— Буду, — сказал я. — После трёх. Там же?

— Да, жду.

Захаров отключился, и я ещё секунду держал телефон у уха, слушая пустоту. Потом положил его на стол рядом со списком продуктов. Куриные бёдра, кефир, лук. Захаров. Одно к другому не клеилось никак, но лежало рядом, и я это отметил как факт.

Толян вернулся переодетый, с двумя контейнерами, и поставил один передо мной. Жена ему собирала обед с запасом, и запас этот достался мне. Гречка с котлетой. Я ел и слушал, как он рассказывает про Крылова и уровень, и кивал, где положено. Толян на третьей минуте замолчал и посмотрел на меня поверх вилки.

— Ты чего? Звонил кто?

— Звонил. По делам, к трём надо съездить.

Он кивнул и больше не спрашивал. Толян за эти месяцы выучил, что у меня есть дела, про которые я не рассказываю, и что от расспросов они не становятся понятнее. Гречку доел, контейнер закрыл и сказал, что Никиту сегодня к болгарке приучать будет. Я сказал, что правильно.

В машину я сел без спешки. Спешить было некуда, на дорогу хватало с запасом, и запас этот я собирался потратить на то, чтобы доехать с головой на плечах, без лишнего. Захаров звонил мне сам каждый раз по делу, от которого потом что-нибудь менялось.

Причин у звонка могло быть несколько, и я их перебирал спокойно, как перебирают ключи на связке, не зная пока, от какой двери. Дроздов в Пулково — раз. Захаров его вёл, это я понял ещё весной, когда мне было велено не раскачивать лодку. Дело о признании Викторова умершим — два. Перерыв, страховая, Ракитин с его расследованием. Захарову до Викторова дела не было никакого, ему был нужен Каспарян, но Викторов и Каспарян лежат в одной коробке, и коробку эту сейчас трясли. Сам Каспарян — три. Юристы с архивом по ночам, свет на Пресне, взнос в фонд. Про взнос Захаров мог знать, он читает новости.

Дальше я себя остановил. Думать можно, гадать — пустое занятие, от него только руль потеет. В прошлой жизни я на такие встречи ездил с готовым сценарием на три хода вперёд и половину этих сценариев выкидывал в первую минуту, потому что человек по ту сторону стола начинал не с того. Захаров начнёт с того, с чего решит начать. Мне оставалось приехать вовремя и слушать. Слушать я умею, этому меня учили дорого.

За Чеховом я поймал себя на том, что уже полчаса еду в правом ряду за фурой и не обгоняю. Обогнал. Фура моргнула мне вслед дальним, по-своему, по-дорожному, и я ей моргнул аварийкой в ответ.

* * *

Место было то же, что зимой. Подольск, дворы за трассой, серая семиэтажная коробка с синими стеклопакетами, банк и кофейня на первом этаже. Таких бизнес-центров по области тысячи, и в этом весь смысл. Я поставил машину в дальнем ряду, между чьей-то «Ладой» и микроавтобусом с рекламой пластиковых окон, и с парковки здание выглядело так, будто в нём торгуют канцтоварами и делают печати за пятнадцать минут.

Игорь ждал меня у лифта на первом, кивнул и нажал пятый, ничего не спросив. Коридор наверху был всё такой же — серый ковролин, белые двери без табличек, ни указателей, ни номеров кабинетов. Кулер в углу, рядом стопка пластиковых стаканчиков, и стопка эта с зимы, по-моему, не убавилась. Жалюзи на окнах опущены ровно наполовину.

Игорь открыл мне дверь и остался в коридоре. Кабинет был всё тот же пустой: стол, пара стульев, закрытый ноутбук, на подоконнике кулер поменьше и пачка салфеток. Стены голые.

Захаров встал из-за стола, не торопясь, и протянул руку.

— Здравствуйте, Геннадий Дмитриевич. Присаживайтесь.

Рукопожатие сухое, короткое. Интерфейс молчал. Серо-стальной ровный фон, без единой царапины, я его читал у Захарова с первой встречи и с тех пор ни разу ничего другого на нём не видел. Оно и не удивляло. Люди его профессии либо учатся так держать лицо изнутри, либо уходят из профессии.

Я сел. Стул был из дешёвых офисных, с жёсткой спинкой и с колёсиком, которое ходило туго, и стоял он так, что свет из-под поднятых наполовину жалюзи падал мне на лицо, а Захарову — на затылок. Классика. Я мог бы попросить пересесть, но это уже был бы ход, а ходов я сегодня делать не собирался.

— Слушаю вас, Игорь Андреевич.

Он не ответил сразу. Пододвинул к себе папку, лежавшую на столе, но открывать её не стал. Просто положил на неё ладонь. Папка была тонкая, в такие кладут два-три листа, и я на неё старался не смотреть.

— Вас ничего не удивляло в последнее время?

Он спросил и замолчал. Не смотрел на меня в упор, смотрел куда-то на уровень моего плеча, и в тишине слышно было, как за стеной кто-то печатает на клавиатуре с западающей клавишей. Пауза стояла и не кончалась. Он её держал, как держат дверь открытой, не подгоняя.

Ну, здравствуйте. Вот, значит, как мы начинаем.

Я откинулся на стуле. Спинка была неудобная, в лопатки упиралась перекладина, но я на неё не обратил внимания и стал думать. Не о том, что ответить. О том, что он спросил. «Удивляло» — слово выбрано точно, и выбрано не случайно. Я за последние недели удивлялся много. Просто удивление это шло россыпью, и складывать его в одну кучу я себе не разрешал, потому что куча выходила слишком удобной. А удобным выводам я не доверяю с тех пор, как один такой вывод стоил мне баллона воздуха на двадцати трёх метрах.

Сейчас складывать было можно. Даже нужно.

Сначала редактор Анны. Три года держал материал под сукном, а потом сам, без нажима, в один день разрешил. По звонку. Анна мне это рассказывала как чудо, и я тогда её слушал и думал, что чудеса в редакциях случаются, но обычно именно после такого звонка. Потом сама статья. Четыреста тысяч просмотров, одиннадцать свидетелей, прораб с бумагами. Потом претензия к Анне, угрозы ребенком — и звонок, после которого адвокат сам отозвал претензию, а боты в комментариях разом заткнулись. Потом прокуратура. Ройтман сказал «указание сверху активно раскручивать», и сказал это с той интонацией, с какой он говорит про вещи, которые ему не нравятся, потому что он не понимает, откуда они взялись. Потом старое дело о пожаре. Область запросила всё, до фототаблиц. Потом запрет на выезд. Потом Пулково, четыре часа в комнате и человек, который вышел из зоны вылета и растворился.

Каждый кусок по отдельности объяснялся. Редактор мог передумать. Прокуратура могла испугаться резонанса. Область могла проявить рвение. Запрет на выезд стоял в базе законно. Всё по отдельности — да. А вместе это выглядело, как выглядит машина, у которой одновременно перегорели все лампочки, кроме одной. Такого не бывает. Или проводка, или кто-то выкрутил.

Я посмотрел на Захарова. Он ждал.

— Удивляло, — сказал я. — Много чего.

Он чуть наклонил голову. Продолжайте, мол.

— Редактор Анны Игоревны три года держал материал и вдруг разрешил. Сам. На неё надавили — и давление сняли одним звонком, а от кого звонок, она не знает. Прокуратура получила команду работать по Дроздову активно, хотя до этого она по нему не работала никак. Область запросила старое дело о пожаре. Дроздову закрыли выезд. В Пулково его сняли с рейса и через четыре часа отпустили. — Я перечислял ровно, без нажима, как читают список покупок. — Слишком много совпадений, Игорь Андреевич. Если из этого списка убрать слово «совпадение», остаётесь вы.

И тут я это увидел.

По стальному фону прошла рябь. Слабая, узкая, я бы её не заметил, если бы не смотрел ему в лицо в упор, а я смотрел. Тонкая светлая полоска по серому, и на языке, еле-еле, тронуло тёплым. Так у человека бывает, когда ученик решил задачу, которую ему дали, и решил в срок. Удовлетворение. Оценка. Ничего личного, просто галочка в ведомости, поставленная с лёгким удовольствием.

Я эту рябь запомнил. У Захарова я за всё время не видел ничего, кроме стали, и сегодняшняя полоска стоила дороже всего разговора. Значит, читается. Значит, есть, что читать.

— Тут вы правы, — сказал Захаров.

Он убрал ладонь с папки и сложил руки перед собой, и заговорил тем же ровным голосом, каким пару минут назад здоровался.

— Дроздова мы ведём не первый год, Геннадий Дмитриевич, задолго до того, как мы познакомились и вы передали мне папку со своим «мне подбросили». По таким людям нельзя работать раньше времени. Он депутат, у него в области знакомые ещё с девяностых, и стоит начать шевелиться до того, как под ним есть почва, — он уходит к своим, дело рассыпается, а мы потом два года объясняем, зачем начинали. Ждали, когда его перестанут прикрывать. Статья вашей знакомой этот момент нам и обозначила: материал публичный, четыреста тысяч человек прочитали, свидетели пошли сами, на такое можно опереться. Раньше, чем я рассчитывал, но раз уж пошло — жаловаться не стану.

— А Пулково?

— Пулково не моё. — Он ответил, не задумавшись ни на секунду, и стальной фон на этих словах даже не шевельнулся, так что я ему поверил. — Запрет ставил я, тут ваша логика верная. А что с ним делали четыре часа в комнате за паспортным контролем, я вам не скажу, потому что там своё ведомство, свои люди и свои представления о том, как надо. Раз он оттуда вышел на своих ногах и без сопровождения, значит, нашёл, чем договориться. Меня это устраивает даже меньше, чем вас, поверьте на слово. Но человек без мандата, без базы и с наличными в сумке бегает недолго, он их проест месяца за три и вылезет туда, где мы его увидим.

Он посмотрел на меня наконец прямо, и сидел так пару секунд, ничего не говоря.

— Я понимаю, что всё это легло вам на руку. И Дроздов, и новый виток в расследовании пожара, и прокуратура, которая вдруг зашевелилась. Можете считать это услугой.

Ну вот и приехали. Слово он положил на стол так же спокойно, как до этого папку, и в кабинете от этого сделалось будто тише, хотя за стеной всё так же долбили по западающей клавише.

Я не стал делать вид, что не расслышал. С Захаровым это не работало, я это знал по первой встрече, когда он мою легенду про «подбросили» расколол за две минуты и даже не поморщился.

— Значит, меня вызвали, чтобы предъявить счёт.

Он улыбнулся. Шире, чем я когда-либо видел, — у него, оказывается, были морщины у глаз, просто он ими не пользовался.

— Вы очень проницательны, Геннадий Дмитриевич. Мне это в вас нравится с самого начала.

Он снова положил руку на папку, и на этот раз открыл её. Внутри лежало два листа, я видел только верхний, и на нём было напечатано что-то в столбик, без шапки. Он на листы не смотрел. Он их знал.

— Дело о признании Викторова умершим. Вы за ним следите, я знаю. Перерыв в заседании, страховая, представитель по фамилии Ракитин. — Он назвал фамилию так, будто она ничего не значила. — Это тоже, в некотором смысле, нам на руку. Каспарян дёргается. Он дёргается с весны, с этих писем, но сейчас он дёргается по-настоящему. Юристы ночуют в офисе. Архив вывозят. Он публично исполняет чужую волю, а человек, чью волю он исполняет, как бы мёртв. Вы понимаете, что это значит?

— Что он уязвим.

— Что он уязвим сейчас. — Захаров поднял палец, не высоко. — Скоро он соберётся. Наймёт других юристов. Потом суд что-нибудь решит, и что бы он ни решил, Каспарян под это решение перестроится. А сейчас у него нет плана. Он реагирует. И добавить нужно именно сейчас, пока он реагирует, а не думает.

Я молчал. Я знал, к чему он ведёт, и он знал, что я знаю, и всё равно дал мне дойти до этого места своими ногами. Уважительно, надо признать.

— Мне нужны материалы по холдингу Викторова, — сказал Захаров. — Не то, что вы мне e;t передали. Это я отработал, это в деле, это работает. Остальное. Я знаю, что оно у вас есть. — Он помолчал, и на «есть» фон опять не дрогнул. — Заметьте, знаю от вас же. Вы мне сами тогда дали понять, что это не всё. Значит, есть что-то еще.

Мать твою. Он это запомнил. Я тогда, зимой, в парке, сказал «первая часть», потому что хотел, чтобы он понял: у меня есть ещё, и я не сдаюсь на милость. Это была переговорная позиция. Я её выстроил, как строят на любых переговорах, и он её принял и положил в папку. А сейчас достал.

Оставшаяся часть лежала у Ройтмана в сейфе в опечатанном конверте под расписку. Флешка с надписью «СТРАХОВКА», сделанной рукой человека, который ещё не знал, зачем ему страховка. Голос Каспаряна. Записи, которые я делал в прошлой жизни на всякий случай, потому что доверял ему, но проверял. Записи, которые не оставляли Артуру ни одного шанса. И которые, если их положить на этот стол, вызовут один простой вопрос: откуда у таксиста Петрова из Серпухова голос Артура Каспаряна, записанный в кабинете на Пресне.

Ответ у меня был. Вся штука была в том, готов ли я произнести его вслух, и произносить пришлось бы даже не Захарову, а сначала себе, а с собой я в этой части до сих пор не договорился ни разу за всё это время.

— Я подумаю, — сказал я.

Захаров кивнул. Другой на его месте спросил бы, сколько мне нужно времени, и сам бы назвал пятницу, и я бы вышел отсюда с ощущением, что меня прижали к стене. Захаров закрыл папку и отодвинул её ладонью к краю стола, будто убирал в сторону не два листа, а весь разговор до следующего раза.

— Подумайте. Времени у вас немного, но оно есть.

Он встал, и я поднялся следом, чувствуя, как отпустило спину, — жёсткая кромка спинки отпечаталась под лопаткой и ныла.

— Очень надеюсь, Геннадий Дмитриевич, что мы и дальше будем полезны друг другу. До сих пор ведь получалось.

Рука у него была такая же сухая, как в начале, и держал он мою ровно столько же секунд. На стальном фоне от давешней светлой полоски не осталось ничего, её будто стёрли влажной тряпкой. Я и не рассчитывал, что она задержится, но проверить стоило.

* * *

Игорь проводил меня до лифта и остался на этаже. Внизу я прошёл мимо кофейни, где девчонка в фартуке протирала машину и не подняла головы, вышел на парковку, сел за руль и минуты две не заводил. Смотрел через лобовое на синие стеклопакеты пятого этажа. Жалюзи там всюду висели одинаково, наполовину, и понять, за каким из окон я только что сидел, было нельзя, хотя я вышел оттуда четыре минуты назад. В голове тем временем сам собой доигрывался разговор.

Услуга. Слово он подобрал с той точностью, с какой подобрал и «удивляло», и подобрал заранее, ещё до моего приезда, я бы за это поручился. Услугу оказывают, услугу принимают, у неё есть цена, и цену взрослые люди между собой проговаривают. Он мог сказать «долг», и всё бы кончилось, потому что долг не обсуждают, его отдают в полном объёме и молча. Захаров оставил мне место для разговора, и вот это царапало сильнее всего остального, что было сказано за те минуты в кабинете. Человек, который тридцать лет вызывает людей на такие беседы, оставляет место только там, где заранее знает: собеседник туда зайдёт своими ногами и сам прикроет за собой дверь.

Оля с Тёмкой у синей ограды. Вот куда меня вывезло, пока я сидел. Захаров мне только что сказал, что дело о пожаре — его, и что запрос из области — его, и что ждали момент. Он мне закрыл обещание, которое я давал на кладбище без свидетелей. Не до конца, Дроздов ходит где-то с наличными, но закрыл столько, сколько я сам бы не закрыл за год. И ему за это причитается. Я его не просил. Но и он меня не спрашивал, и вот это, если честно, была та же механика, про которую вчера в машине говорила Лера. Тебе сделали хорошо. Правильно сделали. Не к чему придраться. И теперь ты должен.

Я завёл машину. Аналитик внутри уже раскладывал варианты. Отдать всё — Захаров закроет Каспаряна, и вопрос про «откуда» повиснет надо мной, потому что такой человек не оставляет вопросов без ответа, просто откладывает. Отдать часть — он поймёт, что это часть, он уже один раз понял. Не отдать — он не обидится. Он просто перестанет считать меня полезным, а я только могу предположить, что бывает с людьми, которые ему бесполезны. С ними ничего не бывает. Совсем ничего. Никто не снимает давление одним звонком, никто не ускоряет загранпаспорт, никто не ходит за тобой, когда тебе в машину кладут пистолет.

Я выехал со двора. Думать буду завтра. Сегодня четверг, у меня дома собака, женщина и список продуктов, а в списке куриные бёдра без кожи. И пятница завтра, и Ройтман, который надеется, что я подружился со старыми показаниями. Хватало на сегодня.

Магазин у трассы был большой, с парковкой на сто машин, и я в нём провёл сорок минут. Бёдра нашёл сразу, два кило, охлаждённые. Кефир взял трёхпроцентный, подумал и взял ещё один, потому что маринада на два кило нужно много. Лук, четыре крупные головки. Лимоны. Зелень я перебрал по пучку, укроп у них был вялый, и я взял его в другом отделе, в горшочке, живой. Базилик тоже в горшочке. Перец, кабачок, помидоры на решётку — помидоры взял плотные, сливки, чтобы не расползлись. Хлеб. У кассы стоял мужик с пивом и фонил ржавым, потому что очередь, и я в его ржавчине простоял три минуты, глядя в тележку и пересчитывая, не забыл ли чего.

Забыл. Рис. Вернулся.

* * *

К дому я подъехал, когда солнце уже ушло за крыши посёлка, и от ворот через дорогу лежала знакомая длинная тень. Тень на этот раз была двойная. Второй край её отбрасывала Лерина машина, стоявшая перед воротами с включёнными фарами и мигающим поворотником, — она подъехала на чуть раньше меня и ждала, пока ворота отъедут.

Мы въехали друг за другом. Я вышел из машины, и интерфейс погас, не успев ничего показать, — Барон летел от крыльца по прямой, и на расстоянии десяти метров от него я становился обычным человеком. Обычному человеку тоже было понятно, что происходит. Лера вышла из своей машины, захлопнула дверь и подошла ко мне, и мы стояли в воротах, обнявшись, а Барон ходил вокруг и тыкался в ноги обоим по очереди, потому что не мог решить, чьё возвращение важнее.

— Как день? — спросила она мне в плечо.

— Длинный. А у тебя?

— Ринат привёз сертификаты. Все. Я его не пугала, честно, он сам себя запугал за это время. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — Ты ел?

— Гречку. В обед.

— Значит, не ел.

Она пошла к дому, и я пошёл за ней, прихватив из багажника пакеты, и Барон пошёл за нами обоими. В прихожей она скинула туфли, наступила на мокрую от лап плитку, сказала «ай» и пошла наверх переодеваться, не оглядываясь. Я выгрузил пакеты на кухонный стол и остался стоять, глядя на них. Всё это выглядело нормальной жизнью, и я в этой жизни стоял и понимал, что она мне нужна больше воздуха. Про воздух я знал точно.

Переодевался я быстро. Шорты, футболка, босиком. Записка Леры из кармана джинсов перекочевала на тумбочку, и я её там оставил, пусть лежит.

Ужин собирали из того, что было: она достала вчерашнюю картошку с лисичками, я порезал огурцы, привезённые вчера из Дубков, — те, что она ещё не пустила на засолку. Хрустели они так, что Барон под столом поднимал голову на каждый огурец. Ели у окна, как всегда. Лера спросила, как в сервисе, и я рассказал ей про Никиту, который моет мойку так, что народ в комментариях хочет тоже, и она смеялась, и спросила, где ролик, и я обещал скинуть.

Она видела по мне, что день был не только про болгарку и Никиту. Но не спросила, отложила на потом. Этих «потом» у нас за последние недели накопилось столько, что впору заводить отдельную папку, и папку эту вела она, а не я.

— Так, — сказал я, отодвигая тарелку. — Докладываю по закупкам. Бёдра взял, два кило, охлаждённые.

— Два кило — это на сколько человек?

— На четверых, если останется, то на следующий день просто разогреем. Кефир взял два, лук, лимоны. Замариную завтра вечером, к субботе они дойдут как надо, мясо должно ночь полежать, иначе получится курица с луком, а не шашлык. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры, замариную за час до готовки. Рис на гарнир. Зелень взял живую, в горшках, вялая мне не нравится. И базилик прихватил, вдруг твоя мама его ест.

Лера смотрела на меня через стол и молчала, и в лице у неё было то, чего я без интерфейса пока не разбирал, а разбирать учился, потому что рядом с Бароном других вариантов у меня не оставалось. Потом она положила вилку на край тарелки и убрала руки под стол.

— Слушай. А если заказать? — Она сказала это быстро, как говорят вещь, которую крутили в голове уже полдня. — В хорошем ресторане, они привозят, у них шашлык нормальный, я на день рождения Маши брала, все были довольны. Привезут в контейнерах, горячее, мы только на блюда выложим. И ты не будешь танцевать у мангала, и я не буду…

Она остановилась на середине. Как вчера в машине, только на этот раз сама, без моих вопросов.

— Мама не одобрит, — сказала она. — Из ресторана. Она спросит, кто готовил. Она всегда спрашивает.

Она сказала это и посмотрела в тарелку, и я увидел, как она правой рукой взяла нож и переложила его на другую сторону тарелки, ровно, параллельно краю. Потом переложила обратно. Руки у неё были заняты, и заняты они были ничем.

Вот, значит, как. Волновалась. Со вчерашнего дня, с серебряной нити и с «Барона я никуда не отдам», оно никуда не делось. Решение приняла, а волнение осталось, и оно ходило у неё под кожей, и выходило через нож, который надо было куда-то положить.

Аналитик у меня внутри тут же вылез с разбором. Обида на контроль, страх оценки, синдром хорошей дочери, что там ещё. Я его послал. Потому что я сидел напротив и видел другое. За всем этим — за ножом, за «мама не одобрит», за акварелями, снятыми со стены, — стояла женщина, которая любила свою мать и уважала её и хотела, чтобы маме у неё дома было хорошо. По-настоящему хотела. И вот это желание было честное и стоило дорого, а всё остальное было просто ценой, которую она за него платила, и цена была высокая, но это была её цена. Не мне её пересчитывать.

Я ничего не сказал. Дотянулся через стол, накрыл её руку с ножом своей и подержал так. Она подержала тоже. Потом высвободила пальцы, положила нож на стол ровно и вздохнула.

— Ладно. Бёдра. Ты готовишь, я стою рядом и говорю, что ты всё делаешь не так.

— Договорились. Это и есть семейный ужин.

— Она найдёт жир, — сказала Лера. — Ты имей в виду. В бёдрах без кожи — найдёт. У неё на это отдельное зрение.

— Пусть найдёт. Я к ней подойду с ножом и скажу: Марья… — Я остановился. — Как её зовут?

— Ольга Николаевна.

— Ольга Николаевна, вы совершенно правы, вот тут жир, я его сейчас срежу, спасибо, что заметили. И срежу. И она его примет, потому что она была права. А бёдра при этом останутся вкусные.

Лера смотрела на меня секунды две, потом закрыла лицо руками и засмеялась в ладони.

— Ты понимаешь, что ты сейчас придумал?

— Понимаю. Я в прошлый раз так одного поставщика уговорил. Он всю встречу искал ошибку в договоре, я ему её нашёл сам, исправил при нём и подписал. Он был счастлив. Ошибка была в запятой.

— Ты мне никогда про это не рассказывал.

— Я тебе много чего не рассказывал, — сказал я и тут же услышал, как это прозвучало. Она услышала тоже. Но не поймала, отпустила. Пусть летит.

— Овощи, — сказала она. — Овощи на решётке она ест. Перец особенно. Только не чёрный от угля, она чёрное сразу сдвигает на край.

— К краю тарелки?

— К тому же самому краю.

— Значит, край будет занят. Жир и уголь. Ей будет чем заняться.

— Ген.

— Всё, молчу. Перец сниму раньше. Кабачок кольцами, помидоры пополам и срезом вверх, чтобы не текли.

— Ты прямо видишь.

— Ага, я так и вижу.

Мы ещё полчаса просидели за столом, уже без еды, с чаем. Лера рассказала, что в пятницу поедет в аэропорт сама, рейс в семь вечера, и что маме я понравлюсь, «ты всем нравишься, это подозрительно», и что Барона надо будет с утра искупать, потому что он вчера делал подкоп у вольера и весь в земле испачкался. Я сказал, что искупаю.

Барон под столом поднял голову на своё имя, посмотрел на нас двоих, ничего интересного для себя не нашёл и лёг обратно, привалившись боком к моей ноге.

Потом Лера ушла наверх, а я остался убирать со стола и думал совсем не про бёдра. Думал я про два листа в тонкой папке и про голос Артура на флешке, которая лежит в опечатанном конверте в сейфе на Тверской под расписку Ройтмана, а больше всего — про светлую полоску, впервые проступившую сегодня на стальном фоне. Значит, Захаров всё-таки читается, если попасть в правильный момент. Значит, ему чего-то очень надо, раз он этот момент себе позволил. Знание было свежее и никуда пока не вставало, лежало во мне отдельным куском, как лежит в кармане ключ от двери, которую ты ещё не видел.

Завтра пятница, и в ней уместились Ройтман со старыми показаниями, мангал за домом и Ольга Николаевна, которая прилетает в семь вечера и у которой отдельное зрение на жир. Дроздов ходит где-то с наличными и выключенным телефоном, Каспарян ночует на Пресне вместе с юристами, Ракитин раскладывает мою прошлую жизнь по дням. И Захаров надеется, что мы будем полезны друг другу.

Я закрыл воду, вытер руки о полотенце и пошёл наверх. Впереди были не самые простые дни, я это чувствовал так же ясно, как чувствовал в руке вес пакета с курицей на парковке у магазина. Хотя бы одного игрока с той стороны доски я теперь знал в лицо, и это было больше, чем у меня имелось вчера.