Выехали мы в воскресенье в начале десятого. Лера везла банку бульона, укутанную в полотенце, пакет «Коровки», кружку в горошек и журнал с кроссвордами — «нормальную кружку, человеческую, а больничные я знаю». По дороге она выспрашивала подробности: какой этаж, что видно из окна, как зовут врача, строгая ли. Я отвечал и отмечал про себя, что дорога до Тулы у меня вторая за три дня, а едется совсем иначе. В пятницу я гнал и торговался со временем. Сегодня мы ехали в гости.

Бабушка ждала нас при параде. Васильковый платок повязан по-праздничному, кровать заправлена, сама на стуле у окна, спина прямая. Лицо ожило, и глядела она в полную силу.

Я позволил себе один короткий взгляд в её матрицу, только проверить. Ледяные иглы ушли. Серая дымка осталась, но истончилась до паутинки, и сквозь неё тёк навстречу нам ясный тёплый янтарь. На языке стало сладко. Дальше я смотрел обычными глазами — на сегодня мне хватало.

— Сто тридцать восемь утром, — доложила она вместо здравствуйте. — Врач сказал, динамика. Слово-то какое. У нас раньше говорили «полегчало».

Лера достала банку, ещё тёплую, и налила бульон в привезённую кружку. Бабушка попробовала и замолчала на две ложки.

— С душой варено, — вынесла она вердикт. — Кто учил?

— Никто. — Лера села рядом. — Сама, по наитию.

— Врёшь, поди. По наитию так не выходит. — Бабушка отпила ещё. — Ладно. Ты мне вот что скажи, дочка. Огурцы солить умеешь?

— Не умею.

— Вот. — Она подняла указательный палец. — А у меня рассол особый, со смородиновым листом, меня свекровь учила. Передать некому было.

— Передавайте, — сказала Лера. — Я запомню.

Дальше они минут двадцать разговаривали про рассол, про хлопок, про Наманган и про то, почему магазинные огурцы «пластмассовые». Перебивали друг друга и взмахивали руками. Я сидел на подоконнике тихо, меня не спрашивали, и лучшего места на это воскресенье у меня не нашлось бы при всём желании.

Из этих двух женщин одна знала обо мне всё, вплоть до дна Индийского океана, и ради второй звала меня Геной. Вторая любила меня, не зная главного. Обе при этом на полном серьёзе спорили о смородиновом листе, и спор этот был лучшим, что я слышал за неделю.

Отдельным пунктом я отметил другое. За весь час бабушка ни разу не запнулась на моём имени. Гена — и точка, без пауз, без косых взглядов, хотя в палате сидел человек, от которого прятали главную тайну этой семьи. Конспиратор из неё вышел покрепче меня. А ведь её никто не учил, даже курса молодого бойца не читали.

Пожаловаться она, впрочем, успела по всем статьям: на капельницу, под которой «лежи час, руку не согни, весь потолок выучила», на кашу, в которой соли жалеют, будто она по талонам, на медбрата-мальчика, которому «уроки делать, а он мне про режим», и заодно на телевизор, где всё время чужой сериал, а управление голосом и она не знает как переключить на другой канал. Я слушал и кивал. Ругается — живёт.

А потом дошло до главного, и голос у неё поменялся.

— Огурцы же там. — Она приподнялась на стуле. — Они ж ждать не будут. Два дня — и перерастут, вымахают с валенок размером, кому такие нужны. И герань. Маркизу то кушать положили, да и мышей он наловит, голодным не останется, а грядки сами за собой не поухаживают. Пропадёт огород, пока я тут потолок изучаю.

— Значит так. — Я дождался, пока она посмотрит на меня. — Мы сейчас от тебя поедем и заедем в Дубки. Всё польём, огурцы соберём, герань напоим. Прямо сегодня.

— Правда, что ль? — Она глянула на Леру, ища подтверждения у серьёзного человека.

— Правда, — сказала Лера. — У нас и планов других нет.

— Крюк ведь…

— Какой там крюк. Полчаса.

Бабушка помолчала для приличия секунды три и перешла на командный тон. Лейка за бочкой. Воду брать из бочки, она дождевая, отстоянная, колодезной холодной не поливать, погубишь всё. Огурцы снимать подряд, какие с палец и больше, сетка на гвозде в сенях. Маркизу горой не сыпать, а то морда в дверь не пролезет.

— В среду приеду один, — сказал я на прощание. — Чего привезти?

— Халат мой домашний, в шифоньере на второй полке. Очки запасные в комоде. И это… — Она замялась. — Соломатиной спасибо скажи от меня. Строгая, а карамельку взяла.

* * *

По грунтовке до Дубков я полз со скоростью пешехода, объезжая колдобины. Подвеска ещё помнила пятницу и имела право на претензии.

Маркиз вылетел из-под крыльца, стоило мне открыть калитку, и закружил у Лериных ног рыжими восьмёрками. В сенях стояли три миски, пустые, вода осталась только в одной.

Лера нашла в сенях свои резиновые сапоги и переобулась и пошла в огород. Я сходил к машине и вернулся в дом с прибором размером с ладонь. Детектор жучков я купил ещё зимой, когда проверял «Шкоду», и с тех пор он жил у меня в багажнике под запаской, тихий и ни разу больше не пригодившийся. Сегодня у него нашлась работа.

Логика была простая, и она мне не нравилась. Марго просидела в этой горнице час. В сени она выходила одна, «водички попить», и бабушка своими глазами видела, как её взгляд ходил по вешалке. Минуты без присмотра у неё были. Приезжала она нюхать, тут спору нет, но люди её выучки одним делом за поездку не ограничиваются: раз уж всё равно сидишь в чужом доме и осталась одна без присмотра, почему не спрятать жучок.

Детектор я включил и подождал, пока он прогреется. Штука размером с пачку сигарет, с антенной-хлыстиком и линейкой из шести светодиодов вдоль корпуса. Работает она грубо, ловит в своём диапазоне любые волны, от закладки до микроволновки, и вся точность зависит от того, насколько медленно ты водишь антенной. Я выкрутил чувствительность до предела и пошёл по горнице от двери, против часовой стрелки.

Начал с розеток. Потом отжал плечом от стены комод, чтобы добраться до плинтуса, и чуть не надорвался: за сорок лет он набился бельём до состояния сейфа. Снял по одной все фотографии в рамках, на которые она так старательно смотрела, и проверил каждую с изнанки, где картонка держится на гнутых гвоздиках. Опустился на колени и повёл антенной под столешницей, прошёл всю нижнюю плоскость и перекладины между ножками. Стул, на котором она сидела, перевернул и ощупал сиденье снизу, каждый шуруп пальцами. Дольше всего провозился на подоконнике: там между горшками и рамой у бабушки живёт целое хозяйство из спичечных коробков и катушек, а в таком хозяйстве спрятать можно что угодно.

Светодиоды не загорались. У телевизора один всё-таки моргнул, коротко, и меня повело так, что я задел плечом сервант, и посуда внутри звякнула. Я простоял над шкалой секунд десять, глядя на погасший огонёк. Потом обошёл телевизор и выдернул из-под него старый удлинитель. Наводка. Сердце после этого ещё минуты три колотилось вдвое чаще положенного и никаких доводов не слушало.

Сени я прошёл тем же порядком: вешалка, полка над умывальником, лавка у входа и щель между лавкой и стеной, куда рука пролезала с трудом.

В какой-то момент я поймал своё отражение в стекле серванта. Взрослый мужик посреди деревенской горницы водит рукой с прибором над головой, будто ловит единственную палку связи. Дима со своего бугра оценил бы, мы бы с ним поняли друг друга без слов. В окно было видно Леру на грядках, спиной ко мне, и заготовленная отговорка про проверку проводки мне так и не понадобилась.

Дом оказался чистый весь, от печки до сеней. Я вытащил из детектора батарейку, убрал его в карман и наконец выдохнул как следует, до самого дна. Приезжала смотреть и слушать, оставлять ничего не стала. Значит, пока верит бабушкиным сухим глазам больше, чем своему «сердце подсказывает». Пусть верит подольше.

Был и второй вывод, потише. Наёмный специалист, которого посылают в такой дом, без закладки не уезжает: ему потом отчитываться железом, слова к отчёту не подошьёшь. Закладки нет. Выходит, либо она ездила сама, никому не докладываясь, либо тех, кто её отправил, интересовала чистая психология: лица, паузы, дрогнет ли у старухи голос на слове «живой». Первый вариант нравился мне больше, только выбирать никто не предлагал.

Дальше я таскал воду. Лейка вмещала десять литров, грядки просили все сорок, и к четвёртой ходке от бочки мышцы напомнили, что вчера я строил вольер. Герань напоили отдельно, из ковшика, по инструкции.

Огурцов набрали полное ведро и ещё пакет сверху.

Мы закрыли дом. Я запер дверь, положил ключ на место под крыльцом и постоял немного. Дом стоял исправный: крыша зелёная, герань полита, кот на довольствии, огород собран. Хозяйку здесь ждали, и ждать, надеюсь, оставалось недолго.

— Салат вечером сделаю, — сказала Лера, пристраивая ведро в ногах у переднего сиденья. — Помидоры только купить и сметану.

Маркиз проводил нас до калитки и занял пост на крыльце — рыжим столбиком, по стойке «смирно». Я выехал на грунтовку и ещё раз посмотрел на него в зеркало.

* * *

Помидоры мы купили на трассе, у пожилой женщины с ведром и весами-безменом. Сметану взяли в магазине у поворота на посёлок, и в седьмом часу мы наконец въехали в свои ворота.

Барон ждал нас с внутренней стороны и провёл церемонию встречи по полному протоколу: обнюхал Леру, обнюхал меня, потом ведро с огурцами и отдельно пакет с помидорами.

Лера реквизировала мой фартук с «Диагностом», завязала его на себе в два оборота и раздала указания.

— Мой давай. — Мне вручили огурцы и кивнули на раковину. — Только по-человечески мой, с хвостиками разберись.

— Я вообще-то тут шеф-повар. Плов для узбекской делегации готовил, между прочим, если помнишь.

— Плов был в прошлой жизни. В этой ты моешь огурцы.

Знала бы она, насколько точно попала. Я засмеялся, открутил воду и занялся хвостиками.

Барон занял пост между холодильником и столом, откуда просматривались оба стратегических направления. Лера резала помидоры и грызла огурец, и хрустел он так, что пёс всякий раз вскидывал голову.

— Вот теперь я понимаю Зинаиду Павловну, — сказала она с набитым ртом. — Про пластмассу. Это же вообще другой продукт. Слушай, а давай огород заведем? Маленький. Грядки две.

— Можем. Только учти, огород — это как сервис. Открыть легко, закрыть невозможно. А вообще тогда лучше тепличку.

Лера всерьез задумалась.

Я домывал огурцы и чувствовал, как из меня выходят трое суток разом — от пятничной трассы до сегодняшней палаты. Плечи опустились на положенное им место, затылок перестал тянуть. Рядом с Бароном стояла белая тишина, в мойке шумела вода, за окном досыхал длинный июльский вечер. Я успел подумать, что таким и должно быть воскресенье, если делать его по уму.

Затишья этого хватило до девятого часа.

Телефон зазвонил, когда Лера домешивала сметану. На экране стояло «Ройтман». Я вытер руки и посмотрел на имя секунды две, прежде чем ответить. Каждый раз, когда Герман Аркадьевич беспокоил меня в выходной, после его звонков я подолгу не мог заснуть.

Я вышел с телефоном на террасу.

— Геннадий, добрый вечер. С воскресеньем поздравлять не буду, я вам его сейчас подпорчу. Хотя нет, вру, начну с новости, которая вам понравится. Наш общий знакомый в пятницу вечером подал заявление.

— Какой именно? У меня их развелось.

— Справедливое замечание. Дроздов. Складывает депутатские полномочия. Заявление уже в горсовете, завтра ему дадут ход. Официальная формулировка — состояние здоровья и необходимость посвятить себя семье.

— Семье, — повторил я. — Которая уехала от него с детьми и чемоданами.

— Формулировку сочинял, видимо, Мещеряков, а он в этом жанре мастер, ему за такие абзацы деньги платят. Правда в подобных бумагах не ночует, вы же понимаете. Суть в другом: мандата больше нет. А мандат, Геннадий, был последней крышей над этим человеком. Депутата трогать хлопотно — статус, согласования, лишний шум. С гражданином Дроздовым разговаривать будут уже без реверансов.

Я стоял на террасе и пробовал новость на вкус. Вкус был правильный. Статья Анны Игоревны с её шестью эпизодами и четырьмя сотнями тысяч просмотров, арест активов, мировое соглашение, теперь мандат — костяшки ложились одна за другой, в том порядке, в каком мы их и расставляли.

— Это закономерный итог, — сказал я. — После публикации и ареста вопрос был только в сроках.

— Я бы тоже так сформулировал. — Ройтман выдержал паузу, и в трубке скрипнуло его кресло. — И открыл бы себе что-нибудь игристое. Открыть мешает вторая новость, ради которой я, собственно, и порчу вам воскресенье. За последние двое суток прокуратура запросила из района старое дело о пожаре. О вашем пожаре, Геннадий. «Гена-Сервис».

Рука сама нашла перила, и я на них оперся. Пожар — это Лёха. Обгоревшая подсобка, закрытый гроб, Оля с Тёмой на руках у кладбищенской ограды и моё обещание, сказанное над плитой вполголоса. Об этом деле я думал так часто, что научился думать о нём коротко.

— Точно подняли? — спросил я, не веря услышанному.

— Точно, мне с канцелярии шепнули. Отказной материал по факту возгорания. Формально там до сих пор значится короткое замыкание. Затребовали всё: материалы проверки, пожарно-техническую экспертизу, отказное постановление, опросные листы. Полный комплект.

— Это как-то связывают с текущими эпизодами?

— В том и дело, что нет. Ни финансовую часть, ни развод никто не тронул. Из всей биографии Олега Константиновича кого-то заинтересовал один-единственный эпизод — ваш пожар. И вот деталь, ради которой я звоню в воскресенье, а не жду понедельника. Запрос пришёл сверху вниз. Область затребовала у района, коротко, со сроком в неделю. Понимаете разницу? Следователь на месте копает год, потом ещё полтора его бумаги ползут по инстанциям с сопроводиловками и напоминаниями, и до области доезжает хорошо если каждая третья. Здесь движение обратное. Из области спустили короткое «предоставить», и районные сейчас, в воскресенье, вместо шашлыков сшивают для кого-то дело. Такие бумаги сами не рождаются, Геннадий. Их заказывают.

— И кто заказал?

— Понятия не имею. Причём заметьте, неделю назад я бы себе такого ответа не позволил: у меня в этой области знакомых больше, чем родственников. Сегодня я успел позвонить двоим. Оба вежливо перевели разговор на рыбалку. — В трубке размеренно постукивало: дужка очков по столешнице, я не раз видел этот его жест в кабинете на Тверской. — Вы мне по этому пожару все, что было предоставили. Кое-что я нашел сам, мы сложили все это в отдельную папку, которую спрятали в сейф. Хотел выложить всё на стол в момент, который выберу сам. А теперь на мою подготовку заехал чужой кран и ворочает плиты, не спросив прораба. Вот эта чужая скорость меня и смущает. Человек, который так торопится, работает по собственному расписанию, и мы с вами в этом расписании пока не значимся.

— Я помню вашу формулу. Про незнакомцев и счёт.

— Рад, что прижилась, дарил от души. Тогда сложите всё, что у нас накопилось. Кто-то одним звонком снял осаду с вашей журналистки. Через пару дней у прокуратуры прорезалась прыть по Дроздову, которой я не заказывал. А сегодня выясняется, что этот же кто-то листает дело о пожаре почти двухлетней давности. Везения такой плотности за десять дней не бывает, а подписи нет ни под одним событием. Незнакомец играет всерьёз, Геннадий, и счёт у него, я полагаю, уже печатается. Отдыхайте, пока дают.

Он отключился, а я остался на террасе с тёплым телефоном в руке.

Сосны стояли тихие, от мангала ещё тянуло вчерашним дымком. Я перебрал фамилии, которые дотягивались до областной прокуратуры, и не скалдывалось. Кого бы я не примерял, никто не подходил целиком. Три случайности за десять дней складывались в одну фамилию, и фамилии этой я не знал. Сыщик из меня вечером воскресенья был, прямо скажем, неважный.

А ещё я поймал себя на чувстве, в котором пришлось разбираться отдельно. Радость по поводу пожара мне полагалась чистая: дело, ради которого я носил в себе кладбищенское обещание, сдвинулось с мёртвой точки. Радость шла, но шла с песком. Этот долг я собирался взыскать сам — своими руками, через Ройтмана, по своему графику, глядя Дроздову в глаза. Теперь его гасил кто-то посторонний, не спросив меня и не представившись. И я ни секунды не верил, что делается это из любви к справедливости.

— Гена! — позвала из кухни Лера. — Всё стынет. Ну, то есть салат не стынет, но ты понял.

Я вернулся в дом. Барон встретил меня в дверях.

— Всё в порядке? — Лера поставила салатницу в центр стола и посмотрела на меня внимательно. — Четверть часа на террасе, лицо министерское.

— Дроздов сложил мандат. Официально — здоровье и семья.

— Ого. — Она села напротив и подняла бровь. — Это же твоя победа, если я правильно считаю. Что-то ты не празднуешь.

— Праздную. — Я взял вилку. — Просто празднуют обычно то, что закончил сам. А тут доигрывают за меня, и я пока не понял кто.

— Захочешь — расскажешь. — Она пододвинула мне миску первой. — Ешь давай. Твоя бабушка спросит, оценил ли ты огурцы, и врать ей я не буду.

Салат из бабушкиных огурцов со сметаной оказался лучшим, что я ел за неделю. Огурцы хрустели на весь первый этаж, воскресенье честно дотягивало последние часы, а я ел и слушал Леру и никак не мог отвязаться от простой мысли. Где-то есть человек, который за десять дней сделал три хода и взялся закрывать мои старые долги. Долги закрывались, это чистая правда. Оставалось выяснить, в какой валюте он выставит мне счёт.