Николин, в отличие от старших товарищей и даже Мальцева, на крик не среагировал никак.

— Да чего блажить-то так, Андрей Ильич⁈ — возмущённо выдохнул командарм. — Он же глухой, как пень!

— Ну да, ну да, — не глядя на него, Березин уже обега́л койку Костенко. Склоняясь над спавшим подопечным, пряча в нагрудный карман второй листок, полученный от Мальцева, тот, который он не читал вслух, даже выборочно.

Резануло в боку. Я замычал и затряс головой. Что такое⁈ Город снова бомбят⁈ Но кроме чёртова гула в голове ничего нового не услышал. Значит, надо было смотреть. И я открыл глаза.

Прямо над собой увидел вытаращенные глаза Березина — это он тряс меня и что-то орал, быстро, громко. Я чувствовал капельки слюны, летевшие мне в лицо, и видел, что товарищ Дед выглядел уставшим куда сильнее обычного. Вон, даже небритый, кажется, первый раз за всё время, что я его знал. Но и ошарашенным настолько старый чекист был на моей памяти впервые. Я потряс головой, от чего в ней только загудело сильнее, и пальцем изобразил на ладони, будто пишу. Он хлопнул ресницами и закрыл рот. И ещё раз моргнул. Как по волшебству вернув лицу собранность, а блёклым глазам — стальной блеск. И протянул мне листок.

Буквы, сперва ровные, написанные твёрдой рукой врача, какие-то удивительно чёткие и даже по-старинному изящные, начали складывались в слова привычно. Но с каждым новым словом становилось всё хуже.

«Беременная… поступила в губернскую больницу 12/XI/1941… стремительные роды… осколочное ранение брюшной, повреждение матки, массивное кровотечение, угроза отслойки… касательное ранение тонкой кишки… ушитие матки… асфиксия плода… давление стабилизировано… плод жив».

Я прочитал ещё раз, заново, моргая всё реже. Листочек начал подрагивать в пальцах.

«Температура 38,7 на третьи сутки… симптом Щёткина… вздутие…». Внизу стояла подпись: Вамберский В. Ф. Эта фамилия с инициалами не говорили мне ничего. В отличие от грамотно, пусть и кратко описанной клинической картины послеоперационного перитонита или предперитонита. Хотя какой там к чёрту «пред»… А симптом Щёткина — это, наверное, привычный «Щёткин-Блюмберг», когда при нажатии на брюшную стенку и быстром отдёргивании руки врачом у больного усиливается и без того резкая боль в животе. Признак раздражения брюшины и, скорее всего, воспаления.

— Поехали, — сказал я, скидывая ноги на холодный пол.

У крыльца ждала машина с Саней Паньковым за рулём. Он, судя по губам, что-то говорил. Я молча кивнул и нырнул на заднее сидение, двигаясь быстро, подталкиваемый жёсткими, как доски, руками Березина. В сиденье нас вжало обоих одновременно и одинаково.

Мысли под монотонный гул тянулись ровно. Какая-то важная там у них, наверное, для НКВД беременная. И врач, вероятно, хороший — я читал, что в середине двадцатого века чаще всего подобные истории заканчивались ампутацией матки. Товарищ с фамилией господина, некто Вамберский В. Ф., проявил гуманизм и неожиданный, не характерный для военного времени органосберегающий подход. Наверное, гражданский доктор, старой школы. И не его вина, что или сопутствующее повреждение проглядел, или что шов начал «травить». Со здешним-то шовным, даже хвалёным «ленинградским», такое случалось. Значит, нужна повторная лапаротомия. А с такой кровопотерей это чревато…

Березин открыл свой дурацкий портфель, пока нас перестало на несколько секунд подкидывать на диване, и вытащил ещё какие-то бумаги. Ну да, не словами же со мной разговаривать. Я принял их, думая, что там будут какие-то детали по раненой. Но с первых строчек понял, как ошибался.

На бланках Всесоюзного института экспериментальной медицины им. А. М. Горького при Совете Народных Комиссаров СССР заведующей отделом химии микробов и иммунитета Ермольевой З. В. и заведующей лабораторией антибактериальных агентов Якобсон Л. А. были изложены поэтапно проведённые работы по получению пенициллина. Даты и объёмы проделанных исследований и изысканий поражали — вряд ли это было возможно в принципе. Но результат был, на последнем листе, на строгом бланке другого ведомства. И визы на нём стояли такие, что сомнений не оставалось — для этих невозможного не было. А мне, кажется, вскоре предстояло расписаться ещё в нескольких документах о неразглашении. Но главным было не это.

Выждав, пока снова станет меньше трясти, я сунул Березину почти под нос последний листок. Ткнул пальцем в нужную строчку. Он сощурился дальнозорко, чуть наклонив голову и кивнул. И достал из того же чудо-портфеля пузырёк, обёрнутый в бумагу!

Пальцами, которые снова, кажется, начали дрожать, я принял флакончик с притёртой пробкой, и развернул листочек-обёртку. Он! Это он, пенициллин! Осенью 1941 года, полученный в советской лаборатории, миновав месяцы проб и ошибок, бессонных ночей, изматывающей работы биологов, химиков, лаборантов! И получен уже промышленным способом — вот тут же номер партии через дробь указан, первый! Значит, всё было не зря. Значит, лекарство вот-вот пойдёт во фронтовые госпиталя, и выполнять директиву «вернуть в строй не менее 80%» станет более реально. И плевать-то мне с высокой колокольни на то, какими острыми глазами, буквально прожигая мне правую щёку, смотрел на меня сейчас товарищ Дед, и на то, что он при этом думал, глядя на моё лицо. Которое почти всегда было привычно хмурым, а сейчас сияло, наверное, от счастья, почти как вчера, в палате, после поцелуя Оксаны.

Березин протянул левую руку ладонью вверх, видимо, требуя препарат обратно. Но я быстро закрутил головой.

— Там у раненой гнойный перитонит! Иначе не спасти! — пытаясь быть максимально убедительным, сказал я.

Судя по тому, что дёрнулся даже Паньков, получилось быть максимально громким. Андрей Ильич поморщился и махнул рукой. Оставляя в моих пальцах надежду на спасение неизвестной женщины.

Корпуса́ областной больницы, поименованной в записке незнакомым мне пока товарищем Вамберским «губернской», находились в другой части Тамбова, за Вознесенским собором, на перекрёстке Московской и Моршанской улиц. Я там до сих пор ни разу не бывал, но зато довелось не раз видеть другие лечебные учреждения, и здесь, и в прошедшем для меня будущем. Логика расположения зданий и отделений везде была примерно одинаковой, поэтому и тут заблудиться вряд ли вышло бы, даже не будь со мной провожатых с улицы Энгельса. Но они были, как был и ведомственный автомобиль, влетевший на территорию больничного городка с юзом. И вставший колом у нужного крыльца старого трёхэтажного корпуса из красного кирпича, так, что я долбанулся лбом в спинку сиденья водителя. Но драгоценный пузырёк, конечно же, не повредив и не выронив. И пальцы больше не дрожали, вовсе. Раз меня привезли делать мою работу — значит, я её сделаю.

По ступеням взлетели в холл, светлый и просторный, куда шире нашего, в «четырёхсотом». Две сестры, дожидавшиеся, видимо, именно нас, что-то говорили, Березин что-то им отвечал. Наверное, доводил до личного состава, что доставленный консультант по гнойной хирургии — вот этот самый молодой парень, контуженный и глухой, как тетерев. По крайней мере, лица у сестричек сразу стали похожими: одинаково вытянулись и отражали примерно поровну сочувствия и недоверия. Но недолго. Во-первых, мы пролетели мимо, почти не сбавляя скорости, а во-вторых, недоверие в органам тут явно не поощрялось.

В операционную Дед не пошёл — только заглянул и что-то, наверное, крикнул или скомандовал бригаде, уже занимавшей места у стола. Я сразу кинулся мыться, удивив санитарок — не каждый раз руки к тебе протягивает гражданин в больничной пижаме. Но, к чести их, сориентировались коллеги быстро. И мне предстояло заданный темп поддерживать.

— История? — стараясь говорить потише, спросил я.

Старшая из двоих кивнула и отбежала в сторону, чтобы почти сразу вернуться с бумагами. Я пробежался глазами, продолжая остервенело тереть кисти и предплечья щёткой. Температура поднялась почти до сорока́. Судя по записи — сделали её совсем недавно, даже чернила подсохнуть не успели, вон, смазались чуть. Значит, данные актуальные. А вот ситуация поганая.

Руки обожгло и тут же заморозило — дезраствором ливанули щедро. Перчаток не дали, но я тут, в страшном сорок первом, уже почти привык к тому, чтобы выходить против безносой с голыми руками. Надеясь только на собственные знания, навыки, память… и старое доброе советское железо. Материализм, привычный всем здешним, и вполне характерный для меня ещё по той жизни, редко подводил, и я старался всегда руководствоваться именно им. Для хирурга очень важно мыслить рационально. У меня получалось почти всегда, даже когда резать и шить приходилось детей, стариков, молодых калек. С Оксаной вот только совсем недавно подвёл материализм — её по всем здешним правилам следовало бы сходу списать в «двухсотые». Зато не подвело тогда что-то другое, от материализма далёкое, и моя жена была жива. В отличие от… Нет, об этом сейчас даже думать нельзя!

Подходя к столу, я ожидал чего угодно. Но только не этого.

Под маской с эфирно-хлороформной смесью было бледное лицо нашей Лиды! Лиды Чарной! Которую мы все считали убитой при бомбёжке!

Так! Спокойно. Дышим и думаем. Чудеса, может, и случаются. Товарищ Дед мог, наверное, и ошибиться. Или разыграть какую-нибудь одному ему известную и понятную комбинацию. Но для моих дальнейших действий, как и для того, будет ли Лида жить дальше, всё это не имело ни малейшего значения. Мне нужно было просто делать свою работу, опять, как обычно. Или лучше.

Я потряс головой, будто проверяя, хорошо ли завязана маска на лице. Обвёл взглядом бригаду, смотревшую на меня без радости, надо полагать, с самого моего появления в их операционной.

— Здравствуйте, коллеги, — надеясь, что не стану орать, сказал я.

Пожилой мужчина возрастом, наверное, ближе к Березину, а то и постарше, и чернобровая женщина, явно старше сорока, скорее к пятидесяти, сдержанно кивнули в ответ. Сёстры, стоявшие у стола, повторили жест.

— Есть ли снимки? — без особой надежды спросил. Откуда бы? Это же не травма, а акушерское, к чему тут рентген? Но пожилой удивил, кивнув на рамку.

Снимок был очень неплохим. До шедевров Леонида Ильича из нашего «четырёхсотого» ему было далеко, конечно, но с задачей он справился. Свободный газ под диафрагмой я увидел и на нём. Да, погано. Но пока не смертельно.

Ощупал живот. Он был щедро залит йодом, так, что почти не видны были тёмные полосы свежих атрофических рубцов, стрий, в простонародии — берёзки растяжек. Так и кожу сжечь недолго. Хотя, тут не о коже надо бы думать, конечно, а о том, как точнее определить у загруженного пациента, где именно у него болит. Но симптомы локального напряжения никто, конечно, не отменял, как и рефлекторные мышечные сокращения. После кесарева, проделанного, судя по шву, филигранно, началось воспаление. Дело оставалось за малым — убрать источник. И не дать Лиде умереть во второй раз.

— Готовим тёплый физраствор, много. Начинаем вводить глюкозную смесь. Иду на релапаротомию. Работаем!

Не знаю, удалось ли справиться с голосом, нет ли — это меня волновало в последнюю очередь. В первую — то, чтобы Колин сын не остался без матери.

Брюшную полость вскрыл широким срединным разрезом. Зажимы вставали на сосуды мгновенно, не давая Лиде потерять ни капли лишней крови. Эти незнакомые мне мужчина и женщина свою работу знали и делали её великолепно. Так, вот и причина воспаления: несостоятельный шов на матке. Хороший, двухрядный, но всё равно как-то разошёлся почти на полтора сантиметра, и через этот дефект в брюшину поступало инфицированное содержимое. А Лиде невероятно повезло, как и малышу — осколок не задел крупных сосудов. Иначе шансов бы не было. Я обработал полость матки, наложил новый шов, тоже двухрядный. Да, оставался риск ишемии, но со здешним шёлком ничего другого придумать было невозможно. Стоп! Это ещё что?

Я дёрнул головой, и лампа приблизилась к ране. Да, это не наши новые рефлекторы, которые давали света больше, почти как нормальные бестеневые лампы будущего. Но разглядеть удалось: небольшое повреждение подвздошной кишки, сквозь которую осколок прошёл навылет. Но участок был ушит «на живую» и теперь некротизировался. Да, плохо быть глухим — наверняка пожилой хирург рассказал бы мне это по ходу операции, а не указывал пинцетом, куда следовало присмотреться повнимательнее. Но тут уж ничего не попишешь. Хорошо, что вообще жив остался. Хорошо, что все живы остались. И надо сделать так, чтобы хотя бы в этом смысле ничего не поменялось. И наплевать, что за высокими окнами ноябрь сорок первого. Как там говорят у нас, в «четырёхсотом»? «У Николина не умирают»?

Перед глазами возникла бумажка: пульс 90, а/д 90/60, стрелочка вниз. Так, пора заканчивать. Участок кишечника ушил однорядным инвертирующим, не обращая внимания на то, как поднялись к самым шапочкам брови врачей, пара седых и пара чёрных. Эти двое работали так слаженно, будто провели вместе не одну тысячу операций. До тех пор, пока к ним за стол чекисты не приставили дурачка в полосатой пижаме под халатом, который работал странно, непривычно, непонятно. Но с молниеносностью военного хирурга, и с такой же эффективностью.

— Ушиваем, здесь ставим дренаж, — вроде бы, нормально сказал, не дрогнули иглодержатели у них. Хотя с их-то опытом…

Пока женщина закладывала резиновую трубку, сполоснул руки и подошёл к столику со шприцами и заветным пузырьком.

— Хлорид натрия ноль-девять или дистиллированная вода, стерильные, — сказал в пространство, не зная, кому именно адресовать запрос.

Санитарка постарше показала ампулу. Я кивнул. Она надпилила носик, сломала осторожно и набрала в шприц.

Так, по порядку. Судя по маркировке и количеству единиц действия в препарате, весь объём мне не нужен, хватит и трети.

На коричневой бумаге, в которой, видимо, принесли из автоклава инструменты, разделил шпателем порошок на три условно равных кучки. Да, плюс-минус два-три лаптя, но у меня за спиной лежала прооперированная Лида. Разрез, сделанный моей рукой на её животе становился меньше с каждым швом. Но гарантии того, что это поможет, без антибиотика не было никакой. Да, мы привычно распылили стрептоцид, да, до этого промыли тёплым физраствором. Но этого совершенно точно было недостаточно. Значит, надо было работать дальше.

Порошок оказался белым, чуть отдавая в желтизну. Значит, степень очистки высокая — первый, полученный Ермольевой, был почти не очищенным и часто давал резкий скачок температуры, который почти наверняка добил бы Лиду. Я развёл треть препарата. И попросил жестом ещё две ампулы. В новый шприц, самый маленький из имевшихся, набрал всего одну десятую миллилитра, разведённого в дозировке «один к ста», и ввёл внутрикожно. Реакции за отведённое время не последовало. О том, что я стал бы делать, начнись у неё анафилактический шок, старался не думать.

Весу в Лиде было от силы килограммов пятьдесят. Перитонит и потенциальный септический шок в анамнезе. Значит, первую дозу нужно сделать ударной, дальше поддерживать дробно. Как раз должно хватить. Один кубик ввёл в трубку дренажа для орошения полости, оценив попутно, как быстро и красиво работала эта пара врачей старой школы.

— Большое спасибо, коллеги! Мы закончили, — привычно, но по-прежнему стараясь контролировать голос, сказал я.

И отошёл от стола, на котором жила и дышала Лида Чарная. Жена моего друга Коли. У которого чудесным образом появился шанс перестать быть вдовцом.