«Вы сможете осмотреть новорожденного, коллега?» — прочитал я на бумажке. Почерк был быстрым, угловатым, и на краю осталось пятно крови. Видимо, женщина писала, ещё не успев вымыть рук. Значит, и с малышом тоже не всё ладно. Даже очень.

Я кивнул, выпрямляясь и отодвигая схему лечения новым в этом времени антибиотиком, пока не изученным и не апробированным. Там уже была указана доза, введённая внутриоперационно, составлен план на второй-третий дни, и на период с четвёртого по седьмой, с поэтапным снижением дозировки. Шагнув вслед за выжидающе смотревшей на меня врачом, заметил, как над записями склонился пожилой, поглядывая временами на шприцы и флакон. Из которых не пойми кто, буквально вброшенный в его операционную майором госбезопасности, ввёл прооперированной им женщине не пойми чего.

Он лежал в отдельной палате. Для переполненного корпуса, бо́льшая часть которого тоже была занята ранеными, доставляемыми с фронта, это было неожиданно. Но говорило о том, что ребёнок очень слаб, и его нахождение в общей палате с другими малышами смертельно опасно и для него, и, возможно, для них.

Я подходил осторожно, понимая, что не акушер и не неонатолог, и что весь мой опыт общения и работы с новорожденными сводился к «базовому минимуму» — принять роды, оценить состояние и жизнеспособность плода, возможно, провести реанимационные мероприятия. Дети не были моим профилем. Тем более такие…

Осмотр, сперва визуальный, не радовал совершенно. Да откровенно пугал, чего уж себе-то врать? Сухие и горячие кожные покровы с характерным «мраморным» рисунком и мелкой геморрагической сыпью на животе и спине. Склера и кожа желтушного оттенка, яркого, выглядевшего страшновато. В области носогубного треугольника — бледноватый цианоз, синюшность. Движения вялые, говорившие о резком снижении мышечного тонуса. О нём же сообщала и классическая картина «симптома лягушки» — малыш лежал на спинке, согнутые в коленях ножки развёрнуты друг к другу подошвами. Выраженный мышечный гипотонус. Вспомнился тот мой неожиданный тёзка-«крестник» из Малых Вербок, правнук орденоносного предколхоза и внук героического начальника эшелона, товарищей Панасенко. Он, хоть и родился синим от асфиксии, быстро пришёл в себя, закричал, начал сучить ножками. Этот, жёлтый, аж оранжевый, почти не шевелился. И был меньше. И шансов имел меньше. Гораздо.

— Пульс, тоны сердца, дыхание? — стараясь шептать, спросил я у женщины.

Она протянула руку к сестре, стоявшей навытяжку рядом, и та передала записи. Строго у них тут, в губернской-областной. Хотя, теперь каждая больница Тамбова — военный госпиталь, с военной же дисциплиной. Потому что война. Пусть и жертвы у неё разные — рваные-стрелянные, или вот такие, с неонатальным сепсисом.

Температуру измеряли всего четверть часа назад, намерили 39,8. Поверхностное дыхание, семьдесят вдохов в минуту. Пульс наполнен слабо, сто восемьдесят. Дальше можно было не читать.

Малыш дёрнулся, и его вырвало околоплодными водами с примесью желчи. Я протянул руки, дождавшись, когда сестра оботрёт его салфеткой. Горячий! Живот вздут. Указал пальцем, надеясь, что чернобровая поймёт, и не ошибся — она повела кистями в области низа живота и скрестила руки перед собой. Стула не было. Перистальтики нет. Есть токсическая гипербилирубинемия, есть гипертермическая форма сепсиса. Инфекция, занесённая с кровью матери или при аспирации околоплодных вод, прошла инкубационный период и вошла в генерализованную фазу. Ощупал головку. Так и есть — родничок напряжён. Имеем все шансы на отёк мозга и ожидаемую в таких случаях судорожную готовность. А из плюсов — высококлассную врача-акушера, и сестру явно не из последних — я видел, как двигались их руки, с какой любовью и заботой они прикасались к малышу. Видел и то, что на прикоскновения тот почти не реагировал. Но были и ещё плюсы. И если это были последние чудеса, которыми Вселенная, или Бог, или кто там отвечал за невозможное, готовы были со мной поделиться в обеих жизнях — я заберу их все. Я сделаю всё. И всё остальное тоже сделаю. Но этот мальчик должен выжить!

«Принесите пузырёк с лекарством из операционной. Туберкулиновые шприцы. NaCl 0,9% для инъекций» — написал я быстро прямо на странице истории. Сестра кинулась к шкафчику, вынимая ампулы и шприцы. Женщина сорвалась с места, выбегая из палаты. Говорить я ничего не стал. Судорожная готовность у новорожденного означала, что от любого внешнего раздражителя малыш мог забиться в припадке. Который был совершенно точно лишним.

Стратегия родилась сама. Прежний вариант: стартовая нагрузка и дальнейшее дробное введение. Продолжительность, вероятно, будет дольше, дней десять как минимум. Может, пара недель, для исключения рецидива резистентными штаммами. Интервал введения стоит увеличить — почки новорождённого работают хуже, чем у взрослого. Суточную дозу из расчёта указанного веса — два восемьсот — возьмём в 20 000 единиц действия. Кратность — раз в шесть часов. Но для начала — стандартная внутрикожная проба низкой концентрации препарата.

Инъекцию делала женщина-врач. Малыш скривил губки, продолжавшие синеть, но дёргаться или громко кричать не стал. Потому что не мог, сил не имел. И жил-то этот свой третий день исключительно чудом.

На папулу-прыщик в месте укола смотрели в шесть глаз, не моргая и не дыша. Но больше трёх миллиметров она увеличиваться не стала. Значит, анафилаксии на пенициллин можно не ждать и у малыша. Они сильные, что он, что мама его, что Коля, санитарный казак, по-другому и быть не должно!

Ориентируясь на мои записи, сестра набрала одну десятую миллилитра и ввела в среднюю треть передне-наружной поверхности бедра, пока врач фиксировала маленького. Да, это наверняка было болезненно. Но других способов не было вообще, да и этот-то был рискованным. Я было удивился, почему кололи не в большую ягодичную, привычно, но вспомнил, что она у новорожденных слабо развита, а вот риск попасть в седалищный нерв наоборот очень высок.

Рука тем временем сама скользила по листу бумаги, покрывая его нужными и важными записями: «Физическое охлаждение. Амидопирин 0,01–0,015 г на 1 кг массы. Глюкоза 5% с физраствором 1:1, в/в, капельно (общий объем до 80–100 мл/сутки)». Женщина, чьего имени я так и не знал, заглядывала мне через плечо, время от времени поворачиваясь к деревянной кроватке-ящику, который накрыли стеклянной крышкой, а сверху — одеялом. Привычных мне кювезов закрытого типа тут не было. Тут вообще очень многого из того, к чему я привык, не было. Но мастерство и самоотверженность врачей были точно такими же. Чернобровая коснулась моего плеча. Я передал ей карандаш.

«Дозировка чрезмерна, печень не справится, предлагаю уменьшить втрое» — набросала она на листке.

«Антибиотик справится с сепсисом только при данной агрессивной тактике. Во избежание инфильтратов чередовать места инъекций, прикладывать тепло» — ответил я. И кивнул с максимальной уверенностью.

«Полагаю, не лишним будут примочки из тёртой моркови и компрессы из капустного листа» — появилось внизу. Ну да, вот тебе и сочетание невозможного, традиционных практик и препаратов будущего. Но в том, что под капустными листьями быстро пропадали отёки и гематомы, я тоже не сомневался, поэтому только кивнул, показав большой палец. Судя по чуть изменившемуся разрезу глаз, чернобровая улыбнулась. Впервые за всё это время. Я пока не стал, вернувшись к таблице со временем введения и дозировками, проверяя ещё раз.

Странный врач сидел в палате у малыша, только что вернувшись от матери, переодев халат, маску и бахилы, тщательно, профессионально вымыв руки. Он послушал пульс на сонной, молча кивнул сестре, что следила, чтобы система капельницы не отсоединилась от крошечной ручки, и снова сел писать. Женщина в сознание пока не приходила, но температура уже уверенно снижалась. Владимир Фёдорович Вамберский, выпускник медицинского факультета Московского университета, в который он перевёлся со второго курса Харьковского университета, привычно про себя называл её «женщиной» или «мамочкой». Имя «Лидия Чарная», написанное на истории молодым парнем с невозможными навыками, пока как-то не сочеталось с неизвестной, которую привезли в разгар бомбёжки. Случайный водитель, сам посечённый осколками стекла, доставил её, окровавленную и босую, откуда-то от вокзала. Увидел лежавшую и стонавшую, держась за большой живот, беременную — и повёз не задумываясь в областную, которую раньше называли Тамбовской губернской, а ещё раньше — земской. Потому что врачей, лучше Владимира Фёдоровича и его супруги, Татьяны Клавдиевны Вамберских, никто ни в Тамбове, ни в области не знал. Потому что их и не было.

Татьяна в который раз пересматривала листы с назначениями. Почерк у сероглазого хмурого парня был отвратительный, буквы понимались скорее интуитивно, пометки «внутримышечно» и «внутривенно» вообще были какими-то странными закорючками. Но латинские названия и цифры были понятными, и это было важнее. Как и рисунки, особенных пояснений не требовавшие. На одном из них было что-то, похожее одновременно и на ящик, и на купель, и на аквариум. Это что-то стояло в корытце, куда должна была наливаться горячая вода, нагревавшая стенки и матрасик внизу. Это было куда удобнее постоянной возни с горячими бутылками и грелками, которыми обкладывали недоношенных сейчас. Не было понятно только назначение двух круглых отверстий в передней стенке. А объяснить странный хмурый парень, военврач второго ранга Николин, пока не мог. Вернее, мог бы, но отвлекать его, ходившего между палатами матери и ребёнка, казалось бестактным. Он выглядел так, будто спасал своих собственных жену и сына, и даже к еде, доставленной из столовой, притронулся только после того, как начала снижаться температура и у младенца. Равнодушно, как уголь в топку, забрасывая в рот, не чувствуя ни вкуса, ни удовольствия. Татьяна Клавдиевна по себе знала это состояние, когда ты сделал всё, что мог, для спасения пациента, и теперь его будущее зависело уже не от тебя. И это сердило и расстраивало до невозможности.

— Володя, что ты думаешь об этом юноше? — обернулась она к мужу.

— Думаю, нам сам Господь его послал, Танечка. Или не нам, а этой мамочке и её крохе, — задумчиво проговорил Владимир Фёдорович, бессменный заведующий гинекологией губернской больницы.

— Осторожней бы, — негромко проговорила супруга.

— Ты сама видела, его сам Березин привёл за руку. Корпус охраняют, как никогда прежде. Не удивлюсь, если нас с тобой и сейчас внимательно слушают и записывают, — не отрываясь от бумаг, отозвался он. — Но ничего иного я ни сказать, ни помыслить не могу. Кем бы ни был этот странный паренёк, он хирург от Бога. И нам очень повезло, всем нам. Я читал об этом лекарстве, англичане изобрели. Но на вкладыше к флакончику писано по-русски. Если этот препарат и впрямь работает так, как полагает Николин, то это ещё одно чудо, и чудо великое. За неделю победить сепсис…

— И всё же не стоит лишний раз… — закончить мысль, понятную и вполне объяснимую, Татьяне Клавдиевне, заведующей родильным отделением, не дали.

Скрипнула дверь ординаторской, и на пороге появился Андрей Ильич Березин. Жена посмотрела на мужа с заметной тревогой.

— Виноват, товарищи, но дело безотлагательное, — сообщил, подходя ближе к столу, товарищ майор госбезопасности. На ходу открывая свой видавший виды портфельчик. С ним подмышкой, в старого покроя костюме-тройке, взъерошенный и небритый, он выглядел бы, как отставной инженер или бухгалтер. Если бы не глаза, острые и цепкие по-змеиному, по-волчьи… но точно не по-людски.

— Здесь расписки о неразглашении, — он выложил на стол бумаги на бланках облуправления НКВД. — Всё, что связано с Иваном Николиным, а в особенности с использованием нового препарата отечественной разработки, является строго секретным. Полагаю, вы меня понимаете?

— Понимаем, Андрей Ильич, — кивнул Владимир Фёдорович, передавая супруге бланки, где внизу стояли её фамилия и инициалы, оставляя себе свои. — Мы изложили в истории его методику ведения операции. Эти записи, вероятно, следует вымарать?

— Оставьте, как есть, — поморщился Дед. — Уж чего-чего, а методик-то его известно уже немало…

— Так это и есть тот самый, о котором весь город судачит⁈ — ахнула Вамберская. — Который безногих ходить учит заново, а безруких к труду возвращает?

— Ну, положим, ходить — пока только одноногих, — ещё сильнее скривился Березин. — И про труд говорить несколько преждевременно — новый протез по его конструкции пока есть и работает только у мальчишки-дошколёнка. Но — да, это тот самый.

Он вздохнул тяжко. И ссутулился. И как-то сразу стало понятно, что страшный, смертельно опасный чекист, гроза шпионов, вредителей и врагов народа, так же страшно, смертельно устал.

— Рюмку коньяку, Андрей Ильич? — нерешительно предложила Татьяна Клавдиевна.

— Не откажусь, Танечка, — кивнул он, присаживаясь на кушетку. Убрав и прочитав предварительно подписанные ими бумаги. — Трудные времена нынче, и в стране, и в Тамбове.

— Ну так война, — с пониманием протянул Вамберский, вынимая из шкафчика крошечные, едва ли не с напёрсток, рюмки.

— Она, подлая, она, — горестно вздохнул старый чекист. — А про Николина — вы всё, что он вам тут понапишет-понарисует, изучите очень внимательно. До сих пор промашек не давал наш самородок, всё, чего ни измыслит, работает, да на диво. Мои ребятки бумаги-то скопируют все обязательно, но вы, если в чём-то особую пользу увидите — немедленно сигнализируйте.

Он пригубил напиток, прижмурившись блаженно.

— Амброзия! Старый, видать, Володя?

— Так и я не новый, Андрей Ильич, — усмехнулся невесело зав гинекологии.

— А я тогда и вовсе раритетный выхожу? — в шутку нахмурился Березин.

— Думаю, как и в случае с коньяком, возраст тут только на пользу, — ответила вместо мужа Татьяна Клавдиевна с улыбкой.

— Ой, лиса-а-а, — погрозил ей пальцем Дед, улыбнувшись в ответ. — Боюсь, тут сравнение не в мою пользу. Вот прямо чувствую: десяток-другой бы годков долой — куда легче было бы дело. Но, тут уж пути, как водится, неисповедимы.

Они одновременно, все втроём, повернулись в красный угол. Откуда на них с отеческой мудростью взирал с портрета товарищ Сталин.

— Москва как с цепи сорвалась, — неожиданно доверительно, хоть и едва слышно, проговорил Березин. — Бригады хирургов стягивают аж из Свердловска, Омска и Новосибирска. Прислали графики прибытия, с каждым эшелоном почти. Партийной важности дело, как иначе-то? Такие подписи на бумагах стоят — дух захватывает.

— Значит, про академию тоже не пустое болтают? — уточнила тихо Татьяна.

— Ну, академия-то, положим, больно громко сказано, — сощурился Дед, — но школа будет точно. Корпус обещали сдать послезавтра. Как вот только он станет лекции там читать, глухой-то?.. Хотя, оно, может, и на пользу: как задумается о чём — голосит, как протодьякон.

Врачи и чекист хмыкнули почти одинаково.

— А от меня к вам, дорогие мои, просьба будет ещё отдельная, персональная, — продолжил он, будто бы и не меняя полушутливого тона. — Приглядитесь повнимательнее к сотрудникам своим, к коллегам. Может, и из других больниц кто заглянет. И каждого, каждого, кто про новый препарат интересоваться станет — в памяти себе отложить и сообщить немедля мне или старшему от моих. Они, старшие-то, тебе, Володя, докладываться будут ежедневно, как только на дежурство заступят. Сегодня Вася старшим, ты видел уж его.

Вамберский кивнул, хоть и без радости на лице. В его понимании наушничество и доносительство не были основными задачами земского врача, да и советского тоже. Но то, что в военное время задачи врачей отступали далеко на задний план по сравнению с задачами госбезопасности, он тоже понимал вполне отчётливо.

— Странно всё это, Володя, — негромко сказала Татьяна, когда Березин ушёл.

Они пили чай, молча. Муж выглядел хмуро, но одновременно решительно.

— Ну так ведь война, Танюша, — согласился он, отпив маленький глоток. — Но пока это странное здесь, у нас в гостях, пусть и в качестве глухого консультанта по гнойной хирургии, нужно, как верно отметил Андрей Ильич, к его консультациям прислушиваться крайне внимательно. Вот этот лоток для недоношенных мне кажется интересным и перспективным. А ты что отметила?

— Лампу он попросил. Люминесцентную пока не нашли, принесли обычную. Так он, представляешь, пошёл в сестринскую, запросил пустых пузырьков и клей. Выбрал только синие, на крыльце разбил их, в платок завернув, потом на стекло над кроваткой маленького, будто мозаикой, наклеил, а лампу ту сверху установил. Глазки малышу ещё перевязал зачем-то, — удивлённо поведала она.

— И что? — с интересом повернулся к жене Вамберский.

— Не знаю, — развела та руками. — Показал на пальцах, что напишет. Но пока на колдовство какое-то похоже больше.

— Да уж, этот может, пожалуй, — вздохнул Владимир Фёдорович точно так же, как совсем недавно Березин. Словно сетуя на то, что в Ветхом завете чистую правду писали: многие знания умножают печаль…