех, а поднимало…

— Учебные курсы при заводе, — бормотал Бари, строча в блокноте. — Готовить машинистов из мужиков. Полгода…

Я смотрел на них и понимал, что холодная маска, с которой я начинал этот разговор, куда-то делась. Совсем. Мы уже час галдели, перебивая друг друга, как студенты. Шухов чертил. Бари считал. Нобель мечтал вслух — и мечтал, черт возьми, дельно.

И вот тут Эммануил вдруг остановился, заметив мой оценивающий взгляд. Отложил чашку. И сказал тихо, без всякой коммерции в голосе:

— Георгий Александрович. Я знаю, что вам наговорили всякого обо мне и моей семье. Не хочу даже знать кто. Скажу одно. Если мне укажут, кто из родичей дает деньги врагам России, я сам его приволоку в околоток. Меня совсем недавно уговаривали продать нефтяные дела Ротшильдам и уехать. Я отказался. Потому что это — моя страна и мое дело.

Помолчали.

— Но вас ведь что-то раздражает в России? — спросил я.

— Хотите начистоту? Раздражает. Меня просто бесит, когда гениальный инженер, — он кивнул на Шухова, — десять лет не может пробить проект, потому что какому-то чиновнику, не будем называть имен, лень читать. Меня раздражает, когда наша страна ввозит машины из Германии, Франции и Англии, в то время как мы можем их вполне производить сами. Но нельзя, понимаете? Нельзя. Кто-то уже договорился и считает, что французские машины важнее. И хоть трава не расти! Меня бесит, когда талант и инициатива — обуза, а неприметность и усидчивость — добродетель. Вот мой враг. Но никак не Россия.

Я промолчал.

Думал.

В принципе, это укладывалось в ту картину, которая формировалась перед революцией. Ибо и сейчас было хорошо видно — страна целенаправленно подмораживалась на уровне государственной политики. Оттого все и становилось раком, замирая в благоговейном покое.

Умирая.

Лишь тихо было. Лишь бы покойно…

Нобель и Бари смотрели спокойно и внимательно. Видимо, ради этого крика души они и шли. А я молчал. Думал.

Наконец, Шухов отложил блокнот и тихо спросил:

— А чего хотите вы, Георгий Александрович? Вы ведь как вернулись с Кавказа, никак не обретете покоя. Рветесь. Это все видят. Но никто не понимает.

Я посмотрел на него.

Усталые глаза.

Он, как и я, много работал. Это чувствовалось. Я еще там, в прошлой жизни, наловчился это примечать, так как не любил тунеядцев. Глаза это выдавали. Всегда.

— Я, Владимир Григорьевич, хочу вернуть России величие. Не парадное с хоругвями и балами. Нет. От этого «хруста французской булки» меня тошнит. Настоящее величие. Чтобы страна, как при Петре, строила корабли, промышленные предприятия, дороги, каналы, города… Чтобы инженер у нас стоял выше камергера, а завод — выше салона. Чтобы мужик пахал на моторе, ел досыта, а его сын шел не в кабак, а в училище или даже институт. Чтобы всякий, кто нам мешает, хоть из Лондона, хоть из собственного министерства, был наказан. Сурово. Без оглядки на чины и родственные связи. Вот и вся моя программа. Величие через разум, труд и прагматику.

— Я в этой программе, — сказал Нобель. — Целиком.

— И я, — сказал Бари.

Шухов ничего не сказал. Он просто пододвинул ко мне блокнот, на котором успел набросать компоновочный эскиз трактора.

И это было убедительнее любых слов…

Мы сидели еще долго — до самого вечера.

Когда за ними закрылась дверь, я постоял немного посреди гостиной. Потом прошел в кабинет, отпер ящик и достал тот самый блокнот. Особый. Нашел нужную страницу. «Нобель Э. Л.».

Подержал карандаш над строчкой.

И аккуратно, в один прием, вычеркнул. А рядом, на полях, написал: «Наш. Проверять делом».

Лианозову же, шельме, решил при встрече поставить ящик коньяка. Заслужил. Армянского толкового пока не делали. Пусть давиться французским.

— Ну и как вам? — спросил Бари, когда экипаж застучал по набережной.

— Мне говорили — дикий князь, — задумчиво произнес Нобель. — Стрельба, скандалы, поэтессы. А я словно сам с собой разговаривал.

— Прямоточная машина с гидразином, — невпопад отозвался Шухов, глядя в окно.

— И трактор, — добавил Бари. — Эммануил Людвигович, вы понимаете, что если эта машина пойдет…

— Понимаю, — перебил его Нобель. — Мы там и без всякого трактора наговорили на несколько золотых Эверестов…