В Тулу мы въехали в третьем часу.

Первый городской светофор поймал нас на длинном красном, и я полез в телефон. Бабушка сидела тихо, держала на коленях пакет с тапочками и смотрела в окно на пятиэтажки. За всю трассу она произнесла фраз пять, и все пять сводились к одному — веди, не отвлекайся, я в порядке. В порядке она не была, это мы оба понимали и вслух не обсуждали.

Поиск выдал десяток платных клиник с кардиологией. Сайты у всех одинаковые: белые халаты, улыбки в тридцать два зуба, «индивидуальный подход» жирным шрифтом. Витрину я пролистывал не читая и сразу открывал вкладку «Наши врачи». Вот там начиналась польза — фамилии, стаж, категория, где учились. В третьей по счёту клинике нашлась кардиолог Соломатина Вера Леонидовна, высшая категория, в профессии с девяносто восьмого года. Человек, который двадцать восемь лет слушает чужие сердца, повидал всё, что эти сердца умеют вытворять. Её я и выбрал.

По ходу дела я поймал себя за руку. Выбирал я быстро, по цифрам, срезая упаковку — этим же манером я в прошлой жизни отбирал аудиторов под сделку, от которой зависел завод на пять тысяч человек. Теперь главный тендер моей жизни назывался «куда везти бабушку». Растём, Геннадий Дмитриевич. Вверх ли — вопрос открытый, но растём.

Светофор мигнул зелёным. Бабушка молчала, и от этого молчания я давил газ сильнее, чем требовали знаки.

Звонил я с громкой связи, не съезжая с проспекта.

— Кадриоцентр, добрый день, — отозвался молодой заученный голос. — Чем могу помочь?

— Добрый день. Мне нужна запись к кардиологу на сегодня. К Соломатиной Вере Леонидовне.

— На сегодня, к сожалению, никак. Ближайшее окно — среда, десять сорок.

— Подскажите, как вас зовут?

— Ольга.

— Ольга, теперь послушайте меня, я коротко. Я везу к вам пожилую женщину, ей за семьдесят. Давление сто девяносто шесть на сто четыре. Мерил сам, дважды, на обеих руках, разница в пределах погрешности. Мы будем у вашего крыльца минут через десять. Запись мне не нужна, расписание я уважаю. Прошу одного: пусть на неё посмотрит любой дежурный врач. Дальше пусть решает он.

В трубке стало тихо. Потом заклацала клавиатура.

— Подъезжайте. У Веры Леонидовны как окошко будет — она спустится. Возьмите паспорт. Примет дежурный кардиолог.

— Уже везу. Спасибо, Ольга, вы очень помогли.

Я нажал отбой большим пальцем, не отрывая глаз от дороги, и только на следующем перекрёстке сообразил, каким голосом всё это проговорил. Голос был старый, из прежней жизни. Он звучал вежливо и негромко и не оставлял собеседнику развилок. Я разговаривал им с советами директоров, с людьми, чья подпись двигала суммы в девять нулей, и он ни разу меня не подвёл. Сегодня им пробили окно в четырнадцать тридцать у тульского кардиолога. Занятие для инструмента мелковатое, зато дело, ради которого он сегодня работал, было покрупнее всего, что я им делал раньше.

— Неловко-то как, — сказала бабушка, не поворачиваясь от окна. — Люди по записи сидят, ждут своей очереди. А мы поперёк, как начальство какое.

— Бабуль, у них дежурный для того и заведён. Его работа в этом и состоит: смотреть тех, кому до среды не дотерпеть. Да и клиника же платная. В районной сказали бы, что нужно скорую вызвать да и все. А приедет ли она — тот еще вопрос.

Она обдумывала это примерно километр, потом вздохнула и перехватила пакет с тапочками поудобнее.

— Уговорил. Переговорщик.

Лере я написал на последнем светофоре, пока держали красный: бабушке нехорошо, везу в Тулу к врачу, подробности потом. Телефон звякнул раньше, чем дали зелёный. «Держи в курсе. Жду». Расспросы она отложила на потом, потому что человек за рулём и с такой новостью в голове отвечать на вопросы всё равно не станет. Понимать это надо уметь, и она умела.

* * *

Клиника занимала первый этаж нового кирпичного дома. К дверям вёл пологий пандус с поручнем, а вывеску повесили синим по белому, без золота и вензелей, и это мне понравилось: заведения, которые тратятся на золото на фасаде, обычно экономят на врачах внутри. Я припарковался у входа, обошёл машину, открыл бабушке дверь и повёл её к крыльцу. Она держалась за мой рукав двумя руками.

В регистратуре нас ждали. Договор, согласия на всё подряд — бабушка подписывала медленно, выводя каждую букву, и всякий раз проверяла глазами, туда ли ставит. Ольга ждала и потом приняла документы без единого вопроса и этим окончательно закрепила за собой звание человека дня.

Дежурного ждать не пришлось, из холла нас забрали минуты через три.

Врач оказался молодым, лет тридцати, с аккуратной бородкой и спокойными руками. Померил сам: сто восемьдесят восемь на сто. Спросил, что она принимает. Я выложил пакет, в который дома сгрёб всю её аптеку, и отдельно назвал Микардис. Он кивнул своим мыслям, отметил что-то в планшете и выписал направления — кардиограмма, кровь из вены, УЗИ сердца и ещё что-то по мелочи. Предложил кресло на колёсиках. Бабушка посмотрела на кресло, и начала протестовать.

— Своими ногами дойду. Не хватало, чтоб меня катали, как тележку в магазине.

— Бабуль, идти далеко, тебе беречься нужно, а так сейчас санитар с ветерком доставит, а я буду тут, не далеко. Давай, усаживайся.

Она посмотрела на меня с укоризной, но потом кивнула и согласилась. Сил сопротивляться у нее небыло.

Её увезли по коридору, и началась моя любимая часть — ждать.

Народу в коридоре сидело немного, человек шесть, и почти каждый фонил ожиданием плохих новостей. Серая дымка, ледяные прожилки, у мужчины напротив по краю уже проступало мокрое железо. Чужих страхов мне сегодня хватало со своим в придачу. Я прикрылся, насколько умею, взял в автомате кофе и сорок минут изучал стаканчик, стенд «Профилактика инсульта» и собственные кроссовки в бахилах. Кофе, кстати, оказался приличный. Жизнь вообще любит подсовывать мелкие удобства в самые неподходящие моменты.

Бабушку между кабинетами выпускали в коридор, и она каждый раз находила, о чём переживать, кроме сердца.

— Халат казённый выдали, а у меня кофта своя, синяя, в пакете. Скажи им.

— Скажу.

— И карамельки в машине остались. Я ж врача угостить хотела, а сижу с пустыми руками, как побирушка.

— Принесу твои карамельки. Всё принесу.

Через несколько минут в коридор вышел терапевт с распечатками.

— Картина в целом возрастная, — сказал он, листая листы. — Гипертонический кризис на фоне сильного стресса. Она у вас перенесла что-то тяжёлое в последние дни?

— Перенесла.

— Вот и результат. Прокапаем, понаблюдаем денька три-четыре, подкорректируем терапию. В её возрасте, к сожалению, штатная история.

Я выдохнул. Три-четыре дня укладывались в голове легко, обозримо и почти хорошо. Я уже прикидывал, что в среду привезу ей домашний халат и черешни с рынка, — и тут в конце коридора появилась Соломатина. Шла она быстро, с распечаткой в руке, и походка у неё была рабочая, без светских скоростей. Хорошие новости так не носят.

Вера Леонидовна, как гласил бейджик, оказалась невысокой сухощавой женщиной за пятьдесят, очки подняты на волосы. Она поздоровалась, глянула на терапевта, и того сдуло.

— Вы внук?

— Внук.

— Пойдёмте, присядем.

Мы сели у окна. Она положила распечатку на колено и разгладила её ладонью, выигрывая себе секунду.

— Скажу осторожно, потому что пугать вас незачем, а врать тем более. На плёнке есть изменения, которые мне не нравятся. Кровь тоже не идеальная. Сложите это с давлением под двести — получается состояние, которое мы называем предынфарктным. Это ещё не инфаркт. Это его прихожая. Домой я её не отпущу. Минимум десять дней у нас: капельницы, монитор, полный покой. Дальше будем смотреть.

Терапевт со своими «тремя-четырьмя деньками» успел подарить мне целую спокойную среду с черешней. Соломатина забрала подарок обратно за десять секунд. Холод из пятницы вернулся на место под рёбра, и я отметил, что выдыхать сегодня начал рановато. Планировщик из меня в эти дни работал так себе.

— Понял вас. Одноместная палата есть?

— Есть, с окном в парк.

— Берём. Лечащим врачом будете вы?

— Я.

— Что привезти? Лекарства, бельё — назовите список, к вечеру всё будет.

— Ничего не нужно. — Она впервые улыбнулась. — У нас всё своё, до тапочек. Привозите ей настроение, вот его в нашей аптеке нет. И то, лучше даже не завтра, а в воскресенье.

— Тогда просьба. — Я продиктовал номер. — Пусть мне звонят. Сегодня вечером, как она устроится, и дальше хотя бы два раза в день. Любые новости, хорошие тоже. В любое время суток.

— Дежурная сестра будет звонить. — Она вбила номер в телефон и подняла на меня глаза. — И вы сами выдохните. Привезли вовремя, а это в нашем деле половина успеха.

На ресепшене мне посчитали десять дней с палатой. Сумма вышла серьёзная, и я заплатил её с лёгким сердцем. Редкое сочетание, надо запомнить.

* * *

Палата бабушке досталась на третьем этаже, окном на старые тополя. Она сидела на кровати поверх одеяла, уже в своей синей кофте — казённый халат она отвоевала обратно в пакет ещё на этапе УЗИ. Васильковый платок лежал на тумбочке рядом с очками, наготове.

— Ну всё, езжай, — велела она. — Расселся. Тебе пилить два часа с лишним, а время вон какое.

— Пять минут посижу.

— Пять минут, и всё. — Она помолчала, глядя на тополя. — Маркиза не забудь покормить. Цветы полей. Герань особенно, она сохнет мигом.

— Бабуль. Кот, герань, огурцы. Всё запомнил. В воскресенье приедем с Лерой, привезём, чего закажешь.

— С Лерой? — Она выпрямилась, и в голосе появилась жизнь. — Вот это дело. Только скажи ей, пусть не готовит ничего, у неё работа. А то знаю я вас.

— Скажу.

Бабушка почти улыбнулась.

Карамельки я ей принёс перед самым уходом — сходил на парковку и вернулся. Кулёк она приняла обеими руками и сразу успокоилась: теперь было чем угощать медицину.

В её матрицу я так и не посмотрел. Мог — расстояние позволяло, Барон остался дома. Я не стал. Что живёт у человека под спокойным лицом в первый больничный вечер, я догадывался без всякой подсветки. Ей сейчас требовался внук, который скажет «до воскресенья» и выйдет, ничего не уронив. Такого внука я и изображал до самого лифта, а в лифте перестал.

* * *

Домой я добрался в десятом часу. Барон встретил меня в прихожей первым, ткнулся лбом в колено и провёл в кухню, как конвоир. Рядом с ним интерфейс погас до белой тишины, и Леру я видел обычными глазами: усталую, собранную, с чашкой остывшего чая. Ей хватило одного взгляда на меня.

— Ужин греть?

— Грей. Поужинаешь со мной?

— Конечно. Ждала тебя.

Я рассказал всё по порядку. Утренний звонок и четыре слова в трубке. Гостевую чашку со следом помады. Тонометр с его цифрами, дорогу, Соломатину, десять дней. Лера слушала молча и вопросы приберегала, только чай у неё остыл окончательно.

— Так, подожди. — Она отставила чашку. — Что за женщина к ней приезжала?

— Бывшая невеста Викторова. Того бизнесмена, который утонул. Я рассказывал.

— Помню я, что рассказывал. — Она нахмурилась. — Это которая с ним была там, на островах?

— Она.

— И что ей понадобилось от Зинаиды Павловны через почти год?

— Суд идёт, Викторова признают умершим. Признают — откроется наследство, а наследница у него одна. Вот и приехала прощупать почву. Наговорила пожилой женщине про людей, которые придут с бумагами, велела ничего не подписывать и звонить ей. Заботливая.

— И после этой заботы у бабушки двести давления. — Лера встала, прошлась до окна и обратно. Пальцы её на ходу крутили чайную ложку, и ложка мелькала, как спица. — Знаешь, я в бизнесе всякое видела. Но приехать к одинокому пожилому человеку, напеть про наследство и уехать на каблуках — это отдельный жанр.

— Бабушка её, между прочим, раскусила за один чай.

— Умница она. — Лера села обратно. — Ладно, эмоции в сторону, ей от них не полегчает. Рассказывай по делу: куда положили, кто её ведёт?

— Частная клиника недалеко от центра. Ведёт Соломатина Вера Леонидовна, кардиолог, в профессии с девяносто восьмого года. Я её и выбирал, ещё на подъезде к Туле, по стажу выбирал, а не по картинкам на сайте. Палата одноместная, окно в парк. И я договорился, чтобы дежурная сестра звонила мне как минимум два раза в день в любое время, если что-то пойдёт не так.

— Оплатил?

— Да целиком, все десять дней вместе с палатой.

Лера кивнула и посидела молча, глядя мимо меня в тёмное окно. Ложка в её пальцах наконец успокоилась.

— Тогда следующий вопрос, и он у меня главный. Что ей туда нужно по-человечески? Не по медицинской части, а просто — чем ей там себя занимать десять дней подряд.

— Врач сказала, у них всё своё, вплоть до тапочек. Просила привозить настроение, его в аптеке не выдают.

— Вот настроение — это уже по моей части. — Она положила ложку на стол и взялась за телефон, набирая себе заметку большим пальцем. — В воскресенье еду с тобой, и тут даже не начинай.

— Я и не собирался. Наоборот даже.

— Сварю бульон, нормальный, на кости, потому что больничную еду я себе представляю.

— Лер, ничего не нужно, там частная клиника, кормят хорошо.

Она задумалась.

— Тогда кружку возьмём человеческую, а то у них там или пластик, или эмаль щербатая. Что она любит из сладкого?

— «Коровку». Только приготовься заранее: она обязательно ворчать будет, что ты зря возилась и что у неё всё есть.

— Пусть ворчит на здоровье, я не обижусь. Завтра «Коровку» купить нужно будет.

Она подвинула ко мне тарелку, разогретую уже по второму разу, и подпёрла щёку ладонью.

— Слушай, у меня мысль. Выпишут её — давай заберём сюда. Комната внизу пустует, там и санузел рядом, и лестница не нужна. Пожила бы у нас, окрепла, откормили бы её по-человечески. Я совершенно серьёзно предлагаю.

Я положил вилку. Отвечать надо было честно, а честный ответ у меня был готов ещё до конца её фразы.

— Не поедет она, Лер. Её из Дубков можно вывезти разве что вместе с домом и огородом, а Маркиза придётся везти отдельным рейсом. Я её сегодня в больницу уговаривал минут двадцать, а это, между прочим, десять дней, а не переезд навсегда. Дом её и держит на свете. Забери её оттуда — и через неделю она завянет хуже своей герани.

— Понимаю. — Она вздохнула. — Значит, будем ездить к дому. Ешь, остыло уже дважды.

В одиннадцатом часу позвонила дежурная сестра: устроилась, поужинала, давление сто шестьдесят два, снижаем плавно, сейчас спит. Я сказал спасибо, положил телефон экраном вниз и впервые за день поел по-человечески.

* * *

В субботу без пяти восемь у ворот коротко посигналила «Газель».

Толян сидел за рулём в рабочей куртке, у окна Мишка, а между ними Никита — зажатый с двух сторон и по этому поводу очень серьёзный. В кузове лежали сваренные секции, стянутые ремнями, поверх них мои отобранные доски и ящик с крепежом.

— Принимай технику. — Толян спрыгнул с подножки и потянулся. — Ехали, между прочим, с образовательной программой. Мишка всю дорогу объяснял Никите, как надо обращаться с инструментом. Никита всю дорогу молчал. Я считаю, педагогика состоялась.

— Он не молчал, он вникал, — сказал деловито Мишка.

— Вникал он. Ты бы себя послушал со стороны, я чуть в кювет не ушёл от твоих лекций.

Разгружали вчетвером. Секции из профильной трубы весили немало, и углы врезались в ладони даже через перчатки. Никита хватался за самый тяжёлый край раньше всех — зарабатывал место в бригаде. Точку под вольер мы разметили заранее, в дальнем углу двора между сосной и забором. Тень туда приходит после полудня.

Барон принял в стройке живейшее участие. Обнюхал персонально каждую доску, одобрил ящик с саморезами, а потом улёгся точно на натянутый разметочный шнур. Я его сдвинул. Он перешёл и лёг на рулетку. Чутьё на самое нужное место у этого пса инженерное, хоть в отдел планирования бери.

— Слушай, а он в курсе вообще, что это ему строят? — спросил Мишка, доставая рулетку из-под собачьего бока.

— Он в курсе, что происходит интересное, — сказал я. — Остальное узнает при заселении.

— Да всё он понимает, — Толян распустил ремни на секциях. — Он у нас технический надзор. Палыч наш дворовый. Палыч, правда, рулетку не прячет.

Ямы под стойки прошли садовым буром, Никита докапывал и трамбовал. На первой же секции случился спор про уровень.

— Да ровно стоит. — Мишка отступил на шаг и прищурился. — По глазу видно.

— По глазу у него видно. — Толян приложил уровень, и пузырёк уехал к краю. — Вот твой глаз, любуйся. По глазу будешь дома полки вешать. А тут объект, и заказчик вон лежит, приёмку никто не отменял.

— Так он же не пожалуется.

— Он не пожалуется, он не заселится. И будешь потом шефу объяснять, почему Барон апартаменты стороной обходит.

Стойку переставили. Я работал и большей частью молчал. Руки жили здесь, держали щиты, подавали ключи и придерживали доски под рез, а голова сидела в Туле, в палате с тополями, и возвращалась только на команды «держи» и «подай». Толян это, разумеется, заметил ещё на разгрузке. Расспрашивать не стал, зато с утра держал меня в работе плотно, будто у него в блокноте была расписана моя занятость по минутам.

— Держи вот тут и не отпускай, — говорил он, подсовывая мне очередной щит. — Отпустишь — придавит обоих, а мне потом бумаги оформлять.

Около одиннадцати позвонила дежурная сестра: Зинаида Павловна под наблюдением, спала хорошо, давление сто пятьдесят два на девяносто, капаем по схеме. Я поблагодарил и постоял с телефоном у забора чуть дольше, чем требовал разговор. Сосны шумели, за спиной визжал шуруповёрт.

Толян слышал мой разговор, но снова ничего не сказал.

Только к обеду выдал мне под персональную ответственность самый кривой участок настила, где доски приходилось подгонять по месту, и я час занимался исключительно миллиметрами. Умнее любой психотерапии, и главное — бесплатно.

Обедали во дворе, у мангала. Крылья с вечера замариновала Лера, еще до моего приезда, невзирая на мой героический план накормить бригаду бутербродами, и мне осталось их только не сжечь. Справился на четвёрку с минусом: два крайних вышли угольками, и я списал их в невозвратные потери, пока никто не видел.

Лера вынесла хлеб, овощи, кувшин лимонада и стопку салфеток, посидела с нами полчаса. Оглядела стройплощадку с видом приёмщика от инвестора.

— Отдельный вход, настил из дерева, вид на сосны, — перечислила она. — У меня знакомая в Москве студию снимает хуже этого, и не жалуется. Ген, а ты уверен, что собаку туда пускать надо? Может, сразу на аренду выставим.

— Он платить будет охраной, — сказал Толян.

Никита при Лере ел аккуратно, держал локти по стойке смирно и отвечал полными предложениями. За весь обед сказал слов двадцать, из них половина «спасибо».

— Завтра на рассвете на Оку, — объявил Толян чуть позже, обгладывая крыло. — Телефон выключаю с вечера, предупреждаю официально. Сломается что — чините сами, я на связи с лещами.

— А если лещи не клюнут? — спросил Мишка.

— Тогда я на связи с термосом. Тоже уважаемый собеседник.

К семи вечера вольер стоял: настил из сороковки, глухие щиты с ветреной стороны, сетка на солнечную. Толян лично подёргал каждую доску и удовлетворенно кивнул.

Барона запустили внутрь всем составом приёмной комиссии. Он обошёл периметр, обнюхал углы, потоптался, посмотрел на нас сквозь сетку. Потом вышел и лёг у крыльца, к людям.

— Логично, — сказал Толян. — Я бы тоже так. Жилплощадь принял, прописываться отказался.

Вечером сестра позвонила второй раз: сто сорок два на восемьдесят восемь, поужинала, ворчала на кашу.

— Ворчала — это как понимать? — спросил я.

— Как хороший знак, — сестра засмеялась. — Пока пациент ругает кашу, пациент идёт на поправку. Проверено поколениями.

Спина у меня к ночи гудела честным рабочим гудом, и это было лучшее моё ощущение за последние два дня.