В кабинете начальника облуправления НКВД сидели сам Семён Трофимович Митряшов, но не на хозяйском месте, как обычно, а по правую руку. Напротив него сидел Андрей Ильич Березин, рядом с Дедом — начальник милиции Александр Васильевич Матросов. Через стол от Матросова — первый секретарь Тамбовского обкома ВКП(б), возглавлявший и городской комитет обороны, Николай Алексеевич Логинов. По правую руку от партийного руководителя — начальник гарнизона города, Юрий Владимирович Вальц.

Во главе стола, под портретами товарищей Ленина, Сталина и Берии, сидел невысокий, субтильного вида, сорокалетний генерал-лейтенант, Павел Иванович Бодин. Начальник штаба Главного командования войск Юго-Западного направления, прибывший из Воронежа полчаса назад и тут же доставленный сюда, на улицу Энгельса. Пожалуй, случись здесь диверсия — Рабоче-Крестьянкая Красная Армия понесла бы серьёзную утрату, а Тамбов и вовсе был бы обезглавлен. Но за безопасность Бодина отвечало сразу много народу, и военного, и из госбезопасности, а эти здания на этой улице вообще можно было считать самыми защищёнными. И, пожалуй, не только в городе, а даже в области. И даже не только в Тамбовской области.

— Товарищи, у нас мало времени и много работы, — негромко, устало проговорил начштаба, обведя взглядом каждого за столом.

Партийный начальник молчал, выглядывая из-за главного чекиста, держа в руке платок, которым уже триджды утирал высокую, до самого темени, залысину. Комендант города, лысый полностью, с усиками «щёточкой», которые ещё не стали называть «как у Гитлера», мужественно потел молча, без лишних движений. Чекисты и милиционер сидели, застыв гранитными изваяниями.

— Поэтому говорить о том, что известно каждому, мы не станем. Руководству области я доведу новые вводные из Ставки, их подтверждение вы, товарищи, получите чуть позже, письменно. Но время, я повторюсь, не терпит.

Он, кажется, чуть слышно вздохнул. Или это спинка кресла чуть скрипнула?

— Я подтверждаю корректность приказа товарища Костенко и настаиваю на его немедленном исполнении. Новости о тяжёлом ранении Фёдора Яковлевича дошли до штаба, кажется, медленнее, чем он сам был доставлен сюда. Судя по тому, что мне известно, он в здравом уме и твёрдой памяти?

Бодин чуть дёрнул бровью, глядя на Березина. Тот перевёл взгляд на Митряшова и ответил только после кивка начальника:

— Точно так, товарищ генерал-лейтенант, Фёдор Яковлевич пока находится на излечении, но врачи в один голос обещают благоприятный исход. Его избавят от повязок со дня на день, на фронт он сможет вернуться уже через три недели или ранее, нужно смотреть рентгеновские снимки.

— Давайте коротко, без официоза, товарищи, — поморщился и потёр усталые глаза начштаба. — Тем более ты, Андрей Ильич. Ты ж мне, как-никак, жизнь спас там, под Бухарой, так что, почитай, крёстный мне!

Мужчины, ответственные, обличённые властью и полномочиями, сдержанно улыбнулись, оценив шутку. Все понимали, что религия, как учит товарищ Маркс, это опиум и пережиток старины. Понимали и то, что взрослые люди могли себе позволить между собой иногда говорить просто по привычке. И что доносить на начальника штаба фронта, который использовал старорежимные словечки, тут некому. И потом, что одно дело делали, и потому, что дураков за этим столом не было. Как и того, у кого в Кремле были бы друзья и покровители такого уровня, чтоб принимать те доносы в военное время и давать им ход.

— Решение было верным, эвакуация в Москву сейчас невозможна по… — Бодин снова поморщился. — По понятным причинам. Отправка в Куйбышев или Сталинград тоже нерациональна. Орудия будут выделены из резерва фронта, как и авиация. Вышло так, товарищи, что здесь, в Тамбове, нам есть, что беречь. Всем нам.

После отдельного, конкретного, с нажимом, напоминания все серьёзно кивнули, а по лицу Березина тенью скользнула улыбка. Наверное, от того, что теперь чёртов Николин со всей той каруселью, что постоянно крутилась вокруг молодого хирурга, становились не только его персональной головной болью.

— Товарищ Логинов, для нужд «четырёхсотого» сортировочно-эвакуационного госпиталя необходимо предоставить всё. Я повторю, всё, что потребуется персоналу для оперативного развёртывания школы. Что по ней? — Начштаба смотрел на первого секретаря, который складывал платок, собираясь, видимо, ответить в духе партсобрания, развёрнуто и эмоционально. — Товарищ Березин?

Бодин дёрнул щекой и перевёл взгляд на Андрея Ильича, от чего первый секретарь аж воздухом подавился. Но его военное прошлое и партийное чутьё не подвели — ни слова не сказав.

— Учебный корпус готов, завершаются отделочные работы, к приёму курсантов будет пригоден послезавтра. К этому же времени завершатся работы по возведению жилых корпусов. Хочу особо отметить всемерную поддержку со стороны партийного руководства города и области, — чуть кивнул Дед первому секретарю.

Начштаба прикрыл глаза, давая понять, что нужный реверанс понял, принял и оценил. И что, возможно, тоже где-нибудь это отметит.

— Практика показала, что организация компактного расселения персонала «четырёхсотого» в непосредственной близости от места работы была верным решением, — продолжал Березин как по-писаному. — Контроль и надзор за личным составом обеспечены, ведутся тщательно. Повторить то же самое и со школой хирургов считаю вполне обоснованным.

— Недостаточно тщательно, Андрей Ильич, — нахмурился генерал-лейтенант.

Логинова, Вальца и Матросова пропустили в кабинет чуть позже, и за то время, пока их не было, он успел ознакомиться с ситуацией и наработками чекистов по недавней бомбардировке. Привёз и сведения от войсковой разведки, которые майоров госбезопасности с одной стороны порадовали, подтвердив их собственные выводы, а с другой насторожили.

— До планового завершения операции остаётся четыре дня, Павел Иванович, — не моргнув, ответил Березин. — Фигуранты выявлены и находятся под наблюдением. Здесь очень помогает агентурная работа коллег из милиции.

Матросов, как и Логинов чуть раньше, коротко кивнул. Бодин снова устало потёр красные, глубоко запавшие глаза. Он был больше военным, чем политическим или государственным деятелем, но необходимость этих обязательных пантомим тоже прекрасно понимал. Тут и возможность поддержать товарищей из смежных ведомств… и разделить с ними ответственность, случись что не так.

— Хорошо. Операцию вести по доложенному ранее плану, — кивнул он. — С жилыми домами ускориться. Возможно?

— Возможно, — подтвердил Березин. Знавший, что готово всё будет даже раньше плана.

— Отлично, товарищи. Ещё вопросы? — начштаба глянул на часы. Летать он не любил, но приходилось в последнее время часто. Протяжённость фронта составляла около семи сотен километров.

— Прошу кратко рассмотреть докладную о возможной реорганизации работы «четырёхсотого» госпиталя в связи с ожидаемым кратным увеличением персонала, — сказал неуёмный Дед, когда все остальные уже чуть выдохнули. И протянул Бодину папку.

— Хм… — тот вчитался. Вдумчиво вчитался, глубоко, не обращая внимания на шевеление и переглядки над столом. — Кто автор докладной?

— Военврач второго ранга Николин, — отрапортовал Березин.

— Второго ранга… А мыслит, как минимум на уровне бригврача, — задумчиво проговорил начштаба, продолжая читать. — Да хорошего такого бригврача…

По лицу товарища Деда никто ни за что не прочитал бы ни единой эмоции. В особенности, похожей на «ну а я что говорил?».

— А потянет? — Павел Иванович поднял-таки взгляд от бумаг. Которые закрыл в папке, оставив её под ладонью.

— До сих пор не подводил, — уверенно кивнул Андрей Ильич. И добавил, будто в ответ на молчаливый вопросительный взгляд, словно нехотя:

— Я лично за него ручаюсь.

Начштаба кивнул удовлетворённо. Как говорил член Военного совета фронта, секретарь ЦК КП(б) Украины, товарищ Хрущёв, «наши цели ясны, задачи определены». В данном случае определены были ещё и те, кто нёс личную ответственность за выполнение поставленных задач и достижение целей. И он, Павел Иванович, этому человеку верил. С того самого боя с басмачами, откуда его, раненого, на плечах вынес комиссар батальона Березин. Раненый дважды.

Я попал в «четырёхсотый» только на третий день, когда стало ясно, что успешно прошла и операция Лиде, и сработало лечение малышу. Температура у него спала и не поднималась, вернулась перистальтика, начал отходить меконий. Малыш был в ясном сознании, восстановился сосательный рефлекс, можно было переходить на кормление из бутылочки или из чего тут кормили грудных? Но с ним неотлучно были медсёстры, регулярно заходила и врач, которую, как я теперь знал, звали Татьяной Клавдиевной, поэтому с советами я больше не лез. Хватило и того, что извёл не то три, не то четыре тетради на пояснения уже сделанного. Одни только результаты фототерапии синей лампой чего стоили. После описания принципа фотохимической реакции, в результате которой молекула непрямого билирубина меняет конфигурацию и становится водорастворимой, она стала смотреть на меня с заметной опаской. А я запоздало подумал о том, что никакого представления не имел, когда именно была открыта фотоизомеризация — до войны, или тоже сильно после? Общались мы по-прежнему исключительно письменно, по-старинке, но её это, кажется, вполне устраивало. И от голоса моего никто, начиная с младенцев, не вздрагивал, и ответственным товарищам было, что предъявить. Моей рукой написанное. Мне тоже было удобнее так. И с мастерами, которые нашли меня позавчера здесь, в областной, доставленные Васей Васиным, тоже общались, как глухонемые, хотя стариков мой вид чиркавшего на листках явно расстроил чуть не до слёз. Меня же сильно, аж до боли огорчила записка от Березина, которую показал, но не стал отдавать в руки Вася.

«Про Лиду и ребёнка пока никому ни слова» — значилось там.

Старики наперебой что-то говорили и размахивали руками. Минуты полторы, пока не поняли, что я и в самом деле ничего не слышу. И успокоились, но как-то уж больно траурно.

Полицентрический протез вышел отличным. Я осмотрел каждую деталь, заглянув везде, куда можно было, оценил работу замкового механизма под нагрузкой, примотав протез прямо к собственной ноге, согнутой в колене. Вид у меня в этом «поясе для чулок» и с тремя ногами вместо привычных двух явно был крайне оригинальным, но персонал больницы во дворике не задерживался. Пара бойцов в форме НКВД как-то не располагала к этому, видимо. Мне было всё равно — я был крайне доволен тем, как работала механическая «нога».

«Чего сам-то не обул?» — написал я в блокноте, который вместе с карандашом всучил Васин, и протянул Пантелеичу.

Тот сощурился, отодивнув лист на всю длину руки, отобрал карандаш и написал ниже:

«Там пареньку одному подошёл по размеру. Ему отдал. Мне опосля».

«По работе цеха вопросов нет? Жалоб? Пожеланий?» — это я передал плотнику.

Кондратий Степанович изучил, пожевал губами, подняв глаза к низкому ноябрьскому небу. И дёрнулся, когда заглянувший ему через плечо Пантелеич толкнул его локтем.

«Нету пожеланиев всё чинно» — появилась на листе кривая строчка.

Это радовало, хоть и было предсказуемым. Деды́ выглядели уставшими, но довольными.

«Ещё одна задумка есть, отцы. Вернее, две. Сейчас нарисую и объясню» — я оторвал листок с написанным и уселся на скамейку рисовать.

Объяснить двум деда́м, для чего и как именно приделать к креслу велосипедные колёса, оказалось задачкой нетривиальной. Показать, тем более с моими, деликатно говоря, «базовыми» навыками в рисовании и черчении, как присобачить к передним ножкам маленькие колёса с возможностью вращения, чтоб поворачивались на триста шестьдесят градусов, оказалось сложнее. Избегать знакомых и привычных сравнений, вроде «как колёсики у тележки из супермаркета» — и вовсе почти невыполнимо. Но я как-то справился. Старые мастера смотрели на картинки и читали пояснения, то хватаясь за бороды, то начиная чесать в седых затылках, а под конец уверили, кивая крайне энергично, что всё поняли.

Нарисовать в двух проекциях доску-пятидесятку с набитыми бортиками было гораздо проще. Сложнее объяснить, за каким чёртом укладывать эту городьбу на лестничных маршах. Но после того, как положил рядом обе картинки и тыкнул пальцев сперва в инвалидное кресло, а потом в рельсы для него, дело пошло на лад — старики загомонили, кажется, а может, даже и закричали. Но я по-прежнему слушал только надоевший до остервенения трансформаторный гул.

О том, как сделать с торца корпуса «четырёхсотого» внешний лифт на ручных лебёдках, чтобы поднимать по нескольку носилок сразу на верхние этажи, я думал ещё тогда, когда увидел быстро выстроенные леса возле крыла, разрушенного той, первой на моей памяти бомбёжкой. Но как-то всё вылетало из головы. А теперь вот озадачил мастеров не на шутку. Хотя делов-то, как мне казалось, на копейку — крепкие фермы, пара-тройка блоков, тросы, лебёдки да платформа. Ты крутишь — оно едет, вверх или вниз, ничего сложного. Точно так же, помнится, один товарищ мне и про трепанацию черепа говорил: «Чего там такого-то? Пробил дыру в башке — и всё! Так ещё древние люди делали, чуть ли не австралопитеки — я по Дискавери смотрел!». Но в каждой работе была своя специфика, как всегда. Поэтому старики долго сидели, почти касаясь седыми головами друг друга, тыча и водя коричневыми пальцами по схематичному рисунку лифта. И в том, что будет готово в лучшем виде в самое ближайшее время, уверяли меня уже с меньшим энтузиазмом, временами поглядывая на ворота. Опасаясь, вероятно, как бы дохтур Николин ещё какое-нибудь окаянство не придумал, за изготовление которого им бы пришлось отвечать. Но я не придумал. Лишнего мне нужно не было, ни от них, ни от кого бы то ни было. Мне очень хотелось увидеть жену, а увидев — воспользоваться обещанием товарища Березина. И просто посидеть с ней на лавочке или на площадке за корпусом, где в мирное время был школьный стадион и какой-то, кажется, садик или приусадебное хозяйство, или как тут называлось это место с деревьями, кустами и грядками.

Как вышло так, что Коля не попал в областную больницу, я не знал. Березин после того, как привёз меня туда, почти не появлялся, а когда появлялся — был преувеличенно бодр, но подозрительно лаконичен. Почему Чарный не вылетел встречать, когда меня привезли Васин с Паньковым — тоже не было понятно. Неужели сбежал-таки на фронт⁈ Вот ведь беда какая!

Старики встретили на крыльце, гордо показывая новинку. Кресло выглядело так, будто они его спёрли в каком-нибудь театре, музее или дорогом ресторане, если тут, в сорок первом, такие вообще были: алый бархат или атлас на сиденье и спинке, на подушках подлокотников. Сама спинка высокая и даже на взгляд удобная. Задние ножки, кажется, резные, из дубового или букового массива, с лаком и позолотой, безжалостно отпилены, к их остаткам крепилась рама, державшая ось с двумя натуральными колёсами от велосипеда, с никелированными спицами и нипелями. У передних колёсиков были отдельные вилки с шарнирами, приделанные прямо к опиленным передним ножкам кресла. Судя по виду дисков на втулках, они были литыми, чугунными. Цельными были и черные резиновые обода. На складе каком-то, интересно, спёрли, или у носильщиков на вокзале? Хотя кому я вру, совершенно не интересно!

Пандус из настеленных и подтёсанных досок на крыльце госпиталя был ещё до нашего прибытия. А вот на другие этажи раненых доставляли на носилках. Теперь на лестничных маршах ближнего ко входу пролёта были и те самые полозья-жёлоба для того, чтобы можно было завозить каталки. Оставалось только придумать, как сделать так, чтобы при наклоне раненые не скатывались с носилок — угол подъёма был крутоват. Пантелеич со Степанычем и Алексеичем, если я правильно их понял, поставив очередную задачу, взяли время на обдумывание. Да, в этот раз меня снова встречала та самая «э́кспертная группа протезного цеха», которую бдительно не пускал тогда товарищ Джураев. Увидев которого, я понял, кому Фёдор Пантелеевич подарил первую ногу. Сержант аж сиял, выйдя встречать меня из-за стола своего «инвалидного» поста. А вот Коли так и не было.

Из открытой двери столовой показалась распаренная как обычно Зина, гостеприимно размахивая руками, но мне было вообще не до неё. Я оставил дедо́в чесать уже три седые головы на лестнице, а сам, так и не дождавшись ни Серёги Мальцева, ни дополнительных инструкций от кого бы то ни было, покатил кресло наверх.

У палаты с генералами, откуда меня не так давно выдернули, по-прежнему стоял пост из дзержинцев. Им я просто кивнул, проезжая мимо. А вот у соседней палаты не было никого, и даже той самой табуретки, на которой я в последний раз видел Колю. Что ж случилось-то… Ну, может, Окся расскажет? Она-то, наверное, там?

Она была там. И я видел, как изумление от вкатившегося передо мной бархатного трона с позолотой сменялось в родных серых озёрах радостью, искренним счастьем. Это не передать.

Я ткнул указательным пальцем в её сторону, надев привычное «хирургическое» лицо, и, не двигая ни локтем, ни кистью, изобразил круг. Она вскинула тонкие, но уже чуть отросшие заново, брови и сделала притворно-возмущённое лицо.

«Повернись на живот!» — «Прямо тут? При всех⁈ Ты с ума сошёл⁈».

Язва! Моя любимая язва, моя стальная Оксана Пална была в своём репертуаре!

Я улыбнулся, указав двумя пальцами себе на глаза. Она вздохнула разочарованно, да так, что я, кажется, это даже почувствовал.

«Мне нужно посмотреть» — «Ах, только посмотре-е-еть…».

Потирая ладони, как это делали, я обратил внимание, все акушерки и сёстры родильного, чтобы не пугать деток холодным пальцами, я подошёл ближе, садясь на край койки. Оксана повернулась к стене, я прикрыл её до поясницы тощим одеялом и потянул наверх подол. Швы подживали даже лучше ожидаемого. Но ходить ей я бы, на всякий случай, ещё недельку не давал, не говоря уж о работе… и прочих способах экстремального поднятия артериального давления и частоты пульса. Хотя, одного стресса точно было никак не избежать.

Опустив ночную рубашку обратно, взял со спинки её койки байковый халат отвратительного оттенка не то кофе с молоком, не то ещё чего похуже, и жестом велел вставать. Она удивилась, но спорить не стала. Одетая в байковую дрянь, укрытая одеялом, выезжая из дверей палаты, отсемафорила соседкам ладонями, сцепленными в замок. Наверное, имея в виду или даже говоря что-то, вроде «если я умру — считайте меня коммунистом!».

По трапам-рельсам съезжал очень медленно, думая о том, что про хоть какие-то, хотя бы велосипедные тормоза для коляски старикам не сказал зря. И о том, что точно её не уроню.

Внизу, выезжая с площадки в коридор первого этажа, едва не наскочил на неожиданно выплывшую айсбергом из-за двери Зину. Товарищ Плетнёва что-то крайне энергично высказывала моей жене. Та, надо полагать, в долгу не оставалась — не имела такой привычки. Судя по тому, как давился от хохота Джураев на посту, выходило у подруг как всегда весело и с огоньком. А потом Зина склонилась и расцеловала Оксану. Но после удивила ещё сильнее, достав из-за спины руку с зажатой в ней парой валенок! И нацепила их Оксе на ноги, отмахнувшись от её попыток подняться или хотя бы помочь. А потом неожиданно порывисто поцеловала меня в щёку и отправилась обратно к себе, утирая на ходу слёзы. Там у дверей стоял героический товарищ Мухин, салютуя мне сцепленными над головой ладонями так же, как недавно товарищ Николина пролетарски прощалась с соседками по палате. Я махнул ему, улыбаясь, и развернул коляску к выходу.

Мы сидели под старым клёном, голым и чёрным, глядя на то, как ложились на Тамбов ранние сумерки поздней осени, и как затягивали с той, внутренней стороны о́кна госпиталя шторами светомаскировки. Молча, держась за руки. И нам было очень хорошо.

— Лида жива. Нашлась в областной. Меня к ней вызвали. Раньше не мог сообщить, только выпустили, — я старался говорить шёпотом, снова контролируя дыхание.

Пальцы Оксаны впились в мою ладонь с первого слова и не отпускали. По бледным щекам потекли слёзы. Второй ладонью она закрывала рот.

— Маленького тоже удалось спасти. Сын, — это, кажется, я произнёс вообще неслышно.

Она отшвырнула мою руку, дёрнувшись через резной подлокотник, хватая и прижимая обеими руками к себе. Я обнял её, осторожно, оберегая те участки на спине, которые сам же резал и шил. Сколько времени мы там просидели — не знаю, не считал. Считал, косясь на её шею, движения родного светло-русого локона, отмечая, как снижался постепенно пульс. Она у меня сильная, должна была пережить. И пережила. Но вдруг вздрогнула всем телом, пытаясь отстраниться. Я с тревогой пытался заглянуть в её глаза, в лицо, привычно выискивая симптомы, мимику боли, но не находя. Оксана крутила головой, стараясь посмотреть куда-то за спину, но кресло с высокой спинкой мешало. Подняв глаза, я увидел Колю, что шёл к нам от ворот. Санитарный казак был бледен до зелени, небрит, с красными глазами, но, кажется, трезв. Его привычно-хмурое лицо выглядело мёртвым. Точно так же, как в ту ночь в коридоре, у дверей соседней палаты. Наверное, он привычно деликатно покашлял, завидев нас вдвоём, от этого жена и дёрнулась.

Я посмотрел на Оксану. Её глаза наливались слезами, а на щеках полыхал румянец. Кивнул ей в сторону остановившегося в двух шагах Чарного. Она замотала головой, тыча пальцем мне в грудь.

«Скажи ему» — «Нет, ты сам скажи!».

— Она жива, Коль. Лида жива.

Окся вздрогнула, и слёзы покатились одна за другой, но не ядовито-горькие, бессильные, будто царапавшие глаза битым стеклом, а какие-то удивительно светлые. Наверное, опять громко сказал. Или это новость была такой?

Скорее всего, новость. Потому что Коля осел наземь, прямо на утоптанную площадку перед лавочкой. Видя такое раньше только в кино, я всегда внутренне возмущался — как же можно было так бездарно переигрывать? А теперь точно понимал, что это была не игра. Земля в прямом смысле ушла у него из-под ног. А смысл жизни, утраченный, казалось, безвозвратно несколько дней назад, вернулся — это было видно по глазам, в которых полыхали такие же, как у Окси, слёзы. Она толкнула меня сильнее.

— И сын живой. У тебя сын, Коля…

Он запрокинул голову рывком, стараясь удержать слёзы, которые не надо было удерживать. У меня самого по краям картинки изображение начало «смазываться», а горло перехватило.

— Спасибо, Вань. Спасибо тебе…

Это были первые слова, которые я услышал после второй контузии.