В палате тускло горела одна керосинка, рядом с которой сидела незнакомая мне санитарка. Она вскинула глаза и едва не вскочила, заметив меня. Я покачал левой ладонью, а правый указательный палец приложил к губам. Та понятливо кивнула. Перед ней лежали истории, она заполняла их. Значит, не санитарка, сестра, наверное.

Стараясь не шлёпать босыми ногами, ориентируясь, понятное дело, не на слух, а на ощущения от кожи ступней, подошёл ближе, присмотрелся. Она замерла. Получилось удачно, да сразу дважды: и бумаги Оксанины лежали на виду, и часики маленькие, на браслетике, были на левой руке сестры — время узнал, без пятнадцати четыре часа утра. У нормальных людей самый крепкий сон. У раненых тем более.

Пробежал строки истории, мельком, по диагонали, отметив, что лечащим и оперирующим указали Покровского. Рукой Николая Сергеевича было написано, что было извлечено два осколка, один из брюшной полости, второй из области средостения. Комиссия, любая комиссия, вряд ли приняла бы подобное описание проделанной работы, но мне было не до подробностей, и интересовали больше отметки о давлении и температуре. Судя по ним, из комы она вышла через некоторое время после операции, а возможное воспаление так и не началось. Остро захотелось обнять и расцеловать замершую сусликом рядом сестру. Чудом совладал с собой. Поднял с тумбочки карандаш, исправив последние назначения. Теми дозировками, что были там, только слонов лечить, или доводить до гепатита, сажая печень. Коллеги явно очень переживали за товарища Николину, перестраховываясь. Я, пожалуй, на их месте тоже волновался бы — еле спасли, железку из самого сердца вынули, когда счёт на секунды шёл, да положили в палату, рядом с которой вторая, совсем уж страшная, и вокруг вьются коршунами чекисты…

Вернув карандаш сестре, обернулся. В палате было шесть коек, все заняты. Кто на вытяжении, кто в гипсе. Оксана лежала на дальней у окна по правой стене, от правой руки тянулась трубка системы к флакону на стойке капельницы. Подошёл ближе, будто продавливая воздух и время, ставшие неожиданно плотными, густыми, как и гул в голове.

Она спала. Светло-русые волосы выбились из-под косынки, по их движению я видел дыхание, ровное, размеренное, плавное. Очень хотелось взять её за руку, сесть рядом, смотреть, не отрываясь ни на секунду — даже полшага сделал ближе, но остановился, потратив, наверное, все последние силы. Нельзя. Сон, как любят шутить терапевты, лучшее лекарство. Тем более на третьи сутки после операции.

Серые озёра распахнулись внезапно, я видел, как сузились зрачки, реагируя на тусклый, еле видимый свет керосинки. Сфокусировались на мне. Узнала. Спёкшиеся губы разошлись.

Я прижал к губам палец, а потом обвёл рукой палату. Её ресницы, длинные, пушистые, хлопнули два раза. Второй — медленнее, потому что были уже мокрыми. Губы дрогнули и скривились. Я сделал строгое лицо и показал кулак. Левая рука героической Оксаны Палны, военврача третьего ранга, змеёй метнулась к моей, притягивая кулак к губам. Она прижалась ими к костяшке мизинца, а потом и зубами прикусила чуть. Так, как закусывают свой собственный, чтоб не зарыдать в голос. Мы были с ней одним целым. Снова. Я глубоко вздохнул и задержал дыхание. Сердце колотилось в груди, как тогда, когда я летел с ней на руках сквозь дым пожаров и тучи чёрно-белых мух, застилавших всё вокруг. Так боясь не успеть…

На плечо легла чья-то рука. Я сглотнул комок в горле, не в силах обернуться, отвести взгляда от Окси, моей Окси. Моей живой жены. Она отпустила мой кулак, сперва прижав палец к губам, а потом сжав свой, грозя мне со строгим лицом, пусть и с заплаканными глазами. Вот же язва!

Сестра тянула меня за рукав, выгоняя из палаты. Ну да, разбудил раненую, режим нарушать принялся, как Козырев какой-нибудь! Что за пример вы подаёте выздоравливающим, товарищ доктор⁈ Эта мысль заставила улыбнуться широко, искренне, и та же самая улыбка отразилась на лице Оксаны. Я склонился и поцеловал её. Кажется, только сейчас поняв, что она и в самом деле жива. И совершенно точно будет здорова. Кивнув с благодарностью сестре, вышел из палаты, чувствуя спиной взгляд жены. И её любовь.

За дверью на табуретке сидел и смотрел на меня Коля, снова сжимая в руке нож. Хотя взгляд его был острее и ранил больнее.

Товарищ Дед нагрянул аккурат после обеда, который нам, как особам императорской крови, подали прямо в палату.

Одного генерала-лейтенанта «кормил» майор, один из тех адъютантов, что ворвались тогда в оперблок, портя нам рабочую обстановку. У него работали обе руки, в отличие от капитана, который стоял чуть позади. Судя по запаху, чувствовавшемуся очень ярко, наверное, потому что доступных чувств стало на одно меньше, товарищ замкомфронта лакомился перетёртым отварным мясом, разведённым в наваристом бульоне. Продовольствие поступало в него через шланг из большого шприца, который майор наполнял уже в третий раз из чугунной латки-утятницы, завёрнутой в одеяло. Здоров был пожрать товарищ генерал-лейтенант.

Сероглазый командарм, впрочем, не отставал, орудуя левой рукой без привычки, но с энтузиазмом. У него было картофельное пюре, кажется, со шкварочками, и паровые котлеты. И непременный компот, на который я теперь, наверное, до конца жизни буду смотреть с недоверием.

Надо мной возвышалась скорбным изваянием товарищ Плетнёва, с какой-то радости решившая лично принять участие в питании отдельно взятого контуженного хирурга. За её появлением в палате Филипп Афанасьевич наблюдал с неожиданной для генерала смесью восторга и уважения — всё-таки дамы подобных гренадёрских статей попадались нечасто. Кажется, даже единственный правый глаз товарища Костенко, не перекрытый полосами бинтов выглядел заинтересованно. Я молча рубал, что дали, хмуро косясь на Зину, застывшую над душой, сложив привычно руки, поджав губы и сделав брови домиком. Как на поминках, честное слово. До того времени, пока она не склонилась забрать посуду. И не всучила мне бумажку, сложенную вчетверо, с видом революционера-подпольщика. Я вскинул глаза. Она прикрыла свои, чуть выпятив губу. Наверное, это значило: «От неё, ага, ёксель-моксель». Бумажка тут же перекочевала в карман пижамы, а приход Зинаиды сделался объяснимым — за полным профилем, а тем более анфасом товарища Плетнёвой можно было не только личную переписку в тайне сохранить. Наш бывший тракторный холодильник ХТЗ-120 за ней тоже притаился бы без проблем.

Удостоверившись, что письмо нашло адресата, Зина выпрямилась. Судя по размаху рта и напряжённым венам на шее — не молча. Досадливая гримаса командарма это подтвердила — видимо, он не любил или не привык, когда кто-то орал громче него, будучи ниже по званию. Вот в этот-то момент и заглянул Андрей Ильич.

Он явно что-то говорил, но я по-прежнему ничего и никого, кроме здоровенного комарика с фонариком и бормашиной не слышал. Зинаида Ивановна засобиралась как-то быстро, со скоростью, свойственной кому-то значительно менее габаритному и, может, чуть помоложе. Но говорить я об этом, понятно, не стал, да и подумал-то как-то вскользь, исподволь. Никогда не любил обижать женщин, тем более правдой, тем более — таких, как она.

Товарищ Дед о чём-то перекинулся сперва с командармом, а потом и с замкомфронта, которого уже отсоединили от питания. Если я понимал правильно, беседа у них шла на чём-то вроде бинарного машинного кода, «ноль-один» — Березин что-то говорил, а изваяние генерала-лейтенанта (гипс, бинты, аппараты ЧКС-41) давало реакцию, поднимая пальцы, указательный или большой. Ну, судя по тому, что я знал об энкавэдэшных волкодавах, у них и немые соловьями пели, так что чему удивляться?

Закончив не то доклад, не то совещание, Березин подсел ко мне, вынимая давешнюю записную книжку. Ну, или такую же.

«Как думаешь, когда вернётся слух?»

Однако, ребусы начались. В будущем, может, медицина и развила успехи и достижения этих лет, но вот про контузию особой конкретики так и не получила. Я точно знал только одно: в любой момент можно было уйти в кому. И очень повезёт, если не с концами. Но его такой ответ вряд ли устроил бы.

— В прошлый раз дней через десять начал слышать, — стараясь контролировать количество и скорость выдыхаемого воздуха, ответил я.

Березин наклонился чуть ближе и моргнул, давая понять, что услышал. Наверное, в этот раз шёпот удался, или вышел тише, чем хотелось.

«Ни о чём не волнуйся, выздоравливай. Госпиталь под охраной».

Эх, Андрей Ильич, Андрей Ильич, да если б я только за сохранность госпиталя переживал… Но губы прошептали другое:

— Спасибо! Дайте ещё бумаги.

Он нахмурился, будто раздумывая, даже висок потёр, словно вместо простой просьбы я ему мигрень наколдовал, и застрочил в своей книжечке.

«Нагрузку придётся уменьшить, консультанты так велят. Можешь выходить на прогулки».

Щедро. Весь «четырёхсотый» пашет, как проклятый, а Ваня Николин сидит под облетевшим клёном на лавочке, кутаясь в тулуп, принимая солнечные и воздушные ванны? Хотя…

— А с Ненашевым и старшим Сухоруковым могу увидеться? По делу.

Он снова задумался. Не знай я, какой год на дворе — точно предположил бы, что чекист сейчас прослушивает в наушнике гарнитуры команды и рекомендации аналитиков из Центра. Но год был сорок первый. Тут Центром каждый был себе сам, а такие как он — в особенности.

«Выйди в коридор после тихого часа, в 17:00».

Ещё лучше. Почти как «приходи вчера». Откуда бы мне знать, который час? Мои-то подаренные им же часы раскололись о бордюр возле Дома Культуры, да так, что в операционной я сорвал с руки один ремешок с пустым корпусом — ни стрелок, ни стекла, ни шестерёнок-пружинок. У командарма мне, что ли, спрашивать регулярно, чтоб он на пальцах передавал? Или замкомфронта завести, как будильник, чтоб он в нужное время мне тоже чем-нибудь не загипсованным помахал? Тьфу ты, да что ж за мысли-то такие⁈ Видимо, черепно-мозговую травму не зря травмой называют. Нормальные так не шутят, права была Оксана, кругом права.

Но тут Дед удивил в который раз.

Он хлопнул себя по лбу и полез во внутренний карман. И извлёк оттуда часы! Те же самые, только не на ремешке, а на браслете, как бы не серебряном даже. Ну, не на платиновом же? Довольный произведённым эффектом, чекист положил их мне на одеяло.

Я взял, осмотрел. Точно, те же самые, и гравировка всё та же! Наверное, корпус кто-то из его орлов подобрал в операционной, а остальное потом часовщики доделали в рекордные сроки. Ну, по таким заказам таких людей по-другому и быть не могло. Вот только с привычным по книгам «приложить к уху, чтоб послушать, как тикают» ничего не вышло. Мои часы не удивили, потому что гудели точно так же, как и всё вокруг, внутри и снаружи головы. Досаду, появившуюся, наверное, на моём лице, Березин привычно отзеркалил.

«Заводили в восемь утра, велено раз в сутки теперь завод поддерживать» — написал он.

Да уж, в части «поддерживать заводы» его ведомство тоже точно было на высоте. Так управиться с промышленным изготовлением аппаратов остеосинтеза никому другому бы сроду не светило. А со старыми мастерами, с Кондратием Степанычем и Фёдором Пантелеичем я хотел поговорить о другом — о полицентрическом коленном суставе, новой ноге, которую задумывали уже давно. Но только о ней разговор завести я думал чуть позже, после того, как попрошу их сделать кое-что для себя. Ну, то есть не только для себя, конечно, но и для себя тоже.

— Спасибо большое, Андрей Ильич!

Он опять едва не вздрогнул. Но кивнул, вроде как «и вам не хворать». А потом повернулся вместе с табуреткой к остальным «жильцам». Я не знал, о чём они говорили. Я смотрел на часы, на секундную стрелку, и думал о том, что до выхода в коридор, которого ждал не меньше, чем вся страна — выхода Леонова в открытый космос, оставалось совсем немного, каких-то пару часов. И их можно будет провести с пользой — думая о том, как же организовать учебный процесс в будущей хирургической школе. В том, что она со дня на день будет построена, сомнений как-то не возникало. Не давали ни мастера здешние, ни тем более чекисты ни единого повода усомниться в их невероятных результативности и оперативности. Название, кстати, я придумал уже давно, как раз в тот самый день, когда Березин озадачил шуткой, где я лично клялся товарищу Сталину обучить сотню хирургов своим «фокусам».

С этими мыслями я отвернулся к стенке, не забыв широко и заразительно зевнуть. И заворочался под одеялом, вроде как устраиваясь удобнее. А на самом деле — доставая записку. Рискованное, конечно, мероприятие — читать тайную личную корреспонденцию, не имея слуха, но имея за спиной старого чекиста и двух генералов. Но для дважды контуженного — в самый раз. Для влюблённого — тем более.

«У меня всё хорошо. Знаю про Лиду. За Колей присмотрю. Не волнуйся и выздоравливай скорее».

Почерк был округлый, почти детский. Листочек, размером чуть больше спичечного коробка, оторванный от тетрадного, пах ландышами. Я сжал его в кулаке и прижал к губам. Жива. Она жива и будет здорова. Господи, как же мало надо, оказывается, для счастья!

— Уснул, что ли? — поинтересовался Андрей Ильич, не поворачивая головы.

— Вроде, да. Зевал уж больно заразительно, — ответил командарм, смотревший на спину молодого хирурга поверх плеча старого чекиста.

— Ну и хорошо, пусть спит. Мастера и подождать могут. У них там всё отлажено, по-военному работает, как часы, — Дед покосился назад. Николин, кажется, спал.

— Хорошо работает? — с интересом уточнил Ершаков.

— Не то слово. Плотники ноги делают и болванки для рук. Ну, не то, чтоб прям для рук, но если по локоть оторвало, а потом вдруг появляется возможность ложку держать, нож, топор там или молоток… — задумчиво почесал подбородок Березин. Сегодня он был небрит.

— А стрелять? — насторожился командарм.

— Наверное, можно и так придумать. Да только надо ли? — поднял глаза на него чекист. За спиной которого зашевелился и загудел негромко замкомфронта.

— Поясни, Андрей Ильич, — жестко велел сероглазый.

— Родина ведёт кровопролитные бои, Филипп Афанасьевич. Красноармейцы на передовой показывают чудеса героизма, невозможные подвиги совершают. Противостоят фашистской военной машине, подчас имея превосходство не в материально-техническом обеспечении, а исключительно на морально-волевых… — товарищ Дед говорил медленно, тяжело, но уверенно, так, будто не раз и не два думал об этом.

Командарм слушал молча, хмуро.

— И вот Родина начинает пополнять ряды инвалидами. Боевыми, обстрелянными, опытными, но… — Березин поморщился, словно у него сердце закололо. — Но однорукими. Моё личное мнение такое: таких лучше занимать работой в тылу. Заводы, что сейчас эвакуируются за Урал, будут нуждаться в опытных и проверенных товарищах. Которые проливали свою кровь, борясь с врагом. Которые понимают важность службы, знают цену каждому патрону и снаряду, не говоря уж о танках и самолётах. И слова «порядок», «дисциплина» и «коммунистическая ответственность» для них — не пустой звук.

— Они ни для кого не пустой звук, — едва ли не прорычал Ершаков. И мычание из жёлто-белого шара позади Андрея Ильича звучало похоже.

— Ты, Филипп Афанасьевич, человек опытный, долго и трудно воевавший. Я тебя за советскую власть агитировать не хочу и не буду, — майор госбезопасности отвечал командарму твёрдо и по-прежнему уверенно. И с прежней болью в голосе. — И про работу, мою и нашего наркомата, говорить тоже не буду. Но так скажу: есть элементы, которые спят и видят, как бы навредить. Своей Родине, которая напрягает все силы в борьбе. И борьба с такой мразью в тылу ничуть не менее важна, чем на поле боя. Они, поля те, у нас с тобой разные. Правила ведения боевых действий на них тоже разные. А вот война одна. И Родина одна.

Брови сероглазого разошлись чуть от переносицы, разгладив две глубоких, будто рубленных, вертикальных складки между ними. Спорить с сотрудниками НКВД, в особенности начальниками, опытными, матёрыми, он не любил. А с Березиным их слишком давно и слишком многое связывало, причём именно такое, о чём сейчас говорил Андрей Ильич. Война опять была на всех одна. Как и Родина. С койки товарища Костенко донёсся глубокий и тяжёлый вздох. Воздух прошёл сквозь бинты с шипением.

— Андрей Ильич, срочное! — влетевший Мальцев не начал с положенного «Разрешите обратиться к товарищу майору», сразу вручив Деду листок. Который тот едва не вырвал из его пальцев, обернувшись резко, по-змеиному.

— Областная? Да как же пропустили-то⁈. так, поступила… оперирована… осложнения… — он проговаривал некоторые слова вслух, будто помогая себе самому понять то, что было написано в записке. Или поверить в это.

— Ваня! Лиду нашли! — гаркнул вдруг товарищ Дед, да так, что дёрнулись оба генерала.