Я поднялся и сделал шаг. Коля дёрнулся, но встать не смог. Ухватился за протянутую мной руку, поднялся с трудом, покачиваясь, как будто контуженным тут был не я, а он, причём вот только что. И буквально повис на мне. Тяжёлый оказался наш санитарный казак…

Постояв так, в тишине и в обнимку, некоторое время, я потянул его к лавочке, рядом с которой всхлипывала и утирала слёзы байковым рукавом Оксана. Чарный шёл, как деревянный, не отворачиваясь от меня, глядя мне даже не в глаза, а прямо в душу, кажется. Я усадил сперва его, потом сел рядом сам.

— Как он? — донёсся напряжённый голос справа, со стороны ворот.

— Нормально, — отозвался я. — Крепкий парень, справится.

— Да я не про него… А ты чего, слышишь меня, что ли⁈

Товарищ Дед возник перед нами, как чёрт из табакерки. За его плечом стоял Васин, глядя на меня с тревогой, отчего на душе сразу стало как-то неуютно.

— Слышу, рядом же сижу, — буркнул я, не подумав о том, что совсем недавно мне это ничуть не мешало быть глухим, как пень. — Что там? С ними что-то?

Коля едва не вскочил, но ноги снова подвели — одна уехала под лавку, вторая подломилась в колене.

— Нормально там всё с ними, штатно. Вамберские смотрят, всей семьёй, а лучше них никого нету ни вблизи, ни вдали, — как-то сварливо отозвался Березин, подходя и не садясь даже, а практически падая на лавочку. — Как давно слух вернулся?

— Минуты полторы как. Две максимум, — ответил я, бросив взгляд на часы.

— Вовремя как, ты погляди-ка, — непонятно пробурчал он себе под нос. — А почему приказа ослушался⁉

Я вытаращился на него так, будто он вдруг немецкий гимн затянул. Что это за претензии вместо «здравствуй, товарищ Николин, поздравляю с возвращением из списка инвалидов в число нормальных!»? Еле успел сжать пальцы Оксаны, да так, что она аж зубами щёлкнула, захлопнув рот. Вот уж у кого не заржавело бы отправить сейчас этого уставшего пожилого человека по ряду знакомых адресов…

— Какого именно? — уточнил я, придавая глазам привычную форму, а лицу — рабочее выражение.

— Не сообщать! — рявкнул тот.

— В том приказе не были указаны сроки его исполнения, — разозлился я. — Там ни подписи не было, ни даже слова «Приказ»!

— От ряда ведомств любая письменная рекомендация имеет силу приказа! Бессрочного, до особого распоряжения по отмене! — не унимался Березин.

А я пытался понять, с какого пса он со мной закусился? Позавчера мне показали записку, запрещавшую говорить о том, что Лида с сыном живы. Это было вполне логичным, если думать без эмоций, рационально. Новый, не апробированный препарат, условные дозировки, вполне вероятно, что тестовая партия. Они оба могли умереть, окажись советский пенициллин ядом вместо лекарства. Но два следующих дня показали, что у микробиологов, химиков и лаборантов всё получилось, что это точно был не яд. Я видел это по клинической картине, а потом и в результатах анализов, что принёс тот пожилой доктор, муж Татьяны Клавдиевны, Владимир Фёдорович. Оказалось, у них в областной была неплохая лаборатория, и общий анализ крови, пусть медленно и без ряда привычных мне значений, там сделали. Хотя, это по критериям конца двадцатого века она была неплохой, а на осень сорок первого — пожалуй, в числе лучших по Союзу. А я-то, дурак, ещё морду кривил, читая рукописные результаты, не думая о том, как именно их тут получали и считали… Тут вообще очень многое по-другому получали и считали, не так, как в моём времени. Внимательно, вручную, сверяясь с таблицами и книгами, а не спрашивая у китайских синих китов. И за достоверность всегда отвечал кто-то лично. «У каждой ошибки есть имя, фамилия и должность». Я раньше был уверен, что фраза эта принадлежала Сталину или Берии с Ежовым, но потом вычитал где-то, что автором её был нарком путей сообщений товарищ Каганович, и касалась она изначально аварий на транспорте. Здесь, сейчас, в сорок первом, иначе и быть не могло. В воюющей стране нарушения порядка и дисциплины были преступлением и наказывались по законам военного времени. Это было жёстко, но рационально. И люди, бравшие на себя ответственность, отвечали за каждое слово, каждое действие и бездействие, своё и своих подчинённых. Или поднадзорных, вроде меня. И только сейчас до меня дошло, какой бедой я обернулся для Андрея Ильича Березина, со своими привычками сперва делать, а потом думать.

— Виноват, товарищ майор госбезопасности, — вряд ли Оксана ожидала от меня именно этих слов. Её глаза аж на лоб полезли. Коля же в беседе и оценке ситуации участия не принимал. Его мало что беспокоило, и оценивать было пока нечем — слишком много новостей и эмоций сразу.

— Понял, что ли? — хмуро буркнул Дед, успокаиваясь, но с заметным трудом и усилием.

— Понял. Переоценил силы. Рано поверил в эффективность препарата, испытаний-то ещё нет, — кивнул я.

— Есть. Уже есть. И два из них ты сам и провёл, — вздохнув пару раз и потерев сухими ладонями лицо, отозвался он. — А вот о том, что результаты могли быть совсем другими, мог и обязан был подумать!

— Всё так. Но я же не мог ему не сообщить! — кивнул я на Чарного, сидевшего с совершенно потерянным видом.

— Мог! — рявкнул вдруг Березин так, что Оксана вздрогнула. — Думаешь, легко бы ему было их второй раз хоронить⁈ Переживать это снова⁈ Благовест нашёлся, твою-то мать!

Я молчал. Понимая, что Дед был полностью прав.

— Она растерялась, когда из дому выскочила. В суматохе мужа потеряла — все бегут, взрывы, пожары, крик… — он смотрел в одну точку перед собой, видя точно не вытоптанную и укатанную полуторками площадку перед госпиталем. И я, кажется, начинал видеть то же, что и он сам.

— Сержант в Дом Культуры прибежал, думал, она там уже. Пока все углы подвала обшарил, пока наверх выбрался против толпы, обезумевшей от ужаса, прошло время, — Березин говорил медленно, тяжко. Коля дёрнулся и вздохнул судорожно, со всхлипом, закрыв глаза. — Выскочил под бомбёжку, расталкивая граждан. И добежал до той воронки…

Окся прижала ладони к белым щекам. Пальцы её дрожали, подбородок прыгал.

— Час назад только выяснили. По коронкам опознал зубной техник. Самойлова Анна Ивановна, двадцатого года рождения. Жена начцеха с завода «Ревтруд», — ему явно тяжело было говорить. Даже ему. — Беременная. Была… Мои когда сержанта от воронки той отогнали, ничего умнее не придумали, чтоб лещей навешать и велеть тебя искать срочно. На одних рефлексах и побежал…

Да, эти люди умели переключать фокус внимания. И как-то интуитивно, наверное, поняли, чем можно и нужно было вернуть Колю в сознание, хотя бы условно, пусть даже и вручную. Выполнение приказов — сильный мотиватор, вот уж не думал, что в таких условиях сработает. Но как-то сработало. Он прибежал и помог мне тогда, и понять, в какую операционную нести Оксану, и дальше. А вспомнить об увиденном ужасе себе позволил только тогда, когда я закончил оперировать. Вот это выдержка у человека…

— Они собрали фрагменты. Все. И её, и ребёнка. Опознания круглосуточно шли. Много народу погибло, — продолжал мёртвым голосом Дед. Смертельно уставший старый человек. Делавший свою работу. Я не ошибся тогда, предположив, что всех жертв он знал и помнил поимённо. Не подумал только о том, что список тот продолжал пополняться даже сейчас.

— Лиду взрывной волной смело. От другой бомбы. Шинелка на ней нараспашку была, валенки велики́. Выбросило её из них. А к ним ближе потом оказались… фрагменты Самойловой, — он как гвозди в крышку гроба вбивал каждым словом.

Страшная картина представлялась, как наяву. Я положил руку на плечи Коли. Они у него ходили ходуном. И только опыт многих войн позволял мне видеть то, что увидел тогда и вспоминал сейчас он сам. Видеть, и не терять сознания. Белые, хотя, наверное, больше чёрно-красные, обгорелые валенки с биркой «четырёхсотого» госпиталя. Дымящаяся рваная шинель с подвёрнутыми рукавами. Он ещё сетовал тогда, что нужного размера не было, остальные оказались ей слишком длинны, ногами в полах путалась, и у той-то пришлось рукава закатывать чуть ли не вдвое. А застегнуть её живот мешал, так в запахнутой и ходила, вперевалку, по-утиному. И «фрагменты»… Страшное слово, если понимать, что за ним скрывается в сухих, скучным казённым языком написанных документах.

— Вот поэтому, Ваня. Только поэтому, — вздохнул Березин. Почувствовав как-то, наверное, или по лицу моему почерневшему определив, что я понял.

Да, именно поэтому и не стоило обнадёживать Колю до той поры, пока Лида и малыш не поправятся настолько, чтобы полностью исключить неблагоприятный исход. В котором я, впрочем, был твёрдо уверен.

— Послезавтра. Разрешите проводить сержанта к семье послезавтра, — прочистив горло, попросил я.

— Разрешаю, — буркнул товарищ Дед. — Только чтоб до концерта вернулись все.

— Какого концерта? — оторопел я.

— Праздничного, мать-то его… — ничего и близко похожего на праздник не было ни в голосе старого чекиста, ни где-либо ещё в этом стылом ноябре сорок первого. — В честь двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Уловить эмоции в голосе его было почти невозможно. Но мне показалось, что я почувствовал досаду или злой сарказм.

— В Воронеже парад провели седьмого числа. Под носом у фашистов. Как в Москве и в Куйбышеве. Да только тут не Москва и тем более не Куйбышев, — судя по скривившемуся лицу, он чудом не плюнул. — Сосед твой давешний, Фёдор Яковлевич, командовал. А принимал маршал Тимошенко. Иван Христофорович речь читал… Баграмян.

Он пояснил, покосившись на наши круглые глаза и вытянутые лица, будто говоря со слабоумными. Мы, в принципе, так и выглядели, все трое — уж больно неожиданно резким вышел переход. Про переключение внимания Дед знал не понаслышке.

— Коллеги говорили — редким чудом там без катастрофы обошлось. Налети фашистские стервятники — тысячами бы покойников считали. А там ведь и техника была, пушки, мотоциклеты, танки…

Он, кажется, был не в восторге от идеи проведения парада в прифронтовой полосе. Да только кто б его спрашивал? Людям нужно было дать веру и надежду, а как сделать это лучше, чем показать мощь, бесстрашие, силу и героизм Красной Армии? И только я один в этом времени знал, что Воронеж будет уничтожен почти полностью. Только я помнил опалённые разрушенные колонны детской областной больницы, руины которой видел всего однажды, по пути в командировку. Памятник одной войне по дороге на другую…

— Совещание было недавно. Командование фронта донесло важность и необходимость поддержания боевого духа и патриотических настроений в массах. Семён Константинович Тимошенко лично отметил, — протокольно сообщил Березин, покосившись на меня. Будто давая понять, что приказ маршала, командующего Юго-Западным фронтом, тоже был из разряда тех распоряжений, которые имели силу приказа, даже не будучи написанными на бланке, без печатей и подписей. — В этой связи послезавтра в учреждениях и предприятиях Тамбова пройдут праздничные концерты, посвящённые годовщине Революции. И в честь нашей будущей скорой Победы над немецко-фашистскими захватчиками.

Я вздохнул. Мне больше ничего не оставалось. Про то, что командование зачастую принимало не самые логичные решения, что в этом времени, что в любом другом, я знал прекрасно. Знал и то, что обсуждать, а тем более оспаривать, решения маршалов всегда было крайне опрометчиво.

— Так что, голуби-Николины и сокол Чарный, ступайте… в свой «четырёхсотый», — вздохнул Березин. И мне показалось, что матерную часть указания маршрута он невероятным усилием воли удержал в себе. — Соседи ваши там на излечении, Ройзманы. Поговорите там с ними насчёт репертуара, раз уж начали.

Оксана рывком повернулась ко мне. Я молча кивнул, одновременно и Деду, давая понять, что приказ его понял, и ей. Будто поясняя, что считать наш дом только нашей крепостью было довольно легкомысленно. Наш бывший дом, так недолго пробывший им.

— Это сегодня. Только сперва на перевязку зайди, Ваня. Второй день несмотренным ходишь, — хмыкнул он.

Как⁈ Ну вот как можно держать в голове столько информации⁈ Без смартфонов с будильниками и напоминаниями, без специальных приложений, которые в моём прошлом будущем добивали моим современникам последние мозги, забирая на себя часть привычных и обязательных функций, вроде памяти, внимания, собранности… Наверное, поэтому мы и думали, что прошлые поколения, предки, деды-прадеды, были куда сильнее и мудрее нас. Ну, точнее, так думали те, кто не считал их рабами идеологии и фанатиками. Забывая о том, каких высот и чудес достигали эти люди, какие беды и катастрофы переживали, в каких войнах побеждали.

— А завтра с утра вас Вася или Саша найдут. Ну или Серёжа Мальцев. И проводят на новые квартиры, — кажется, наблюдать за выражениями наших лиц, сугубо идиотскими, доставляло ему удовольствие. — Жилмассив при школе хирургов готов, там тоже соседями будете. Какое-то время.

Последняя фраза мне решительно не понравилась. Но на неё, по-моему, кроме меня, никто внимания и не обратил. У Оксаны загорались глаза. Коля расправил плечи, поняв, что ему будет, куда привести из роддома жену и сына. И только я один думал о том, что всё это — до следующего налёта. Или до приказа в течение часа собрать вещи и проследовать на вокзал или аэродром.

И это ещё очень повезёт, если в течение часа…