К Лериному офису на Полянке я подъехал в начале двенадцатого. Утро ушло на зубрёжку: к одинадцати я рассказывал собственное объяснение с любого места, хоть с середины абзаца, и от бумаги меня начало подташнивать. Повод сменить картинку нашёлся уважительный — Лерина машина ночь простояла с сухим баком, и мы с Лерой собирались за ней поехать вместе.

Лера спустилась через пять минут после моего сообщения — с ключами от машины и со стаканчиком кофе для меня. Села на пассажирское, предупредила, что у неё в два очередная пленёрка, и только успела спросить, как доехал, — телефон в держателе ожил. Толян. Я ткнул в громкую.

— Ген! — Голос у него звенел, я такой слышал у него раза два за всё время. — Ты сидишь? Сядь. Съездил же я в воскресенье на рыбалку. Ты бы видел этих лещей! Там один — я думал, он мне удочку сломает, честное слово, лопата, а не рыба!

— Поздравляю, хорошо отдохнул.

— Да погоди ты поздравлять. — Толян шумно набрал воздуха, готовясь к главному. — Я это к чему говорю. Ген, ты когда последний раз на рыбалке был? Вот. Вот именно, что не помнишь. Ты у нас всё носишься — то юристы, то бумажки, то ангар этот. А жизнь-то мимо идёт, шеф, я тебе как старший товарищ говорю. Поехали сегодня, а? Прямо сейчас, я всё брошу. К шести встанем, вечерняя зорька наша будет.

Я уже набрал воздуха ответить как положено взрослому человеку. Посмотрел на часы в приборке — начало двенадцатого — и не сказал ничего.

Голова у меня кипела не первую неделю. Собственные показания двухлетней давности, страховщик Ракитин с его проверкой, суд по Викторову, сбежавший Дроздов, бабушка, Лера — всё варилось внутри без выходных и обеденных перерывов, и я уже перестал замечать, что оно варится. А когда я последний раз делал что-нибудь просто так, без цели и просчитанного результата, вспомнить не получилось вовсе.

А тут затон под Лужками, вечерняя зорька, и Толян в трубке звенит пацаном, которого отпустили с уроков.

Лера слушала всё это, держа стаканчик у губ, и над стаканчиком у неё смеялись глаза.

— Езжай, — одними губами сказала она. Я посмотрел на нее, кивнул и ответил Толяну:

— Ладно, — сказал я. — Поехали.

В трубке на секунду стало тихо.

— В смысле — поехали? Прямо сегодня поехали⁈ — Толян, похоже, до последнего не верил и держал наготове ещё пару доводов, которые теперь оказались лишними. — Всё! Всё, я собираюсь! Удочки у меня есть, на тебя тоже возьму, у меня батин фидер лежит!

Он бросил вызов первым, а я посмотрел на Леру.

— Тебе надо, у тебя лицо последнюю неделю как у бухгалтера в отчётный период. Машину я Володю с кем-нибудь пошлю пригнать, справятся без тебя. Только русалок там не наловите, рыбаки.

— Русалки в Оке не водятся. Вода не та.

— Вот и посмотрю.

Я поцеловал её, она уже набирала Володю. Вышла, махнула мне стаканчиком и пошла к подъезду офиса, на ходу говоря в трубку. Я тронулся и в зеркало успел увидеть, как от стоянки к ней подходит её охранник — кивает, слушает. Система работала без меня. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, как школьник, удравший с контрольной, и ничего с этим делать не стал.

* * *

Панкратова я набрал, выруливая на Садовое, по громкой.

— Серёг. Ты где сейчас?

— На диване я. — Голос был расслабленный до неприличия. — Я в отпуске, Ген. Имею законное право лежать.

— Отпуск когда кончается?

— В понедельник на смену. А что такое? Ты со своими вопросами как военкомат, у меня аж спина напряглась.

— Собирайся. Едем на рыбалку, сейчас. Толян с сервиса клянётся, что под Лужками лещи — во какие. Я тебе сейчас руками показываю и руки в оба окна машины выглядывают… а, ты же не видишь. Короче, большие.

В трубке помолчали.

— Ген, у меня спиннинга нет. У меня вообще снастей нет, я последний раз рыбачил при Лужкове. И машину Ленка забрала, они с тёщей на грядках воюют, я безлошадный.

— Спиннинга нет — купим. Безлошадный — заберём. Через час у гипермаркета на выезде, того, что с синей крышей. Форма одежды любая.

— Любая — это хорошо, — оживился Панкратов, — потому что я после дачи, на мне спецовка, в которой я забор красил.

— Значит, рыба тебя примет за своего.

Он ещё посопел для приличия, сказал, что если Ленка спросит, то это я его украл, или как минимум заставил, и согласился. По голосу было слышно, что согласился он ещё на слове «рыбалка», а сопел из вежливости.

* * *

На парковке у гипермаркета мы собрались с разницей в десять минут. Панкратов приехал на такси, в линялой спецовке с белой полосой краски через плечо, и выглядел в ней честнее нас всех. Толяна привёз наш Серёга — посигналил мне и уже готов был развернулся обратно.

— Так, — сказал я суровым голосом, выходя из машины. — Граждане механики. Вы на кого сервис оставили?

— Палыч присмотрит! — ответили они с Серёгой хором, через открытое окно, не сговариваясь, и Толян добавил: — Он, когда узнал, куда я собрался, знаешь что сказал? «Наконец-то». И журнал свой достал — записал, что я отсутствую по уважительной причине. Серёга уже назад едет, всё, там людей полно.

Серёга уехал, я познакомил оставшихся:

— Толян, наш главный по железу. А это Серёга Панкратов, мой школьный друг.

— Ещё один Серёга? — Толян пожал руку и прищурился. — У нас в сервисе свой есть. Ладно, будешь Серёга-городской. Ты по рыбе вообще как?

— Я по камерам, — честно сказал Панкратов. — Наблюдение, фиксация. Рыбу видел в основном на мониторе.

— Понятно всё с тобой, — вздохнул Толян с удовольствием. — Пошли, в магазин.

Рыболовный отдел в гипермаркете занимал полтора ряда, и Толян зашёл туда хозяином — плечи развернулись, походка поменялась, руки сами потянулись щупать. Мы с Панкратовым пристроились сзади и старались не отсвечивать.

— Так, городской. — Толян снял с крючка удилище и протянул Панкратову. — Что это у меня в руках?

— Спиннинг, — уверенно сказал Панкратов.

— Фидер это. — Толян повернулся к продавцу, парню лет двадцати пяти. — Слышал, да? Спиннинг. На леща. Со спиннингом он собрался на леща.

Продавец издал звук, каким давят смех при исполнении служебных обязанностей, и сделал вид, что поправляет коробки с блёснами.

— А чем они отличаются? — не сдался Панкратов.

— Всем, — отрезал Толян. — Как «Жигули» от эвакуатора. Оба машины, а задачи разные. Так, нам два фидера вот этих, катушки к ним попроще, кормушек десяток, крючки, леску… — Он пошёл сыпать словами, из которых я понимал через одно, а Панкратов, судя по лицу, через три. Продавец носился вдоль ряда и складывал.

На прикормке Толян завис отдельно. Взял один пакет, понюхал через дырочку, поморщился, взял второй, понюхал, одобрил и сунул Панкратову под нос:

— Чувствуешь? Анис. Лещ за анис родину продаст.

— Пахнет микстурой от кашля, — сообщил Панкратов.

— Вот. А ты говоришь — камеры. В рыбалке главное что? Нюх и уважение. Рыба к тебе с уважением, и ты к ней с уважением. А со спиннингом на леща не ходят.

Наживка стояла тут же, в углу отдела, в холодильнике. Червей Толян отобрал две банки, поворачивая их к свету и придирчиво разглядывая содержимое, потом добавил опарыша.

Продавец, пробивая всё это на кассе отдела, поинтересовался, куда собираемся. Услышал про Лужки, покивал уважительно: место, говорит, рабочее, у него там дед всю пенсию отстоял и последние годы даже стул свой в кустах прятал, чтобы не таскать туда-обратно.

Дальше пошло хозяйство. Складные стулья, решётка на костёр, соль с хлебом, пять литров воды, пакет угля на случай сырых дров. Тележку катил Панкратов — руки у него, по определению Толяна, всё равно ничем не были заняты.

У выхода из отдела Толян притормозил, оглядел меня сверху донизу и молча свернул к одежде.

— Шеф, ты в этой рубашке кого ловить собрался? Инвесторов?

Рубашка на мне и правда была офисная, светлая, я же приехал прямо от Леры. Пришлось переодеваться заново: шорты, резиновые сланцы, кепка. С футболкой вышло хуже. В моём размере на вешалке нашлось три штуки, и на всех трёх что-то было написано. Я выбрал с рисунком карпа на груди и надписью «Клюёт только у меня».

— Вот теперь ты рыбак, — заключил Толян, вытирая глаза. — Ты в ней ещё в сервис приди, умоляю. Серега оценит.

Панкратов снял мою обновку на телефон вместе с ценником — для Ленки, иначе не поверит.

* * *

Выехали в третьем часу. Симферополька после развязки пошла свободная, город стягивался за спиной — сначала кончились высотки, потом склады с логотипами, потом баннеры, и осталась одна дорога между полей. За Чеховом воздух в открытые окна пошёл другой, с сеном и нагретым асфальтом пополам.

Толян с заднего сиденья травил байки. Про тестя, который зимой провалился под лёд у самого берега, по колено, но кричал так, что с соседнего пруда прибежали двое с верёвкой. Про то, как они с братом в детстве прикормили карася манкой с ванилином и потом всё лето пахли кондитерской, и дворовые пчёлы их путали с клумбой. Про напарника по первому сервису, который клялся, что сом утащил у него термос, и много лет держится этой версии, хотя все знают, что термос он забыл на автобусной остановке. Панкратов в ответ выдал служебное:

— У нас в смене прошлой осенью лося по камерам вели. Вышел где-то в Бутово на трассу и пошёл на юг, по обочине, культурно. Мы его с камеры на камеру передавали, весь этаж прилип к мониторам, болели, как за «Спартак». До Подольска дошёл, ушёл в лесополосу.

Я смеялся и ловил себя на странном ощущении. В машине сидели два взрослых мужика с ипотеками, сменами и своими тараканами, а фонили оба чистым золотом, без единой примеси, как дети перед Новым годом. И моя собственная голова, которая последнее время гоняла по кругу Ракитина, показания и пропавшего Дроздова, молчала без всякого Барона. Просто молчала, потому что ей дали другое занятие: следить за поворотом на Лужки.

Поворот нашёлся за деревней, грунтовка нырнула в лес, попетляла между сосен и выкатила нас к затону. Старица лежала тихая, в тёмной воде стояли облака, у дальнего берега желтели кувшинки. Пахло тиной и нагретой травой, и Толян, выйдя из машины, потянулся так, что хрустнуло.

— Вот, — сказал он. — Вот это я понимаю. А ты — «дела, дела».

* * *

Первый час не клевало вообще.

Мы расставились по берегу метрах в десяти друг от друга. Толян сперва замесил прикормку в ведёрке — плескал воду по чуть-чуть, мял, пробовал комок на сжатие и объяснял Панкратову, что лещ любит накрытый стол, поэтому кормим щедро и всё время в одну точку, а кто разбрасывает по всему затону, тот кормит чужую рыбу. Кормушки полетели в воду с солидными плюхами. Заброс у Толяна выходил красивый, с щелчком, по которому сразу видно человека, выросшего на реке. У меня получилось со второго раза — руки Гены помнили это дело лучше, чем голова Макса, кисть сама доворачивала в нужный момент, и я даже не удивился. Доставшаяся память вообще любила всплывать в самые мирные моменты.

Панкратову заброс не давался дольше всех. Первая кормушка у него ушла в камыши справа, вторая шлёпнулась в двух метрах от берега, и Толян комментировал каждую попытку в жанре военной приёмки, пока третья не легла куда надо.

Клёва не было. Вода темнела, стрекозы садились на кончики удилищ и улетали непуганными, и Толян начал ёрзать.

— Толь, — сказал я задумчиво, глядя на неподвижную воду, — а признайся честно. Ты лещей в «Ленте» купил и в садок подложил? А сам ты просто с работы слинял, ещё и шефа прихватил для алиби.

— Да чтоб мне! — задохнулся Толян. — Да я!.. Да я тебе сейчас фотки покажу!

— Показания свидетеля в виде фотоматериалов суд оценивает критически, — вставил Панкратов казённым голосом. — Фото могу быть взяты на просторах интернета.

— Вы оба сейчас в затоне окажетесь, — пообещал Толян, и тут его удилище дёрнуло.

Дальше началось то, ради чего всё и затевалось. Толян подсёк, заорал «есть!», удилище выгнулось дугой, и минуты две он выводил, сдавая и подматывая, костеря рыбу сквозь зубы ласковыми словами. «Подсак! — орал он. — Подсак быстрее, ёлки, куда ты его несёшь, под руку давай!» Подсак нёс Панкратов, нёс не той стороной, и вдвоём они чуть не упустили — но не упустили. На траве заворочался лещ, широкий, бронзовый, с ладонь Толяна размером, и Толян поднял его двумя руками, как кубок.

— Ну⁈ — Он светился так, что можно было прикуривать. — Купил я его, да? В «Ленте»⁈

После первого прорвало. Взял у меня — я подсёк раньше, чем понял, что подсекаю, тело сработало само, и лещ у меня вышел поменьше Толянова, о чём Толян сообщил берегу дважды. Потом снова у Толяна. Потом у Панкратова случилась первая в его новой рыбацкой жизни поклёвка, он от волнения крутанул катушку не туда, и леска у него собралась в бороду размером с кулак.

— Да ёлки ж твои зеленые, — простонал Толян, глядя на это. — У тебя же камеры. Отмотай по записи, где ты налажал.

— Не глумись, я учусь.

— Учится он. Дай сюда, снайпер.

Толян распутывал ему бороду минут десять, ворча, но ворчал он с удовольствием, для порядка. А еще через десять минут Панкратов вытащил своего первого — подлещика на ладонь, серебряного, отчаянно бьющегося, — и носился с ним по берегу так, что мы с Толяном переглянулись и решили ничего не говорить про размер. Человек ловил первую рыбу за много лет, размер тут был дело десятое.

Солнце сползало к лесу, клёв к вечеру раскочегарился всерьёз. Пошла полоса, когда не успеваешь сесть: перезаброс, поклёвка, вываживание, «зараза, сошёл!», снова перезаброс. Я поймал себя на том, что ору вместе со всеми, машу подсаком, спорю о весе и что мне глубоко плевать, как это выглядит со стороны. Со стороны, впрочем, смотрели одни кувшинки. Часам к восьми у каждого в садке ворочалось прилично — я не считал, но когда мы вытянули садки на траву для фото, Толян прикинул на глаз и объявил, что по два десятка на брата есть, а у него лично с гаком. Фотографировались на таймер, телефон стоял на капоте: трое мужиков с удочками, у среднего на футболке карп и надпись «Клюёт только у меня», и все трое смеются, потому что за секунду до кадра Панкратов спросил, куда девать червей, оставшихся без работы.

Мат за вечер тоже случился, честный и беззлобный — когда у Толяна сошла «самая крупная за день, ты видел, видел⁈», он высказался в сторону затона коротко и ёмко, но затон стерпел.

* * *

В квартире на Пречистенке по утрам было слышно, как дворник скребёт тротуар. Марго успела забыть этот звук за полгода, а он никуда не делся — поднимался с улицы через приоткрытую фрамугу, с паузами на переставить урну. При Максе она его ненавидела, он будил её в шесть. Теперь она стояла босиком посреди кухни и слушала, как слушают старую плёнку с голосом, которого больше нет.

Ночевала она в гостиной, на диване. В спальню вчера зашла один раз, постояла на пороге и прикрыла дверь — кровать была застелена по-гостиничному, уголком, так стелила приходящая домработница, и от этого казённого уголка делалось хуже, чем от любого беспорядка. Беспорядок оставляют живые.

Кофемашину она не тронула, хотя та стояла на прежнем месте и наверняка помнила все его настройки. Вместо этого достала с верхней полки турку — Макс держал её для гостей с юга и сам ни разу не ставил на огонь, — насыпала кофе на глаз, залила водой и осталась ждать у плиты. Газ грел медленно, торопить было некуда и незачем. Халат на ней был его, тёмно-синий, махровый, до пола, с подвёрнутыми в два оборота рукавами. Она нашла его на прежнем крючке в ванной и, прежде чем надеть, поднесла к лицу. Стиральный порошок и пыль. Полгода — достаточный срок, чтобы из ткани ушёл человек.

Пена поднялась, она сняла турку и налила кофе в его любимую чашку — белую, со сколом глазури на ободке. Из этой чашки он пил при любых гостях, менять её запрещал и на удивлённые взгляды отвечал, что это примета: из неё, дескать, подписано всё лучшее. Наливая, она поймала себя на том, что сварила на двоих по объёму, и постояла над туркой, пережидая.

В прихожей с чашкой в руках она задержалась у зеркала. Из зеркала смотрела женщина в чужом халате, с чужим именем и с лицом, которое семь лет считалось её главным активом. Актив пока работал, время его щадило. Смотреть на него сегодня не хотелось.

Дверь кабинета открылась без звука. Здесь ничего не переставляли: стол, два погасших монитора терминала, на стене карта со значками заводов и портов, у окна кресло с высокой спинкой. В подставке стояла его ручка, перьевой «Паркер» с тёмно-синими чернилами. Макс подписывал ею всё важное и возил с собой в самолёты, а здесь жил её близнец, запасной. Живого в этом кабинете всегда было одно — сам хозяин. Ни цветов, ни фотографий он тут не держал, говорил, что кабинет для работы, а для сантиментов есть остальная жизнь. Она тогда смеялась: остальной жизни у него было часа полтора в сутки.

Марго поставила чашку на край стола. Взяла ручку, покатала в пальцах, вернула на место. Положила ладонь на спинку кресла — кожа за полгода стала просто кожей, холодной и ничьей. Провела пальцами по клавиатуре, и на подушечках остался серый налёт.

Если бы она тогда отказалась. Одно слово, семь лет назад, на кухне с клеёнкой в ромбик, — и вся эта жизнь прошла бы стороной: дом с соснами, пара зенненхундов, Макс, эта квартира с картой на стене.

Мать, возможно, дождалась бы квоты, люди дожидаются. А возможно, и нет. Вот на этом «возможно» всё у неё семь лет и держалось, им она себя лечила, им затыкала дыры, и оно же теперь сидело в груди ржавым гвоздём: три года рядом с Максом были настоящими, что бы ни думали люди вокруг него. Настоящими у неё получились только они. И финал у настоящего вышел такой, что вспоминать его она себе запрещала как могла.

Клавиши под пальцами стояли ледяные. От этого холода мысль поехала назад, через все годы сразу, в город, где зимой промерзали углы.