За сараем, на дощатом настиле у двери, лежали мышиные хвостики. Четыре штуки. Рядком, на одинаковом расстоянии друг от друга, хвостиками в одну сторону. Маркиз сел рядом с этой выкладкой, подобрал под себя лапы и посмотрел на меня.

Я смеялся так, что с крыши сарая снялись воробьи. Лера сперва отшатнулась, потом присмотрелась и тоже засмеялась, зажав рот ладонью, и сквозь ладонь спросила:

— Это что вообще?

— Это отчёт о проделанной работе. — Я присел перед котом на корточки. — Хозяйка уехала, а работу кто-то должен принять. Вот он и выложил. Четыре мыши за четыре дня — Маркиз, ты кормилец и добытчик.

Маркиз мявкнул один раз, коротко, и пошёл к своим мискам, всё так же не оборачиваясь. Миски были пустые, воды тоже не было. Я насыпал корма, сполоснул блюдца и налил воды. Потом сфотографировал кота у мисок, потом кота, который развернулся и пошёл на меня с намерением выяснить, что это за щёлканье.

Дальше пошло хозяйство. Лера взяла лейку и пошла по цветам под окнами, а в доме — по герани на подоконниках, бабушка про герань спрашивала в каждом звонке и, кажется, беспокоилась о ней больше, чем о собственных анализах. Я включил насос, размотал шланг и пустил воду на грядки. Земля стояла сухая, серая, вода в неё уходила с шипением и первые секунды не впитывалась, катилась по корке.

Огурцы с воскресенья без хозяйки вымахали в кабачки. Жёлтые, толстые, с кожей как у дыни, они лежали под листьями и ждали, когда ими кто-нибудь заинтересуется. Такие годятся только на семена и в компост. Я снимал их и носил за сарай, на бабушкину компостную кучу, обложенную старым шифером, и на третьем рейсе понял, что ботва у огурцов колючая, руки от неё зудят, а бабушка в огурцы ходит в перчатках, потому что опыт. Лера ползла вдоль грядки в другую сторону и снимала мелкие — с пупырышками, хрустящие, в пакет она их укладывала, как яйца.

— Вот это то, о чём я тебе говорила, — сказала она вдруг, не поднимая головы от листьев.

— Что — то?

— В машине. — Она выпрямилась, отвела с лица волосы тыльной стороной ладони, потому что пальцы были в земле. — Ты мимоходом сделал то, до чего я сама не могла додуматься. Спокойно. Тремя вопросами. И ни разу не сказал, что мне делать. Не бывает таких таксистов, Ген. И автомехаников не бывает. Которые вот так, между делом, провели сеанс психотерапии и пошли спокойно огурцы собирать.

Я ждал продолжения. Продолжения не было. Она смотрела на меня секунды три, щурясь от солнца, потом махнула рукой и наклонилась к грядке, снова полезла под листья. Вопрос повисел над огородом и ушёл туда же, куда ушёл утренний, — в общий список. Список этот у неё, судя по всему, рос, и она его вела аккуратно, как ведомость.

Я пожал плечами. Что тут скажешь. Про автомехаников она права, а вот про таксистов — как знать. Я за эти месяцы наслушался в салоне такого, что иной психолог позавидовал бы моей практике. Только вслух это звучало бы как отмазка. Я снял ещё один жёлтый «кабачок» и понёс за сарай.

Пакетов понадобилось три. Третий Лера набила так, что ручки не сходились, и я перевязал его найденной в сарае верёвкой.

— Ещё пару раз так приехать — и можно на трассу выходить, — сказал я. — Ведро — триста, банка — по договорённости, торг у машины.

— С тебя маркетинг, с меня засолка. — Лера отряхнула колени. — Зинаида Павловна мне рецепт не досказала, со смородиновым листом. На середине оборвала.

— Доскажет. Ей теперь есть чем заняться в палате.

Лера обошла дом, проверила окна и щеколду на задней двери, я закрыл сени. Маркиз к тому времени переместился на крыльцо и сидел теперь мордой к нам. Обида, надо понимать, была снята — работа принята, отчёт подписан.

***.

В Тулу приехали в начале третьего. Палата смотрела окном в парк, и бабушка сидела на кровати, свесив ноги в тапочках, в васильковом платке, — не лежала, сидела, и уже одно это стоило дороже любых анализов. Увидела нас в дверях, и лицо у неё пошло золотистым по всему интерфейсу, тёплым, без единой примеси.

— Ну наконец-то. — Она протянула руки обоим сразу. — Как там Маркиз?

Про себя — ни слова. Про давление, капельницы, про то, как спала, — ничего. Первым делом кот. Я достал телефон и показал ей Маркиза, рассказывая про его добычу.

Бабушка смотрела на экран долго, поднося его к глазам, потом откинулась на подушку и засмеялась. Смеялась тихо, придерживая себя ладонью под грудью, и сама себя одёрнула — врачи не велят, — но остановиться сразу не смогла.

— Кормилец, — сказала она, отсмеявшись. — Он всегда так складывает у порога хвостики. Отчитывается, что не зря ел. А рожа-то у него, глянь, обиженная какая. Не простил, что уехала.

— Уже простил. Провожал мордой к нам.

— Ну, значит, простил. — Она отдала телефон и повернулась к Лере. — А цветы?

— Полили, — сказала Лера. — И под окнами, и герань в доме, всю. Огурцы сняли, три пакета мелких, крупные в компост, простите, они уже жёлтые были. Дом закрыли, окна проверили, задняя дверь на щеколде. Маркизу кушать положили, миски полные.

Она отчитывалась по пунктам, как отчитывалась бы поставщику, и бабушка кивала на каждом пункте. Тревожная нитка, которую я читал у неё с пятницы, — тонкая, стального цвета, натянутая где-то под золотом, — распустилась на глазах, и вместо неё пошла лазурь, прохладная и ровная.

— Переросли? — спросила бабушка.

— Половина.

— Ох. Ну, что ж теперь. — Она вздохнула, повозилась на кровати и сразу перешла на другое, ворчливое. — Засиделась я тут, Гена. Я себя уже лучше врачей чувствую, честное слово. Медбрат вчера давление мерил, молодой совсем, у самого руки дрожат, я ему говорю: ты сам давай ложись, я тебе померю. Каша утром — клейстер. Обои голубые, как в детском саду. Домой хочу.

Дверь открылась, и вошла Соломатина — в очках, с планшетом под мышкой, и фон у неё стоял спокойный, без той стянутости, которую я читал в пятницу, когда она смотрела на кардиограмму и молчала дольше, чем мне хотелось бы.

— Домой она хочет, — сказала Соломатина, поздоровавшись с нами кивком. — Зинаида Павловна, вы это говорите всем, кто заходит, включая уборщицу. Уборщица не выписывает.

— А вы выписываете.

— Я выписываю. — Соломатина открыла планшет, посмотрела, закрыла. — Динамика стабильная. Анализы уже хорошие, лучше, чем я ждала на этой неделе. Ещё дня четыре посмотрим — снимем капельницы, снизим дозировки, поглядим, как держит на таблетках. И в понедельник, ну, во вторник — домой. Если не будете бегать по коридору и ругать кашу.

— Четыре дня!

— Огурцы у вас собраны. — Соломатина показала подбородком на Леру. — Молодые люди отчитались, я слышала из коридора. Кот накормлен. Куда вам торопиться.

— Герань, — сказала бабушка упрямо.

— Герань полита. Зинаида Павловна, четыре дня. Халат привезли? Хорошо. Очки? Прекрасно. Больше вам тут ничего не нужно, кроме терпения.

Она сказала мне на выходе, что звонить будут по-прежнему дважды в день, что кризис миновал и дальше вопрос только в подборе доз, и ушла в соседнюю палату. Бабушка проводила её взглядом и повернулась к Лере с тем же выражением, с каким Толян смотрит на клиента, которому можно объяснить про амортизаторы по-настоящему.

— Так вот про лист. Смородиновый бери с верхних веток, где солнце. Нижний вялый, от него банка мутнеет. Не мой его, ополосни. И хрена корешок, маленький, с палец, больше не клади, а то забьёт всё.

Лера достала телефон и записывала. Бабушка диктовала, поправляла, возвращалась назад — «нет, соль сначала распусти в воде, я тебе неправильно сказала», — и над кроватью у них стояло одно общее золото на двоих, которое мне читать было незачем. Я стоял у окна и смотрел на парк.

Один раз бабушка посмотрела на меня поверх Лериной головы. Вопрос в этом взгляде был старый, ещё с сеней в Дубках, и слов ему не требовалось. Я едва заметно качнул головой. Она вздохнула, коротко, и вернулась к смородиновому листу.

Уходили мы в шестом часу. Бабушка сунула Лере в карман две карамельки, «на дорогу», и велела передать Маркизу, что хвостики она видела и работу принимает.

**.

Обратно за руль сел я. Голова к этому времени стала совсем моей, и коньяк остался только в памяти, где ему и место.

Лера сняла босоножки, подобрала ноги на сиденье и откинулась на подголовник. Первые полчаса мы ехали молча, и тишина эта была другая, чем утром на кухне — та стояла между нами стеной, а эта просто лежала в машине, как третий пассажир, которому ничего от нас не нужно. Интерфейс показывал у Леры ровную лазурь и в глубине — серебряную нить, ставшую за день чуть толще. Смотреть на неё я себе по-прежнему не разрешал.

— Давай сегодня устроим нормальный ужин, — сказал я. — Не на бегу и не над раковиной. Камин затопим. Телефоны в вазу, как тогда.

Она повернула голову, не поднимая её с подголовника.

— Похмелиться решил?

— Исключительно в лечебных целях. — Я улыбнулся.

Лера фыркнула в кулак, попыталась это дело придержать, но не смогла и засмеялась.

— Дурак, — сказала она, промакивая уголок глаза мизинцем, чтобы не размазать. — Ладно. Ужин. Но огурцы солю я. Ты в засолку не лезешь.

— Даже не собирался.

— Собирался. У тебя такой взгляд был, когда бабушка про хрен говорила. Ты уже что-то придумал.

— Я по маркетингу, — сказал я с достоинством. — И по логистике.

— Логистика у тебя вон, на заднем сиденье. Три пакета.

Мы проехали Чехов, я свернул к месту, где продавали лисички. Купил небольшое ведерко. Лера вопросительно подняла бровь.

— Мы же договорились об ужине? Предлагаю жареную картошку с лисичками — быстро и вкусно.

Лера улыбнулась и утвердительно кивнула.

Потом проехали заправку, потом длинный кусок дороги, где справа шли сосны, а слева тянулось поле с копнами. Она молчала и смотрела вперёд, и я видел, как в её лазури что-то ворочается — медленно, тяжело, как разворачивается фура на узком дворе.

— Барона я никуда не отдам, — сказала она наконец.

Я не сразу сообразил, о чём речь. Огурцы, засолка, Соломатина — а она за эти километры, оказывается, ехала совсем в другую сторону.

— В пятницу, — пояснила она. — Он останется дома. Днём уж на улице побудет, а вечером в доме, как всегда. Если маме будет невмоготу — Ты или Тимур его на час уведёт погулять к реке. Дальше пусть привыкает.

Голос у неё был обычный, рабочий. Так она говорила про отгрузку, которая уйдёт в срок независимо от того, что думает по этому поводу склад.

— Хорошо, — сказал я.

— Ты не спросишь, не передумаю ли я к четвергу?

— Не спрошу.

— Почему?

— Потому что ты уже решила. А передумаешь — так тоже твоё право, дом твой, собака наша. — Я перестроился и пропустил вперёд «Газель», у которой правая задняя фара мигала красным по моему интерфейсу вместе с тегом про ступицу, и мысленно пожелал водителю доехать. — Я к тому, что решение принимаешь ты. А не я и не твоя мама. Всё остальное — детали.

Она посмотрела на меня сбоку, долго, и ничего не сказала. Серебряная нить у неё внутри за этот взгляд стала заметно толще.

— Она будет говорить, — сказала Лера. — Не про собаку. Про собаку она вообще ни слова не скажет, она умеет молчать так, что хочется извиниться и застрелиться. Про всё сразу. Про дом, про то, как я выгляжу, про то, что мне тридцать семь и я живу с человеком, который… — Она остановилась.

— Который таксует, — договорил я. — Ничего. Меня уже проверяли на прочность женщины постарше, и я, как видишь, живой.

— Тамара Андреевна тебя любит.

— Тамара Андреевна меня три часа допрашивала про Мартина Идена. Я тогда чуть не сгорел.

— Ты выкрутился.

— Я выкрутился на честном слове и на одной аудиокниге.

Она хмыкнула и снова замолчала, уже без тяжести. К посёлку мы подъехали, когда солнце ушло за деревья и от ворот через дорогу лежала длинная тень.

Барон услышал машину раньше, чем я свернул, и к тому моменту, как открылись ворота, он выскочил на встречу, весь целиком — уши, хвост, лапы, — одно сплошное собачье приветствие. Интерфейс погас, как выключенный из розетки.

Пакеты с огурцами я выгрузил на крыльцо. Барон обнюхал их по очереди, все три, и посмотрел на меня так, что я засмеялся: точь-в-точь как Маркиз у своих хвостиков. Отчёт он принял, но остался при мнении, что могли бы привезти и что-нибудь поинтереснее.

Ведёрко с лисичками я поставил на стол первым делом, ещё в куртке. Лера заглянула внутрь, тронула пальцем рыжую шляпку и посмотрела на меня так, будто я принёс домой котёнка.

— Это же чистить надо.

— Это чистить не надо, это лисички. Их червяк не берёт, отряхнул от хвои, сполоснул и жарь. Переодеваться потом, сначала ужин, я с утра ничего не ел, ты тоже, между прочим.

Готовили вместе. Она чистила картошку, я перебирал грибы над раковиной, снимал прилипшие иголки и листву. Пахло от них лесом и чуть-чуть абрикосом, как и положено правильным лисичкам, и я поймал себя на том, что нюхаю каждую третью. Сковородку я раскалил сухой, без масла, высыпал грибы и дал им пошипеть, пока вода из них не ушла вся, до последней капли. Лера следила за этим с подозрением.

— А масло?

— Потом. Сейчас они плачут, пусть выплачутся. Нальёшь масло сразу — будут вариться в собственном соку, получится серая каша. А так — обжарятся.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Бабушка, — сказал я, и это даже было правдой, только бабушка была не та, о которой она подумала.

Когда сковородка перестала шипеть и грибы стали сухие и упругие, я бросил кусок масла, потом лук, и кухня разом наполнилась таким запахом, что Лера перестала резать и просто стояла с ножом. Картошку я пустил на второй сковороде отдельно, крупной соломкой, на сильном огне и не трогая — она должна прихватиться корочкой, а если её каждую минуту ворошить, выйдет пюре с румяными пятнами. Соединил всё в последний момент, посолил, перчил уже в тарелках. Сметану Лера достала сама, не спрашивая.

Ели за кухонным столом, в чём пришли, она — подобрав под себя ногу, я — навалившись на локти. Разговаривать не хотелось, хотелось есть. Лера съела свою порцию, помолчала и подвинула тарелку ко мне, и я молча доложил ей ещё, и себе заодно.

— Всё, — сказала она, откидываясь. — Больше не могу. Могу, но не буду. Это было лучше любого ресторана, и ты об этом знаешь, поэтому даже не хвастайся.

— Я молчу.

— Ты молчишь так, что слышно.

Пока она относила тарелки, я достал из холодильника сыр — у нас там всегда лежали два-три куска, которые покупали «на когда-нибудь», и это «когда-нибудь» обычно не наступало. Нарезал тонко, разложил на доске, добавил горсть винограда из вазы. Из шкафа под лестницей выбрал бутылку белого, сухого, — к лисичкам красное тяжеловато, а это шло как раз. Штопор нашёлся в третьем ящике, пробка вышла с правильным коротким звуком. Разлил по двум бокалам, немного, на треть, как наливают, когда впереди целый вечер и спешить некуда.

Лера остановилась в дверях кухни, посмотрела на бокалы, на доску с сыром, на меня.

— Так. Я поняла. Я пошла переодеваться, а ты неси всё это к дивану. И камин, Ген. Сегодня нужен камин.

Она ушла наверх, а я собрал доску и бокалы и понёс в гостиную, стараясь не расплескать.

Камин я растопил, пока Лера переодевалась. Дрова были сухие, взялись с одной спички. Лера спустилась в домашнем, с вазой в руках, поставила её на столик у дивана и первой опустила туда свой телефон, экраном вниз. Мой лёг сверху. До завтра он мог звонить сколько угодно — из вазы всё равно не докричится.