Проснулся я в восемь. Половина кровати рядом со мной была холодная. Лера уезжала к пол восьмого, по четвергам и раньше, и я последнее время этого не слышал. Значит, спал. Спал по-настоящему, без коньяка и без вопроса над кроватью.

На тумбочке лежала записка, прижатая моим телефоном. Телефон она, выходит, достала из вазы и принесла наверх, чтобы я не искал. Почерк у Леры мелкий, буквы стоят отдельно, как на складской бирке. «Доброе утро. Омлет на плите, под крышкой. Про продукты к приезду мамы не забудь, список сам придумаешь, ты у нас по маркетингу. Л.» Ниже, другой ручкой, дописано: «Целую». Я перечитал два раза и сунул записку в карман джинсов. Зачем — сам не знаю.

Барон ждал у лестницы, сидя, с видом на дверь спальни. Хвост он включил на первой ступеньке. Я выпустил его во двор, и он сразу пошёл проверять вольер, будто за ночь туда могли кого-нибудь подселить. Обошёл, понюхал каждый столб, лёг у крыльца. Вольер он принял, но жить в нём по-прежнему не собирался.

Омлет под крышкой ещё держал тепло. Я ел стоя, у окна, и смотрел на пса. Вчерашний вечер сидел во мне до сих пор — камин, сыр на доске, белое на треть бокала. Мы ни о чём не говорили. То есть говорили, конечно, про Соломатину, про Маркиза с его хвостиками, про то, что огурцы надо солить завтра, а то завянут. Ни одного вопроса из её ведомости не прозвучало. Она их не задавала, я их не ждал, и часа три мы просто были два человека на одном диване. Она пару раз начинала что-то рассказывать и сбивалась. Мы смеялись, а потом я тоже забывал, с чего зашёл разговор. Я, кажется, забыл, что так можно. Аналитик внутри меня, конечно, пытался напомнить, что список никуда не делся и Лера его ведёт, но я ему велел заткнуться, и он, что удивительно, заткнулся.

Тарелку я вымыл, ключи от сервиса нашёл там, где оставил, — уже достижение, — и налил воды в бутылку на дорогу. Хотел выйти. Телефон зазвонил в прихожей, и на экране стояло: Ройтман.

— Геннадий, доброе утро. Есть новость, и я пока не решил, в какую графу её записывать.

— Говорите, Герман Аркадьевич.

— Дроздов вчера вечером был в Пулково. С билетом на международный рейс, куда именно — сейчас неважно. На паспортном контроле его сняли. Запрет на выезд у него оказался, прокуратура разбирается с пожаром, и запрет в базе. Всё законно, я проверил.

Я стоял в прихожей с бутылкой в руке и ждал второй половины. У Ройтмана всегда бывала вторая половина.

— И?

— И через четыре часа его отпустили. Тоже законно. Задержание — не арест, Геннадий. Сняли с рейса, составили бумагу, взяли обязательство явиться и отпустили. Он вышел из зала — и всё. Телефон выключен, вчера, сегодня. Мещеряков мне утром снова сказал, что клиент в клинике. Клиника, как я понимаю, находится в аэропорту Пулково, приёмный покой сразу за зоной вылета.

— Куда он делся?

— Этого не знает никто, включая, подозреваю, Мещерякова. — Ройтман помолчал, и в трубке слышно было, как он переставляет что-то на столе. — Я вам скажу, как это выглядит с моей стороны стола. Уезжал он, видать, с деньгами. А уехал без энной суммы. Потому что иначе бы он вообще не уехал.

Я вышел и сел на ступеньку крыльца. Дверь за спиной осталась открытой, и Барон подошёл, положил голову мне на колено.

— То есть на границе он научился делиться, — сказал я.

— На границе многие учатся. Способные — быстро. — Ройтман хмыкнул. — Дело о пожаре, если вы об этом, живёт своей жизнью. Материалы в работе и никуда не денутся. Просто в кабинете следователя не будет сидеть человек, которому их предъявляют. Заочно у нас тоже умеют, но это годы, Геннадий. Годы и другая арифметика.

— Понял.

— Не уверен, что поняли. Вы сейчас сидите и думаете, что обещали кому-то. Я это по вашему «понял» слышу. Так вот: обещание у вас никто не отбирал. Его отложили. Отложенное — не отменённое, у нас с вами в этом деле уже есть опыт.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Не за что пока. Я вам позвоню, когда будет за что. И да, завтра пятница, надеюсь, вы со своими старыми показаниями подружились.

Он отключился. Я посидел ещё. Оля с Тёмкой у синей кладбищенской ограды — эта картинка у меня всегда лежит близко, доставать не надо. Я ей обещал ответ. Обещал так, как обещают в таких местах, без свидетелей и без сроков. Срок теперь стоял «по прибытии», а прибытие зависело от человека, который вчера в Пулково купил себе выход. Скорее всего, за наличные и без чека.

Барон убрал голову, посмотрел на меня и пошёл к вольеру. Правильно. Сидеть на крыльце с бутылкой воды — занятие бессмысленное, я и сам это знал. Собаки такие вещи видят раньше хозяев.

* * *

До машины я дошёл и уже сел, когда подумал, что а может и не нужно спешить в сервис. Позвонил Толяну.

— Гена, здорово! Погоди… — Он отвёл трубку, и оттуда рявкнуло: — Никита! Круг стоит — руки убрал! Стоит, я сказал! — Потом опять в трубку: — Всё, слушаю. Ты чего с утра?

За его голосом визжала болгарка, ей отвечала вторая, пониже, и кто-то бил кувалдой по чему-то, что не хотело вставать на место.

— Как там?

— Народ пашет. — Толян это сказал с удовольствием, как говорят о хорошей погоде. — Крылов стены заканчивает, внутренние, между постами. К концу той недели обещал под ключ. Палыч уже три раза ему уровень к стене прикладывал, Крылов теперь с уровнем здоровается отдельно, раньше, чем с Палычем.

— Никита с болгаркой?

— Никита с болгаркой стоял рядом, я его отогнал. Он у нас пока на подай-принеси. Мишка над ним так и стоит, как над младшим братом, всё показывает, я аж умиляюсь.

Я засмеялся. Первый раз за утро, и от этого стало легче, чем от воды.

— Я к обеду приеду.

— Не торопись. Без тебя даже лучше, никто умных вопросов не задаёт. — Он выдержал секунду. — Шучу, Ген. Приезжай. Тебе тут Оля ролик покажет, она Никиту сняла, как он мойку моет. Мойку, понимаешь? Народ в комментариях пишет, что теперь и сам так хочет.

— Еду.

— Давай. Никита! Я что сказал!

Он отключился на середине крика. Я сидел в машине и улыбался. Сервис жил, и жил без меня, что, в общем-то, и было целью, только цель эта до сих пор отдавала лёгким уколом. Хочешь, чтобы дело стояло без тебя, а когда оно стоит — обидно…

Третий звонок я сделал уже на выезде из посёлка, остановившись у ворот. Лера взяла трубку на втором гудке.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. — В трубке что-то шуршало, бумага, и жужжал принтер. — А чего звонишь?

— Соскучился.

Она замолчала. Улыбку в трубке слышно, если знаешь, где её искать: у Леры она садится на первую гласную следующего слова, и слово выходит чуть длиннее, чем надо.

— Ты дурак, — сказала она, и «дурак» вышел длинным. — Я уехала в семь. Сейчас девять.

— Два часа. Это много.

— Ген, у меня Ринат в приёмной с сертификатами, я его пугала и он их привёз. Я его сейчас впущу, у него лицо такое, что жалко. — Она вздохнула, и вздох тоже вышел тёплым. — Слушай, я хотела спросить. Что готовить к приезду? Я утку думала, но утка жирная, и она с дороги, она есть не будет, будет говорить, что не голодная, и потом пойдёт на кухню одна и найдёт что-нибудь.

— Давай не к приезду. В пятницу она с дороги, поест, что есть, ты сама говоришь. А в субботу сделаем шашлык. Во дворе, у мангала. Барон рядом, всё как у людей.

Лера фыркнула. По-настоящему, в трубку, я даже отодвинул телефон от уха.

— Шашлык должен быть вкусным. А мама не ест мясо, в котором есть хоть толика жира. Она его вырезает. Ножом. Молча. И кладёт на край тарелки, и этот край всем виден.

— Ладно, придумаем что-то, — сказал я. Помолчал, крутя в голове мангал и край тарелки. — В конце концов, можно вместо свинины взять куриные бёдра. Без кожи. В кефире с луком, с вечера. Жира там ровно столько, чтобы она его не нашла.

— Она найдёт.

— Пусть ищет, будет чем заняться в субботу.

— Ген.

— Молчу. Бёдра беру. Лук, лимон, зелень. Что она любит, кроме нежирного?

— Она любит, чтобы было правильно. — Лера засмеялась, коротко. — Ладно. Впускаю Рината, он уже дышит в дверь. Целую.

— Целую.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и выехал. За воротами включился интерфейс, и первое, что я увидел, — жёлтая рябь от мужика на «Ларгусе», который стоял за мной на светофоре и матерился в закрытом окне, потому что я тронулся на полсекунды позже.

Про мамин край тарелки я думал до самого Чехова. Кефир, лук, ночь в холодильнике. Аналитик предлагал ещё индейку как запасной вариант, и я его на этот раз послушал.

* * *

Папка лежала на столе в Подольске третий день, и Вадим Сергеевич Орлов открыл её в четвёртый раз.

Андрей собрал её добросовестно, как собирал всё. Сорок листов, вкладки по годам, справки, выписки, распечатки из баз, до которых у Андрея по старым каналам оставался доступ. Орлов мог бы её уже не открывать. Он знал в ней каждый лист. Но он открыл и снова прошёл глазами по хронологии, потому что в хронологии сидел один месяц, и месяц этот не давал ему покоя вторую неделю.

До ноября — обычный человек с плохой жизнью. Сгоревший гараж на Борисовском шоссе, погибший мастер, вдова с ребёнком, развод, аренда «Октавии» в таксопарке, долги по коммуналке, кредитная история цвета мокрого асфальта. Всё это Орлов видел сотни раз у сотен людей. Такие люди либо спиваются, либо доживают, либо садятся на что-нибудь по-настоящему.

С ноября — другой человек. Долги закрыты. Адвокат с Тверской, которому платят по часу, и час этот стоит как неделя таксиста. ЧОП, камеры, тревожная кнопка — до того, как в боксе появился первый клиент. Боксы у пенсионера, потом соседние гаражи за наличные, потом ангар. Депутат, которого этот человек вынес из горсовета, как выносят мебель, аккуратно и до конца. Пистолет в незапертой машине, который должен был сработать и не сработал, потому что за таксистом в тот момент ходили люди, про которых Орлов и не догадывался.

Он закрыл папку и посмотрел в окно на цех. Там его люди мыли клиентские машины по регламенту, который он писал сам, и цех работал, как часы. Петров в это же время где-то там, под Серпуховом, работал без регламента, и у него тоже всё работало. Это раздражало отдельно.

Адвокат. Орлов вернулся к этой мысли третий раз. Таксисту с долгами адвоката с Тверской не дарят. Его нанимают, и нанимает тот, у кого есть деньги и есть причина. Ройтман видел Петрова с ноября. Если у этой истории есть человек, который знает, откуда что взялось, — это он.

Орлов снял трубку сам, не через Андрея. Секретарь у Ройтмана говорила вежливо и не торопилась. Вадим Сергеевич представился полностью, с названием фирмы, и сказал, что ему нужна консультация по сопровождению сделки. Секретарь спросила, удобно ли завтра в половине одиннадцатого. Орлов сказал, что удобно.

* * *

Приёмная на Тверской была невелика и ничем не украшена. Орлов это отметил. Люди, которые берут дорого, обычно вешают на стены что-нибудь, что объясняет цену. Здесь на стенах не висело ничего.

Ройтман вышел к нему сам. Сухой, поджарый, в очках, которые он снял, здороваясь, и надел обратно, садясь. Рукопожатие у него было короткое, без демонстраций. Кабинет — стол, два кресла для посетителей, шкаф с папками, окно на Тверскую. Ни фотографий, ни дипломов на виду.

— Вадим Сергеевич, — сказал Ройтман, устроившись. — Секретарь передала, что сделка. Я вас сразу остановлю, чтобы не тратить ваше время, оно у вас, судя по всему, дорогое. Я вас взять не смогу. У меня клиент, у которого с вашей компанией действующий договор поставки. Конфликт интересов. Вы, я думаю, это знали, когда звонили.

— Знал. — Орлов не стал изображать удивление. Игру такого уровня перед таким человеком он бы себе не простил. — Но повод нужен. Вы бы меня без повода не приняли.

— Принял бы. Мне интересно, кто ко мне приходит. — Ройтман положил руки на стол, одна на другую. — Так о чём вы?

— О вашем клиенте.

— У меня их много.

— О Петрове.

Ройтман кивнул, будто ждал именно этой фамилии и ничего другого. Помолчал столько, сколько нужно, чтобы собеседник понял: пауза не от растерянности.

— Слушаю вас.

— Давно вы с ним знакомы?

— Достаточно давно, чтобы не обсуждать его с посторонними.

— Необычный клиент, — сказал Орлов и стал ждать.

Он умел ждать. Тридцать лет в кабинетах, где ждать — половина работы, приучили его к тому, что после такой фразы люди начинают говорить. Ройтман не начал. Он смотрел на Орлова через очки, и лицо у него было вежливое, как у врача, к которому пришли за справкой.

— У меня все клиенты необычные, — сказал он наконец. — Обычные ходят к юристам с «Авито».

— Он таксует. По вечерам, на арендованной «Киа». Вы в курсе, сколько стоит ваш час?

— В курсе. Мой час стоит одинаково для всех, кто его оплачивает.

— Кто его оплачивает?

— Вадим Сергеевич. — Ройтман чуть наклонил голову. — Вы полковник. Слово «тайна» вам знакомо по службе. В адвокатуре оно тоже есть, и пишется так же.

Орлов улыбнулся. Улыбка у него выходила хорошая, ей верили следователи и бандиты, а бандиты — народ недоверчивый.

— Понимаю. Я к вам не за сведениями. Я к вам за оценкой. — Он положил ладонь на подлокотник. — Вы человек умный, я это вижу по вашей приёмной. Герман Аркадьевич, скажите честно: вы ведь понимаете, что он не тот, за кого себя выдаёт.

Ройтман не пошевелился. Руки остались на столе, одна на другой.

— Я понимаю только то, что мой клиент не нарушил ни одного закона.

— Это ответ юриста.

— Я юрист. Другого ответа у меня нет по должности. — Ройтман снял очки, посмотрел на них, надел. — Вадим Сергеевич, вы ведь тоже видите. Вы у него сервис проверяли, вы к нему людей отправляли, вы с ним за столом сидели. Что вы увидели?

— Человека, который за ноябрь научился тому, чему учатся десять лет.

— Бывает.

— Не бывает. — Орлов сказал это без нажима. — Я таких людей вербовал. Обучал. Знаю, сколько это стоит и сколько это занимает. За месяц — не бывает.

— Тогда у вас есть версия, и вы пришли её проверить. — Ройтман чуть развёл пальцы на столе. — Я вам её проверять не буду. Если версия у вас есть, вы её проверите без меня, и у вас для этого людей больше, чем у меня.

Они посмотрели друг на друга. Орлов отметил, что Ройтман не отводит глаз и не смотрит в упор, а смотрит так, как смотрят на дорогу — вперёд, без интереса к обочине.

— Хорошо, — сказал Орлов. — Тогда другое. Вы слишком дорогой адвокат, чтобы работать за спасибо.

— Я не работаю за спасибо. Мне платят.

— Кто платит — тайна. Ладно. Но вы ведь не только за деньги. Я видел ваши дела, у вас есть такие, где деньгами и не пахло. Вы это делаете почему?

Ройтман помолчал. На Тверской за окном загудела машина, ей ответила другая, и обе замолчали.

— Есть клиенты, которых выбирают по гонорару, — сказал он. — А есть те, рядом с кем самому не стыдно оставаться человеком. Первых у меня достаточно, чтобы содержать этот кабинет. Вторых мало, и я их берегу.

— И Петров — из вторых.

— Я вам про Петрова ничего не говорил, Вадим Сергеевич. Я вам говорил про себя. — Ройтман поднялся. — Мне через десять минут звонить в суд. Если у вас по сделке будет другой вопрос, без конфликта интересов, — приходите, я вас с удовольствием возьму. У вас, судя по договору поставки, юристы приличные, но не гении. Это я говорю, как человек, читавший договор.

Орлов встал. Пожал руку. Ройтман проводил его до двери приёмной, попрощался и вернулся к себе, не предложив заходить еще.

Орлов спускался медленно, сунув руки в карманы, и пересчитывал разговор с начала, как пересчитывают деньги после размена. Ни одного вранья. Он их слышал за тридцать лет столько, что различал по дыханию, по тому, где у человека встают паузы, — Ройтман говорил ровно, без единой заминки, и при этом не отдал ему ни грамма. Такому фокусу Орлов знал цену. Все, кто им владел из его знакомых, брали за него много и с того, кому он был нужен. С Петрова столько взять было нельзя.

И дело в итоге оказалось совсем не про гонорар, это он понял ещё в кресле, когда Ройтман снял очки, посмотрел на стёкла и надел обратно. Адвокат его прикрывал. Так прикрывают своего, за которого потом объясняются перед коллегией.

Орлов за тридцать лет видел, как прикрывают за деньги, за страх, за долю в деле, за старое одолжение, которое человеку припомнили в нужный момент. Все эти пружины он находил на ощупь, с закрытыми глазами, на этом стояла половина его службы и вся его нынешняя жизнь. Сегодня он пощупал и не нашёл ничего знакомого. От этого в груди сделалось нехорошо, будто он открыл свой сейф и увидел, что бумаги внутри лежат в другом порядке.

Он вышел через холл на Тверскую. Андрей уже стоял у машины, открыл заднюю дверь и придержал. Орлов сел, дёрнул воротник рубашки, чтобы не задирался, и машина тронулась в сторону кольца. Андрей молчал и в зеркало не смотрел — соображал, когда с шефом лучше не разговаривать.

Орлов повернулся к окну. За стеклом ползли витрины, из кофейни выходила девушка с картонным стаканом и смеялась в телефон, кто-то тащил через тротуар велосипед с пробитым колесом. Ноябрь. Всё упиралось в ноябрь. Человек с долгами и сгоревшим гаражом лёг спать одним, а проснулся другим, и между этими двумя людьми не было ни курсов, ни зоны, ни выигрыша в лотерею, ни покойного дядюшки с квартирой на Кутузовском.

Откуда взялась способность собирать вокруг себя людей, с которыми невозможно поговорить отдельно от него?

Орлов смотрел в окно. Машина влилась в движение, папка соскользнула на сиденье, и он поправил её, не глядя.

Что же с ним случилось в ноябре?

* * *

В «Диагносте» я приехал до обеда и ни разу не пожалел, что приехал. Крылов показал мне стены. Стены стояли. Палыч показал мне уровень, приложенный к стене — стояли правильно. Оля показала ролик, где Никита моет мойку, и я тоже захотел так мыть, хотя мойку эту видел каждый день. Мишка ходил за Никитой на полшага сзади и раз пять сказал «нет, смотри, вот так». Гриша с Саней смотрели на «свежую» машину и не разговаривали друг с другом после перекраски «Газели». Обычный день, и я в этом дне был нужен примерно как второй огнетушитель — по правилам положено, а гореть ничего не собиралось.

В обед я сел в бытовке за стол, достал телефон и открыл заметки. Список. Ты у нас по маркетингу.

Куриные бёдра, без кожи, два кило. Индейка — на случай, если бёдра окажутся жирными по чьей-то шкале. Кефир. Лук, много. Лимон. Зелень — укроп, кинза, петрушка, а базилик пусть тоже будет, вдруг мама Леры ест базилик. Рис. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры. Хлеб. Сыр, который лежит «на когда-нибудь», в этот раз покупать не надо, у нас его два куска.

Стёр индейку. Бёдра остаются. Найдёт жир — значит, найдёт.

Толян заглянул, спросил, обедать буду или как. Я сказал, что буду. Он ушёл переодеваться, а из-за стенки опять запела болгарка.

Телефон завибрировал на столе. Номер незнакомый, без имени. Почему-то я догадывался кто звонит.

— Геннадий Дмитриевич?

— Да.

— Захаров.

Пауза. Я её знал, эту паузу. Он в неё ничего не вкладывал, просто давал собеседнику время понять, кто на проводе, и время это всегда было отмерено точно.

— Если вас не затруднит — подъедьте ко мне сегодня после трёх. Есть разговор.