Из сервиса я уехал раньше обычного. После разговора с Соломатиной дышалось легко, накладные добились за полчаса, двор жил своим звуком и без меня. А домашнее задание от Ройтмана лежало в почте с обеда и ждать не собиралось — для него требовались пустой дом и стол без свидетелей. Лера обещала быть к восьми, с неё ужин, так что часа три у меня было.

Дом встретил меня Бароном. Пёс проводил от ворот до крыльца, принял корм за службу и улёгся на пост. Белая тишина накрыла участок целиком, штатная, оплаченная. Для моей затеи она подходила лучше любой другой погоды: читать сегодня предстояло самого себя, а себя интерфейс не берёт и в ясные дни.

В Лерином кабинете жил принтер. Я разбудил его, скормил ему по вай-фаю скан от Ройтмана, и три листа районного бланка легли на кухонный стол. Рядом я положил чистый лист и вывел сверху карандашом: «Те четыре дня». Домашние задания я не делал давно, если складывать стаж обеих жизней, получалось лет пятьдесят. Прилежания хватило минуты на полторы.

Дальше пошло туго. Фрагменты всплывали из памяти рваными вспышками. Ночной звонок про пожар в памяти был — без слов, одним ощущением пола под босыми ногами и чужого голоса в трубке. Морг шёл рваными кусками: коридор, талон с номером, женщина в белом, которая что-то говорила и показывала, куда идти. Гроб я помнил так, будто сам его нёс. Оля у синей кладбищенской ограды, в чёрном платке, с Тёмкой на руках — это стояло целиком, крупно, с той стороны памяти, где хранится настоящее.

А кабинет не вспоминался никак. Я знал, что он был. Вот бланк, вот дата через четверо суток после пожара, вот подпись с петлёй внизу каждой страницы. Я закрывал глаза и тянул из темноты хоть что-нибудь. Лицо следователя. Стол. Окно. Ручку, которой писал три страницы. Пусто. Туманом это назвать не получалось, туман хоть по краям что-то оставляет. Здесь было вырезано начисто, аккуратной дыркой, будто страницу выдрали из подшивки вместе с корешком.

Первым делом я потянулся к удобному объяснению. Шок, похороны, четверо суток на ногах. Ройтману эта версия зашла, он сам назвал её человеческой. Себе продать её не вышло. Горе размывает, спорить не буду, только размывает оно по-честному, пятнами: тут помню, тут провал, тут опять помню. Остальные четыре дня так и лежали, пятнистые. А кабинет вынули с корнем, одним куском, и края у выемки были подозрительно гладкие.

Я отложил карандаш и переставил вопрос. Спрашивать «что я помню» было бессмысленно, я это уже полчаса выяснял. Правильный вопрос звучал по-другому: почему тот человек написал именно так. Что с ним случилось до кабинета, если в кабинете он вывел ровным ещё почерком «произошедшее считаю несчастным случаем» — про пожар, в котором сгорел его единственный друг.

Голова не помогала, зато отозвались руки.

Крашеные прутья ограды, холодные, с синей краской, которая потом весь день сходила с ладони. Гена за них держался, стоя чуть в стороне, пока народ тянулся к автобусу. Оля была шагах в десяти, к ней подходили по одному, обнимали, говорили в ухо что-то положенное, и она кивала поверх Тёмкиной шапки, каждому одинаково.

Слева от меня встал мужик. Гена не видел, как он подошёл, — просто в какой-то момент рядом оказался человек в кожанке. Куртка была как у Семёна, того же кроя и такая же новая, а сам он был постарше и посуше. Лицо незапоминающееся, я и сейчас, вытаскивая его из чужой памяти, вижу только скулу и седину над ухом.

Руки он не подал и никак не назвался. Встал вполоборота, лицом туда же, куда смотрел Гена, — на свежий холм с венками и мокрой глиной, — и заговорил вполголоса, будто мы вместе стоим в очереди и обсуждаем погоду.

— Хорошего мужика похоронили. Молодой совсем.

Гена что-то ответил, я не вспомнил что.

— И вдова молодая, — сказал он. — И пацан вон мелкий, годика четыре ему? Тяжело ей теперь будет. Одна, заступиться некому, а времена сами знаете какие. Мало ли что.

Дальше он просто стоял и смотрел на венки, будто и правда кого-то тут хоронил.

Он тронул Гену за локоть, легонько, по-приятельски, повернулся уходить и уже через плечо, не меняя голоса:

— Ты думай, что следакам писать. Думай.

К машинам он пошёл вразвалку, как по собственному двору, и ни разу не обернулся.

Весь разговор занял минуты полторы. Для протокола из него не годилось ровным счётом ничего: похоронили хорошего мужика, вдова молодая, времена сами знаете какие. Вес лежал в паузе перед последней фразой и в его пальцах у Гены на локте.

Я вынырнул обратно на кухню, к трём листам под лампой. Руки были холодные, хотя в доме тепло. Я подышал на пальцы, растёр их и перечитал третью страницу.

«Конфликтов ни с кем не имел. Угроз в мой адрес не поступало».

Вчера эти строчки меня царапали, я читал в них слабость мужика, чью подпись теперь ношу. После этого воспоминания они читались распиской. Петров расписался под «никого не подозреваю» и этой подписью выкупил тишину вокруг Оли с Тёмкой — у людей, которые умеют устраивать несчастные случаи и один такой уже устроили.

Заплатил молча. Никому не сказал, даже Оле. Особенно Оле. Расскажи он хоть одной живой душе — и платёж бы обнулился, такие сделки действуют, пока о них молчат.

Дальше арифметика загибалась в узел, и узел мне не нравился. Приду я теперь в кабинет и «дополню» показания рассказом про Семёна и кожанку — и выйдет, что я пересмотрел его сделку. Сделку, заключённую ради Оли, — без Оли. Спросить её, согласна ли она, нельзя: сам вопрос выдаст, что сделка была, что Гена что-то знал и промолчал.

С другой стороны, договор тот заключался с Дроздовым образца позапрошлого года. За ним тогда стояли мандат, сеть сервисов и прикормленные погоны. Нынешний Дроздов сдал мандат «по состоянию здоровья», ходит под возобновлённым делом и платит московскому адвокату за каждый час тишины. Зверь, спору нет, и раненый зверь кусается больнее — но лапы у него уже другие, короче.

Я покрутил узел так и сяк, потянул за оба конца и решения не нашёл. Такие вещи не решаются на кухне карандашом, они дозревают сами, надо только не забыть, что они лежат и зреют.

В итоге на листе под заголовком «Те четыре дня» появились строчки про гроб, про Олю у синей ограды и про мужика в кожанке, который подошёл ко мне там же. Улов за четверо суток чужой жизни, прямо скажем, скромный, зато каждая строчка стояла на своих ногах и очной ставки не боялась. Лист я сложил пополам и убрал под распечатку показаний. Домашка сдана, оценку узнаем в кабинете.

* * *

К восьми я переложил бумаги со стола на буфет — Лерин ужин заслуживал чистой кухни. Пунктуальна она до неприличия. Если сказано «к восьми», ворота пищат без четырёх минут, я по ней часы могу сверять. В восемь ворота молчали. В десять минут девятого молчали тоже, и Барон у крыльца начал коситься на них с профессиональным недоумением. В двадцать минут девятого я набрал сам.

— Ой. — Голос звучал бодро, а виноватое в нём слышалось за версту. — Я как раз тебя набирать хотела. Честно.

— Верю. Что случилось?

— Ничего страшного не случилось. Я просто стою.

— Где стоишь?

— На обочине. — Она вздохнула. — У меня бензин кончился. Совсем. Вот прямо весь.

История на её пересказе выходила эпической. Первая заправка, на выезде, встретила её табличками на колонках — топлива нет. На второй бензин был, зато хвост очереди уходил за горизонт, на полкилометра, она даже посчитала машины и бросила на шестидесятой. Решила сделать крюк до третьей, лампочка к тому моменту уже горела, и не дотянула — встала метров за триста до хвоста тамошней очереди, на виду у заправки, что было отдельно обидно.

— Ты сейчас где конкретно?

— На Симферопольке. Ну, после развязки. Там щит ещё такой большой, про ипотеку. Семья на нём счастливая.

— Лер. Семья — это хорошо, но щитов на Симферопольке штук сорок. Скинь мне точку с карты.

— А. Ну да. — В трубке зашуршало. — Сейчас. И слушай, я тут уже заявку оформила, бензин привозят, только у них окно три часа, я как раз сидела и…

— Отменяй заявку. Еду.

Точка упала через минуту. Барону я велел охранять недоеденный ужин, чем он и так собирался заняться, и выехал на «Киа» за ворота. Канистру я с собой даже не рассматривал — бензин в округе кончился, с этого вся история и началась, а возить пустую тару туда-сюда занятие для очень последовательных людей.

Нашёл я её через двадцать минут. Аварийка мигала, в салоне горел свет, и Лера сидела с телефоном в руках — судя по позе, читала что-то рабочее, устроив на руле локоть. Я постучал в стекло. Она вздрогнула, увидела меня и улыбнулась во всё лицо, замки щёлкнули.

— Мой герой, — сказала она. — Приехал спасать деву из бензинового плена.

— Дева пусть покажет приборку.

Я сел на водительское, повернул ключ до первого положения. Стрелка легла на ноль и лежала там как приклеенная, лампочка горела ровным оранжевым. Бак сухой, без вариантов. Мы забрали из бардачка документы, с заднего сиденья её сумку и пакет с образцами, я подкатил машину накатом поближе к отбойнику, выкрутил колёса к обочине и запер.

— А с ней что будет? — Лера оглянулась на свою машину, устраиваясь у меня на пассажирском. — Так и бросим?

— До утра постоит, ничего ей не сделается. Утром отправлю сюда Серегу с канистрой. У нас на стройке НЗ для генератора, десять литров. Заправит, перегонит к твоему офису, ключи отдаст Володе.

— Ты говорил, бензина в округе нет.

— В округе нет. А у Палыча есть. У Палыча всегда есть, он инженер старой школы, у него и на конец света запас стоит, подписанный.

Она засмеялась, и я тронулся. Вечерняя трасса шла свободно, если не считать хвоста к той заправке, которую мы проехали мимо, и Лера проводила очередь взглядом победителя, хотя из нас двоих без бензина осталась как раз она.

— Ты вообще на прибор смотришь? — спросил я. — Или только под настроение?

— Я смотрела! — Возмутилась она искренне, даже развернулась ко мне вполкорпуса. — Я потому и поехала заправляться, что смотрела. Лампочка загорелась — я, как порядочная, свернула на заправку. Откуда мне было знать, что они не работают?

— Две работали. С очередью.

— Полтора часа в очереди, Ген. У меня ужин был запланирован. С тобой, если ты помнишь. Я решила, что дотяну.

— Вот про «дотяну» теперь слушай, раз уж вечер всё равно образовательный. Бензонасос стоит прямо в баке и охлаждается бензином, в котором плавает. Пока ему есть в чём плавать, он живёт годами. А на сухом дне он хватает воздух, греется и умирает молодым. Дотягивать на нуле до заправки — это способ купить новый насос по цене одного упрямого вечера. Так что встала ты правильно.

— То есть я молодец?

— Ты молодец, у которой кончился бензин.

— Да все, поняла я, поняла, — сказала она и устроилась поудобнее, боком ко мне. — Теперь заправляюсь на половине бака. Всегда. Буду как эти, которые с тушёнкой и спичками.

— Выживальщики.

— Вот. Бензиновая выживальщица. Кстати, Маша утром опоздала на час, приходит и с порога: Валерия Сергеевна, я не виновата, я на заправке простояла. Полтора часа, и то по двадцать литров в руки отпускали. Я ещё посмеялась над ней утром. — Она вздохнула с покаянием. — Зря смеялась, да?

— Карма в этом месяце работает без выходных.

— У нас теперь клуб. Пострадавших от лампочки. Устав напишем, взносы бензином.

Она болтала, я поддакивал и время от времени снимал её фон — Барон остался дома, и экран в машине работал в полную силу. Сапфир стоял прозрачный, спокойный, поверху бежали золотые искорки, мелкие и смешливые. А у дальнего края лежала утренняя толща — синяя, плотная, никуда она за день не делась. Лера её не трогала. Придерживала аккуратно, в стороне, как придерживают тяжёлую дверь, чтобы не хлопнула. И я свою придерживал точно так же, только моей двери на её экране видно не было. К утреннему разговору за всю дорогу не подошёл ни один из нас. Мы объезжали его по широкой дуге, каждый по своей полосе, и в этом обоюдном манёвре было столько же бережности, сколько трусости. Пощада в чистом виде, двусторонняя, по молчаливому соглашению сторон.

Дома мы разогрели то, что нашлось, — вчерашние котлеты и рис, — и съели прямо на кухне, без сервировки, под её отчёт о переговорах с новым логистом. Барон получил свою котлету за выслугу. В начале двенадцатого легли, и она уснула первой — обняла меня, прижалась вся, крепко, всем телом и уже во сне не отпустила, только дыхание выровнялось и рука отяжелела у меня на груди.

Я лежал в темноте и слушал дом. Где-то на Симферопольке стояла у отбойника её машина с сухим баком, и мысль о ней была на удивление мирной. Поломка, которая чинится канистрой. Знал бы, где брать канистры для всего остального.

* * *

Во вторник меня разбудил звон посуды снизу. Лера встала первой и уже хозяйничала: на сковородке доходил омлет, пышный, с помидорами, турка стояла наготове. Завтракали мы неторопливо, без телефонов, и молчали в хорошем смысле — бывает молчание, после которого день идёт легче. Про вчерашнюю трассу она вспомнила один раз, себе в тарелку: «Половина бака. Всегда». Без четверти восемь за ней заехал Володя на своей тёмной «Камри» — её машина ночевала у отбойника, — и дом остался на нас с Бароном.

Толян отзвонился в начале десятого, бодрый: Серега с канистрой ждет у Лериной машины. Я набрал Леру, чтоб та с телефона её открыла. Через десять минут перезвонил уже Серега и доложил, что машину заправил. Я набрал Леру:

— Машину закрывай. На обеде за тобой заеду — съездим и заберем твою машину.

— Ты мой герой. Спасибо, буду ждать к двенадцати. — Она положила трубку, а на фоне было слышно как идет какое-то совещание.

Я налил себе вторую кружку кофе — и телефон завибрировал снова. Ройтман.

— Геннадий, доброе утро. У меня несколько новостей. Начну с приятной, она одна.

— Слушаю.

— Елена Викторовна позвонила утром. Бывший муж рассчитался с ней полностью. Вся сумма по мировому соглашению, одним переводом, вчера во второй половине дня. Рассрочка была на полтора года, он закрыл её за один банковский день.

Первую секунду новость выглядела хорошей. Со второй секунды у меня в голове щёлкнуло, и я отставил кружку.

— База стояла под арестом до полной выплаты.

— Совершенно верно. Выплата произведена — основания для ареста исчерпаны. Вы быстро считаете, Геннадий, я это в вас ценю. Тогда сразу вторая новость. Сегодня Дроздова ждали в прокуратуре, для объяснений по возобновлённому материалу о пожаре. Он не явился. Телефон выключен со вчерашнего вечера. Мещеряков заявил, что клиент проходит лечение, наименование клиники раскрыть отказался, сославшись на врачебную тайну. В приёмной «Драйв-Сервиса» либо ничего не знают, либо очень качественно не знают.

— А третья новость?

— Третья от знакомого из росрееста. Вчера поданы документы о переходе прав на активы Дроздова. Приёмщик успел увидеть четыре позиции, включая производственную базу с землёй, остальные, полагаю, подтянутся. Получатель — юридическое лицо, зарегистрированное месяц назад в Подольске. Уставный капитал десять тысяч рублей, единственный учредитель — дама пятьдесят восьмого года рождения, ранее нигде не светившаяся.

Я стоял у кухонного окна, Барон во дворе вёл свой утренний обход, и картинка складывалась сама, без усилий с моей стороны. Пятница — мандат сдан. Те же дни — область поднимает старое дело о пожаре. Вчера — полный расчёт с женой, одним днём, чтобы снять арест. Тем же вечером — телефон выключен. Сегодня — неявка и документы на переход активов.

— Побежал, — сказал я вслух.

— Поясните ход мысли, мне интересно сверить.

— Ему дали понять, что прижмут. Мандата больше нет, дело подняли, значит, решение принято где-то выше его этажа. Проверять, блеф это или нет, он не стал. Рассчитался со всеми долгами, чтобы никто не мог держать его за полу, слил активы на прокладку и лёг на дно. Лечение — это легенда для паузы, пока регистрация не пройдёт.

— Я пришёл к тому же выводу, только длиннее и со ссылками на практику. — В трубке коротко стукнула дужка очков о столешницу. — Добавлю штрих. Судя по датам на доверенностях, перевод активов готовился заранее, Кожин оформлял пакет всю прошлую неделю. Так что бежал он спокойно, по заранее собранным бумагам, а вовсе не в панике из окна.

Подольск. Я вспомнил ночные фотографии Анны Игоревны: заброшенная автобаза, трезвый Дроздов с раскрытой записной книжкой и человек в тёмной ветровке, стоящий вполоборота, вне света. Сделку, которую мы с Ройтманом тормозили в июне обеспечительными мерами, дожали в июле, только уже без суда и без спешки. Куда утекли активы, я догадывался с точностью до фамилии владельца сети из двенадцати сервисов. И туда же, открытым текстом, мне запретил лезть Захаров.

— Что это значит для нас? — спросил я.

— Для вас — две вещи, и обе вам не понравятся. Первая: Дроздов как фигура стал недосягаем. Дело о пожаре при этом живёт своей жизнью, его никто не закроет из-за неявки главного персонажа. Вопросы будут задавать тем, кто досягаем. Вам, например, — вы у нас теперь самый доступный участник событий. Вторая вещь вытекает из первой. Сроки вашей подготовки не двигаются ни на день.

— Я завтра в Туле. Больница, вы помните.

— Помню и одобряю. Больница — уважительная причина для чего угодно, кроме заучивания. Текст у вас три страницы, до Тулы полтора часа дороги. Прекрасная акустика, никто не перебивает. К пятнице я жду вас с текстом от первой буквы до подписи, потом пройдёмся по вопросам. Всё, не смею задерживать.

Он отключился. Я постоял у окна ещё с полминуты. Барон закончил обход, улёгся у вольера и положил морду на лапы. Одна фигура ушла с доски. Сама ушла, без размена, и по всем правилам мне полагалось выдохнуть — я эту фигуру как мог выдавливал с доски по клетке. Выдоха не получалось. Пока Дроздов стоял на виду, при мандате и приёмной, к нему вела прямая дорожка: суд, дело, приговор. Теперь он числился на лечении в клинике без названия, и дорожка упиралась в свежее юрлицо с уставным капиталом в десять тысяч.

Телефон мигнул уведомлением — «Диагност» выложил новый пост. Оля сняла, как ангар одевается в металл: крыловские ребята ведут панель вдоль стены, Палыч целится карандашом в стык, Мишка пристроился в кадр со шваброй наперевес. Подпись стояла короткая и весёлая, с восклицательным знаком. Я поставил лайк и подержал телефон в руке. Обещание, которое я дал ей на Ивановском кладбище, стоит где стояло. Тот, кто заказал пожар, должен был ответить, и у этого долга не было срока давности — во всяком случае, у меня в бухгалтерии.

Распечатка показаний ждала на буфете со вчерашнего вечера, под ней — лист про те четыре дня. Я подвинул её к себе, разгладил ладонью и перечитал еще раз. Барон за стеклом поднял ухо, послушал и решил, что хозяин разговаривает сам с собой. Заучивать собственное враньё почти двухлетней давности, чтобы не разойтись с ним в кабинете, — жанр, конечно, специфический.