Березин ушёл, попрощавшись со мной и с Колей, вставшим-таки на ноги, пожав нам руки. Оксану приобнял бережно за плечи и отечески поцеловал в макушку. Я смотрел вслед ему и шагавшему за ним следом Васину, думая о том, что старая песня не врала. Эти люди никогда не спят. И иногда, очень редко, по ним это становится сильно заметно.

— Ты врач, Николин, или дерьмо на палке? — неожиданно, но привычно мило, как она одна и умела, вернула меня в реальность жена.

— Сам сомневаюсь временами. А что? — задумчиво продолжая смотреть вслед покидавшим двор чекистам, ответил я.

— То, что перевязки прогуливаешь! — скандальным тоном объявила она. И тут же приказала: — А ну, кати меня в тепло живо!

— Есть — катить в тепло, товарищ военврач третьего ранга! — улыбнулся я. И поцеловал её в щёку, и впрямь холодную. Действительно, засиделись мы тут, под деревцем. — Коль, айда с нами. Расскажешь хоть, что тут и как.

— Пошли, ага. А ты… расскажешь, что и как там?.. — в том, о каком именно «там» он спрашивал, сомнений не было.

— Расскажу. Раз один хрен приказ уже нарушил. Хотя, говорят, за одно и то же два раза не расстреливают, — разворачивая кресло с женой, ответил я.

— Да твою ж в бога-то, Николин! Ты как скажешь, как в лужу… Не городи ерунды уже, и не шути так! Вообще никак не шути, ну вот не твоё это! — взвилась Оксана, крутясь на сиденье.

— Не ёрзай, швы разойдутся, — сурово прикрикнул я, ожидая от неё взрыва негодования в ответ.

— Есть — не ёрзать, товарищ военврач второго ранга, — отозвалась она неожиданно покорно и уселась спокойно. Видимо, добившись своего.

— Зин! Чего там на обед нынче? — звонко, на весь коридор, осведомилась Окся, едва проехав мимо «инвалидного» поста и подскочившего Джураева, завидев возле кухни зав пищеблоком.

— Борщ! — гордо и громогласно ответила та, разворачиваясь и вытирая руки о вечное полотенце, висевшее через плечо.

— Три давай! Нет, давай четыре! Моему геройскому мужу двойная пайка полагается, за такие-то новости, — она подняла голову, глядя на меня с гордостью.

— Это за какие-такие? — тут же сделала стойку товарищ Плетнёва.

— Военная тайна! — поджала губы профессионально умевшая заинтриговать Оксана. — Ну кати давай, чего замер-то? Слыхал же — борщ стынет. А у Зинаиды Ивановны такой борщ, тако-о-ой бо-о-орщ…

— А какие вопросы к моему бор… Слыхал⁉ Он слышать, что ли, начал⁈ Женька! Дуй за Сергеичем, Генкой и Фимкой! Живой ногой давай! Ох ты, радость-то какая! А я как раз бутылочку «Московской особой» достала! Это тебе не красноголовка какая, не сучок-гидрашка ленинградская! Мягкая, говорят, как моя ж…

— Ну ты на весь госпиталь-то не ори, мать! — видимо, очень своевременно оборвала её Окся. — Кто-то ведь и работать должен остаться, и по койкам лежать, а ты тут блажишь так, что того и гляди все до единого в столовку набьются. Давка будет, а это непорядок!

— Да ну тя к богу, трепло ты, Пална, ёксель-моксель, ещё хуже меня самой, — отмахнулась улыбавшаяся Зина. За могучей спиной которой не было видно, но было слышно, как застучали по полу чьи-то ноги. Наверняка, кривые, геройские, товарища Мухина, который в кухне «четырёхсотого», кажется, прописался. Ну а что? Дело молодое, и воздух в кухне мяхше, приятнее…

Но там, в приятном воздухе, заседать нам не дали. Ссы́павшийся с лестницы с жутким грохотом Женя Мухин заявил категорично, что товарищ начальник госпиталя срочно требует Николиных и Чарного к себе в кабинет «для докладу». А товарищу Плетнёвой велено было обеспечить совещание «требуемым и сообразным инвентарём». Мы с Колей покатили гордую и довольную Оксану вверх по доскам, Зина с Женей скрылись в кухне под разочарованный гул раненых. Послушать новости хотелось всем, как и узнать о дивных потребительских свойствах «Московской особой», так неожиданно ударно разрекламированных заведующей пищеблоком. Но можно было и подождать — слухи в госпитале, как и в любой другой закрытой социальной группе, разлетались моментально, особенно строго секретные.

Николай Сергеевич нетерпеливо стоял в дверях кабинета, глядя на то, как сияла Оксана, впервые ехавшая к начальству прямо на бархате. И как улыбался нелюдимый и вечно хмурый Коля. И аж расцвёл, когда увидел, как я ответил что-то на негромкий вопрос жены. Да, слышащий ведущий хирург куда лучше глухого.

— Ваня, живо шуруй в перевязочную! Там Климова Маруся с Катей Беловой, уже ждут. А через семь минут жду у себя! — непререкаемым тоном велел он, перехватывая у меня ручки управления женой. То есть каталкой от жены.

— Здравствуйте, Николай Сергеевич! Будет исполнено! Вы только этих двоих не слушайте, пока я не вернусь, а то они вам наплетут с три короба, — кивнул я на вскинувшихся Чарного и Оксю.

— Это кто ещё наплетёт-то, кто наплетёт⁈ Скажет тоже! Сроду Оксана Плана треплом не была! — взвилась она.

— Не спорить со старшими по званию! — без особой надежды, но твёрдо скомандовал я.

— Ну, дождёшься ты у меня, муж дорогой, ну, дождёшься! Вот снимут швы с нас — я те покажу! — начала бухтеть она, но уже значительно тише.

— Конечно, покажешь. А я посмотрю. И попробую. Имею право — у меня и справка есть! — задрал я нос.

— Иди уже на перевязку давай, пробовальщик, — смущённо отмахнулась она, — вот, Катька с Марусей двери нараспашку держат!

В кабинет главврача я зашёл, пожалуй, и впрямь минут через семь. Ну точно меньше, чем за десять управились сестрички, в четыре-то руки. Их слаженная работа чем-то напомнила мне трансляции гонок «Формулы один», где механики на пит-стопе за какие-то считанные секунды заправляли бак и меняли колёса у болидов. В удивительно лёгких руках девчат мелькали салфетки и ножницы, тампоны с перекисью и йодом, лейкопластырь. Которого я заметил в шкафчике целые батареи. Видимо, снабжение госпиталя продолжало бить все рекорды и по скорости, и по эффективности, как и работа каждого медика в нём. Оставив Белову с Климовой счастливо всхлипывать от радости за Лиду и её сыночка, строго запретив рассказывать кому-нибудь хоть слово, прошёл пять шагов — и попал будто на шумную сельскую свадьбу.

— Садись давай, тебя одного и ждём, ёксель-моксель! — гудела Зина.

— Как за смертью посылать, честное слово, — заявил Мухин, но тут же словил от Плетнёвой подзатыльник, а от остальных — осуждающие взгляды. Да, такими словами в больницах бросаться было не принято.

— Давай уже, Вань, борщ стынет! — торопила жена.

— И не только! — многозначительно качнул в руке рюмку Покровский.

И это я ещё двух шагов от двери сделать не успел!

Я рассказал только то, чему был свидетелем лично. Не обмолвившись ни словом о новом лекарстве, сделав вид, что не замечаю тревожного недоумения коллег. Просто факты: температура снизилась и не поднималась третьи, четвёртые уже, сутки, состояние у обоих нормальное, стабильное, у маленького прошла желтуха, начал набирать вес. Да, в этом времени это всё звучало совершенно невероятно, в особенности на фоне первоначальной клинической картины. Которая неминуемо закончилась бы двумя смертями, если бы не два «но». Оба из которых были не из этого времени.

Поздравляли Колю, благодарили меня. После первого тоста, «За Победу», тут же пролетел второй, профильный, «За здоровье». Третий, такой привычный мне, «за тех, кто не вернулся» или «за тех, кого уже нет рядом», не звучал — вместо него был «за прекрасных дам», от которого смутились Окся, Фима и Зина. А больше никаких тостов и не было.

После того, как Покровский, очень стараясь, кажется, быть похожим на Березина, строго предупредил всех о необходимости хранить в тайне всё услышанное за этим столом в этом кабинете, стали расходиться. Мухин, удивив проворством, вполне соответствовавшим фамилии, прикатил стол, на который в столовой собирали посуду, и быстро помог Зине убрать пустые тарелки и миски. Она бережно сложила в полотенце хрустальные рюмочки, клятвенно заверив Николая Сергеевича, что вернёт все до единой чистыми, «газеткой протёртыми, чтоб блестели пуще!». Коля выкатывал Оксану, услышав, как главврач негромко попросил меня задержаться.

— Про школу в курсе? — начал он с неожиданного вопроса.

Вот и чего ему ответить? Что я написал целую докладную на пяти листах, о том, как по моему скромному мнению, которого опять никто не спрашивал, целесообразно было бы реорганизовать работу госпиталя? Поэтому ответил уклончиво:

— В общих чертах.

— Ну на́, ознакомься тогда и в частных, — Покровский достал из ящика папку и передал мне.

Ох, какие знакомые формулировки. Не говоря уже о бланке… Но если исключить «шапку» документа и подписи — тут процентов на восемьдесят она и была, та самая моя докладная. Не было только резюме, заключения, двадцати процентов, в которых предлагалось, как именно можно было использовать передовой опыт «четырёхсотого» в масштабе фронта. Для начала — одного фронта, Юго-Западного.

Зато были рисунки, схемы, графики и даже чертежи. Которые поражали пролетарским размахом и невозможной скоростью воплощения предписаний в реальность.

— Через два дня торжественное открытие. С тебя приветственное слово, — озадачил Николай Сергеевич. Хотя, скорее, ошарашил.

Послезавтра⁈ На следующий день после концерта, и через один после новоселья? Вот это темпы…

— А это всё уже готово? — сглотнув, кивнул я на план мини-академгородка, нарисованный мной же самим. Но перерисованный кем-то, у кого к этому было значительно больше таланта.

— В окно вон глянь, когда не лень, — пожал плечами он. — Пока не занавесили.

Когда мы ехали сюда, пока поднимался за Оксаной, пока на лавочке мёрзли, как-то не до того было, чтоб ворон считать, действительно. Вот и вышло, что поглядеть с высоты четвёртого этажа на улицу я сподобился только сейчас. И остолбенел.

Картинка ожила. За неполную неделю! Двухэтажное здание с большим крыльцом с резными или точёными столбиками колонн под двускатной крышей. Три ряда бараков, больше похожих на те, что в моём детстве звали «финскими», двухэтажных, каркасно-щитовых. У меня друг в таком жил, там тепло было даже в самые лютые зимы, а единственным минусом были кривые дощатые полы. Он рассказывал, как у них стиральная машинка в режиме отжима несколько раз из ванной в коридор выбегала.

Если смотреть от вокзала, от станции, то Лесная улица теперь была представлена не разномастными частными домиками-избушками, а, поочерёдно, сперва разросшимся прилично протезным цехом, который, наверное, тянул уже на целый комбинат, академгородком с двухэтажными домами — и нашим родным «четырёхсотым». То есть тем самым «треугольником Лаврентьева», какой я и держал в голове, выдумывая всё это: наука, образование, производство. Ну, в нашем случае — промышленное производство в цеху, наука и образование вместе в школе, и практика в госпитале. И почему-то мне казалось, что эта карта должна сыграть. Обязана. Куда б она делась, с чекистами-то на раздаче?

— Так чего, готов слова говорить приветственные? — спросил Покровский, дождавшись, пока я начну хотя бы моргать.

— Неа, — падая на стул, ответил я. Не вполне вежливо, наверное, но зато предельно искренне.

— Ты ещё скажи, что учебный план не подготовил! — он нахмурился. Но, кажется, в шутку. Господи, только бы в шутку!

— Кого? — ахнул я.

— План учебный. Чего читать будешь студентам? — чуть склонил на бок голову главный врач.

— Твою-у-у ж ма-а-ать… — вырвалось у меня. Да, к тому, что инициатива «догоняет» инициатора, готов я был. Не был к тому, что так быстро.

— Что делать думаешь? — как-то хитро сощурился он.

— Бежать, я так понимаю, не вариант? — выхлебав стакан воды, набулькав его без спросу из начальничьего графина, уточнил я.

— От кого? — с сомнением глянул на портрет товарища Сталина Покровский. — От партии?

— Ну да, — потирая загривок, хотелось, чтобы кровь побежала быстрее и, возможно, принесла в пустую, как колокол, голову хоть какое-то решение. Радовало, что голова хотя бы не гудела больше. Но, с другой стороны, раньше можно было бы сослаться на объективные причины — не читаю лекций, потому как не слышу ни пса. Рано сознался органам, ох и рано…

— А всё-таки? — продолжал пытать меня он.

— Мне нужна помощь и содействие старших товарищей, — потерев лицо, признал я. Пусть и не был уверен, что даже с ней, с этой помощью, что-то путное выйдет из этой идеи, реализовавшейся так стремительно. Но прослыть трепачом не хотелось совершенно.

— Тепло, — будто в детскую игру со мной играя, улыбнулся Николай Сергеевич. Продолжая наводить на какую-то мысль странного, но туповатого самородка от хирургии.

— Я должен сделать запрос товарищам на Энгельса, — уже более уверенно продолжил я, следя за его реакцией. — Подготовить список врачей, желательно с опытом преподавательской работы. И встретиться с ними.

— Молодец, — искренне похвалил Покровский, доставая из ящика стола лист бумаги. — Вот тут фамилии, специализации и опыт, кратко. Они подойдут завтра к началу обхода.

Я поднял на него глаза, которые в других обстоятельствах, пожалуй, вполне можно было бы назвать влюблёнными. Вот они, опыт и мастерство организаторов советского здравоохранения!

— Спасибо огромное, Николай Сергеевич! Я же ведь и представления не имею, как те лекции читать. Слушать худо-бедно умею, а читать-то и не пробовал никогда, — с жаром признался я.

— Не на чем, Ваня, не на чем, — он, кажется, смутился. — Одно дело делаем. И долг, как говорится, платежом красен?

— Какой долг? — удивился я. Не имея понятия, чего такого мог мне задолжать этот хороший человек, и когда?

— Ключи мне утром вручили. Вечером подводы с вещами нашими приедут. Соседями будем. Аля моя давно такой счастливой не выглядела! — пояснил он, потирая руки довольно.

В тёмной келье, о которой я надеялся забыть, как о неприятном, но неизбежном воспоминании, мы снова ночевали с Колей вдвоём. Он рассказал о том, что узнал от ребят, по поводу этой невероятной стройки. Оказалось, что техника и бригады работали круглые сутки. Два эшелона, что пришли с тыла, доставили каких-то не то инженерных, не то строительных специалистов, тракторы «Сталинец», экскаваторы, один из которых был аж какой-то многоковшовый, про который многие говорили с особым восхищением. Пригнали самосвалов, расставили прожектора, разожгли костры, будто наплевав на светомаскировку, хотя маскировочные сети на шестах всё равно растянули. И работа закипела. В том, что к делу приложили свои чистые руки товарищи с улицы Энгельса, сомневаться было глупо. Хотя, судя по размаху и темпам, там как бы не из самого Кремля команды шли.

Перед сном к нам заглянула тощая Костакова, принеся два стакана компоту. Чарный, простая душа, свой выдул тут же, поставив ей на поднос пустой. Я благодарно кивнул, не отрываясь от письма, но заметил, как дрогнула чуть её рука, ставя мой поближе. По компотной глади пошла еле заметная рябь, напомнившая мне про тот, «сногсшибательный», каким Света уже как-то потчевала меня прежде. И пить этот я не стал, пообещав, что сам принесу посуду в столовую позже. Поэтому и описание дозировок пенициллина и применимость его к разным случаям медицинской практики смог дописать до конца, и передать заклеенный пакет одному из Мальцевских, что сидели на лавке под нашей дверью. Трезво предположив, что моё уверенное использование сверхсекретного новейшего препарата и так выставило меня перед Березиным, как облупленного. Зачем вынуждать пожилого человека таскать меня по казематам и выпытывать нужные для Родины сведения, если их можно просто и честно отдать сразу, безвозмездно и без принуждения? Незачем.

Перед тем, как задуть керосинку, я посмотрел на Колю. Мой друг спал и улыбался во сне.

— Время позднее, товарищи, поэтому оперативно и только самое важно, — голос Митряшова звучал глуховато, выдавая усталость.

— Объект «Мурзилка» совершил четыре круга по стандартному маршруту. После дежурства посетил рабочую столовую «Ревтруда», выпив три кружки «Жигулёвского» пива…

— Только самое важное, — едва не прорычал Семён Трофимович.

— Виноват, товарищ майор госбезопасности! Возле газетного стенда бросил рядом с урной пачку от папирос. Далее вернулся на территорию госпиталя, лёг спать.

— Дальше.

— Объект «Гефест» между второй и третьей сменами посетил ту же рабочую столовую. Указанную пачку от папирос подобрал через двадцать две минуты после того, как она была выброшена «Мурзилкой». Пробыл в столовой тридцать четыре минуты. Далее вернулся на завод, продолжил работу.

— Дальше.

— Объект «Фря» территорию госпиталя не покидал. С «Мурзилкой» пересекался четырежды, два раза ругаясь, один раз просто мимоходом, ещё один — передавая при свидетелях сопроводительную документацию для отправляемых с эшелоном. Полагаю, «Мурзилка» мог получить донесение в числе тех бумаг и извлечь его в пути.

— Визуально?

— Визуального подтверждения нет.

— Плохо. Андрей Ильич, есть, что добавить?

— Кроме уже известного — нет, Семён Трофимович. Считаю предельно важным осуществлять наблюдение за «Гефестом» только силами самых проверенных сотрудников, — голос Березина звучал ещё хуже. — Сейчас, на этом этапе операции, напортачить мы просто права не имеем.

— Согласен. Продолжаем работу, товарищи!

Двери кабинета закрылись за вышедшими.

— Тебе бы поспать, Андрей Ильич, — негромко проговорил Митряшов.

— В гробу только если, — буркнул Дед, потирая глубоко запавшие глаза.

— Ну, это лишнее, — хмыкнул начальник облуправления. — В гробу я видал одному службу тащить, без помощи твоей неоценимой.

— Да ладно, — невесело улыбнулся немудрёной лести Березин. — Как думаешь, успеем? Ничего не могли «зевнуть»?

— Могли. Но только узнаем теперь тогда, когда уже поздно будет, — твёрдо сказал Митряшов. — Но по имеющимся сейчас данным, по радиоперехвату от товарища Бодина, всё сходится.

— Да уж, очень удачно нам этих новых спецов прислали, — кивнул Дед. — Наши бы до морковкина заговенья бились над шифровками без них, да без ключа…

— Ну так одно дело делаем, — кивнул начальник. — По основному наблюдению что?

— «Казак» очень своевременно опомнился. Я Серёжке наказал проверить его завтра, только не так, как у них принято, в восемь рыл в темноте из-за угла, а бережно. Но, думаю, сдюжит. У него теперь ещё злее мотивация, почти идеальная.

— Не приведи Бог к таким проверкам на мотивацию, — вздохнул Семён Трофимович. Точно знавший, кому, когда и какие слова можно было говорить.

— Это точно, — с такой же тяжестью вздохнул Березин. — Натерпелись ребята. Но если по плану всё пойдёт, да с приказом Фёдора Яковлевича, то, глядишь, и будет хоть неделька, чтоб выдохнуть им.

— Ладно. Работаем дальше, Андрей Ильич. Иди к себе и прикемарь до восьми. Считай, что это приказ!

Березин вышел.

— Была бы она ещё, та неделька, — едва слышно, себе под нос, выдохнул начальник облуправления НКВД, переворачивая строчками вверх лист, пролежавший перед ним всё совещание.